Спасибо. Прости.

Сколько людей живёт в этом мире, каждый из нас что-то жадно ищет в другом, и всё равно мы остаёмся такими же бесконечно далёкими, оторванными друг от друга

1 декабря. На улице давно кружились хлопья снега, занося город белым одеялом. Мороз крепчал, обжигая лицо даже через плотно завязанный шарф. Казалось, холод проникал во всё — даже в стены дома, где батареи отчаянно молчали. Хочется укутаться в плед с головой, спрятаться от этой стужи, но каждый раз, когда я пытался хоть на миллиметр сдвинуть одеяло, её тело прижималось ко мне снова. Она цеплялась за меня, как за спасение, и не отпускала. Говорят, тепло другого человека должно согревать. Но с ней я этого тепла не ощущал. Под одним одеялом было жарко, порой душно, но этот жар не проникал глубже кожи. Душа оставалась холодной, словно закрытой ледяным панцирем. Возможно, я эгоист, раз не мог испытывать с ней того, что она, казалось, испытывала ко мне. Она готова была ради меня горы свернуть, пожертвовать чем угодно. А я? Правильно ли это, быть таким? Тем более в отношениях, которые мы вроде как строили… Или пытались строить. Я даже не понял, как мы к этому всему пришли. Сначала всё было просто. Мы были друзьями, шутили, смеялись. Но теперь она лежала в моей постели, её голая кожа касалась моей, а на тумбочке валялись использованные презервативы, которые надо бы убрать, но почему-то руки не доходили. Была ли она мне дорога? Да, наверное. Готов ли я быть с ней в горе и радости? Возможно. Любил ли я её? Не знаю. Любовь… Понятие растяжимое. Она, как жевательная резинка. В начале всё кажется ярким, сочным, наполненным жизнью. Ты с жадностью вгрызаешься в этот вкус, хочешь выжать из него максимум, пока можешь. Но потом вкус теряется. Быстро, неожиданно. Вместо сладости остаётся лишь пустая масса, которую перемалываешь зубами, заполненная только твоей слюной. Что тогда делать? Кто-то продолжает жевать, не замечая, что вкус давно пропал. Кто-то лепит её под стол, запихивает обратно в обёртку, чтобы через время попробовать ещё раз, уже с привкусом бумаги. Кто-то покупает новую пачку в надежде вернуть ощущения. А кто-то вообще меняет жвачку на леденцы — они дольше держат вкус, растворяются медленно, оставляя приятное послевкусие. А кто-то решает, что сладкое больше не нужно. Я точно не знаю, к какой категории отношусь. Жевал ли я ту же старую жвачку? Ищу ли новую? Или уже не хочу пробовать ничего? Возможно, я просто остановился. Пока. Я не мог сказать, что Микаса мне не симпатична. Она была хорошей девушкой. Прекрасной. Искренней, доброй, заботливой. Однозначно заслуживала больше, чем имела на данный момент. Заслуживала тепла, любви, внимания — всего того, что я, к своему стыду, дать ей не мог. И я осознавал это с холодной ясностью, которая больше всего напоминала равнодушие. Нет, я не был равнодушен. Просто… принимал как факт. Испытывал ли я терзания совести? Безусловно. Но эти терзания были не настолько сильны, чтобы заставить меня сделать шаг, который она давно заслужила: поговорить с ней честно. Откровенно. Обо всём. Каждый раз, когда я собирался это сделать, что-то будто бы ломало меня изнутри. Хотел объяснить, что дело не в том, что она выбрала «не то» бельё. Не в том, что её голос вдруг стал для меня сравним с скрежетом вилки об тарелку. Хотел сказать, что дело даже не в ней. А в том, что я… не люблю её. Да, вот так просто. Дело не в какой-то драматической причине, не в том, что она делала что-то неправильно, — всё дело во мне. Но всякий раз, когда я подбирался к этим словам, у меня в горле возникал ком. Я замолкал. Прятался за собственное молчание. Почему? Да потому что трус. Тряпка. Безвольный идиот, который даже в собственных чувствах не может до конца разобраться. Но, возможно, она всё понимала сама. Понять было несложно: я менялся, и наше общение тоже. Она знала. Я уверен, она догадывалась. Но всё равно продолжала оставаться рядом. Почему? Может быть, верила, что всё ещё может измениться. Может быть, надеялась. Или, что ещё страшнее, просто принимала меня таким, какой я есть, со всеми моими страхами и недосказанностями. Когда мы стали жить вместе, я ожидал бытовых ссор, недопониманий — всё как у других. Но нет. Даже в быту она была удивительно терпеливой. Когда я приходил домой, уставший и раздражённый после дня, проведённого среди людей, которых я еле переносил, она ничего не требовала. Не лезла с разговорами. Просто была рядом. Спокойная. Теплая. Как будто знала, что мне это нужно. И вот за это я был ей особенно благодарен. За то, что она молчала, когда я не мог говорить. За то, что не давила, не упрекала. спасибо, Микаса. *** Я сам и не заметил, как из-за своих мыслей провалился в лёгкую дремоту. Как будто только прикрыл глаза, но уже что-то вырвало меня из этого полусна — тихий звон посуды доносился со стороны кухни. Сон держал меня крепко, как путы, и я с трудом разлепил глаза. Оказалось, что кто-то заботливо укрыл меня ещё одним пледом, а рядом поставил включённый обогреватель. Тепло от него медленно растекалось по телу, согревая даже самые замёрзшие пальцы ног. Спасибо, Микаса. Выбираться из постели совсем не хотелось. В голове сразу родилась мысль: А вдруг кто-то принесёт мне завтрак прямо сюда? Ну, разумеется, никто не принесёт. Не принцесса же я в конце концов. Вздохнув, я всё-таки заставил себя подняться. Надо было брать себя в руки и двигаться. Куда угодно. В кухне воздух был пропитан запахом свежих блинов, он будто обнимал меня мягкой пеленой, приглушая остатки сна. На столе меня ждала тарелка — одна из тех, которые она явно выбирала особенно тщательно. В углу столешницы, отдельно на другой тарелке, сиротливо лежали подгоревшие, перекошенные блины. Я даже усмехнулся про себя. Готов поспорить, что именно их она съест, пока я буду на работе. «Ну не выбрасывать же!» — её любимая фраза. У неё всегда так. — Приятного аппетита, Эрен, — её тихий голос прервал мои размышления. — Подожди пару минут, чайник закипит, и я кофе тебе заварю… молоко добавлять сегодня? — Нет. — Как.. спалось? Вот эти утренние вопросы, казалось бы, простые, но иногда они будто вгрызаются в тебя. Хотел ли я отвечать? Да не то чтобы. И не потому что она надоела. Просто потому что… потому что Микаса. И вообще, кто придумал разговаривать по утрам? Серьёзно, покажите мне этого гения! Я лично устрою ему блиц-опрос с каверзными вопросами. — Хорошо, — буркнул я в ответ и машинально отпил из чашки, которую она поставила передо мной. Тут же ошпарился. — Чёрт! Микаса, ну я же просил, не заливать такой кипяток! Я поморщился от боли. Язык жгло, как будто я только что влез в какую-то горячую кашу. Ну я же говорил! Говорил, не раз! — Прости, сейчас… молоко… Она тут же метнулась к холодильнику, А я сидел с мрачной физиономией, без малейшего желания разговаривать дальше. Казалось бы, мелочь. А уже настроение испорчено. Хотя, если честно, оно у меня вообще было? С ошпаренным языком, наспех завязанным галстуком и липким от утреннего поцелуя Микасы следом на щеке я мчался на работу, которую, ну, конечно же, «любил». Настолько «любил», что каждый раз, видя эти их лица — лица коллег — меня чуть ли не сводило судорогой. Нельзя было понять, это улыбка или оскал. Больше хотелось, чтобы это было начало паралича. Причём тотального. Ну или нет, не тотального: пусть останется правая рука и, хм, ещё кое-что для базового функционирования. Контроль за мочеиспусканием обязателен — не дай бог с этим что-то не так будет. Хотя, если что, Микаса уберёт. Она поймёт. От собственных мыслей я невольно фыркнул. Чёрт возьми, с утра в голове такое творится, будто я уже ветеран двадцатилетней войны. Всё это размышление в духе «парализуйте меня полностью» происходило в забитом транспорте, где каждое движение ощущалось как личное пространство, отобранное у кого-то другого. Позади, кажется, терся какой-то дед. Спереди бабушка, уцепившись за поручень, срывалась на неприятный тон: — Молодой человек, отойдите подальше, дышать нечем! А куда, простите, подальше? Двинешься хоть на сантиметр — коллективно раздавим какого-то подростка, который уже вжался в дверь, как хамелеон в кору. Стоять тут — всё равно, что быть в банке сардин. У каждого своё место, но все равно тесно. Я с облегчением выбрался из автобуса. Морозный воздух врезался в лёгкие так резко, что даже немного протрезвил от этих коматозных размышлений. Но ощущение ясности продлилось ровно до того момента, как я услышал голос, который тут же захотелось отключить, как ненужный фон. — Эрен! Эййй! По правую руку, в паре метров, ко мне бодро семенил Армин. Если Микаса — это опухоль, медленно сжимающая голову дома, то Армин был её аналогом на работе. Казалось, он только и ждал, чтобы вытеснить её и занять её место. — Давай быстро зайдём в кафетерий? Пока есть время.А то я совсем не выспался! Всю ночь. Но я его уже не слушал. Просто кивал машинально, издавая какие-то «угу» и «ага» под его непрекращающийся звонкий голос. Армин был как сверло. Не слишком громкий, не слишком резкий, но безостановочный. Постепенно, методично он будто пробивал мембрану где-то у меня в голове, добираясь до самых нервов. Наверное, он не такой уж плохой человек. Для других, может быть, он действительно приятный — целеустремлённый, жизнерадостный, трудолюбивый. Коллеги его хвалили. Кто-то даже, кажется, считал его вдохновением. А я, пока он трещал что-то очередное про недосып и планы на день, мечтал, чтобы с ним случилось что угодно. Сломанный голос. Простуда. Смерть родственников. Пусть хоть что-нибудь заставит его заткнуться хотя бы на неделю. Ну или на день. Лучше бы уволился вовсе. Продолжая выслушивать чужой монолог, я брёл рядом с коллегой, ссутулившись и отрешённо уткнувшись взглядом в мокрый асфальт. Где-то сбоку лился поток слов — весёлый, бодрый, беззаботный, словно говорил человек, у которого ни забот, ни реальных проблем не существовало. А в моей голове крутились совсем другие мысли. Столько всего надо сделать… отчёт, потом подписать бумаги… бумаги… ещё больше бумаги. Почему, чёрт возьми, всё это приходится делать мне? Будто в нашем отделе штат сотрудников настолько мелкий, что вся эта рутина сваливается исключительно на меня. А вокруг только эта мелкотня, которая щебечет и трещит, как стая воробьёв. Я хотел бы вмазать. Хотел бы размахнуться как следует, чтобы один удар — и челюсть вылетела к чёртовой матери. Хотел бы, но держался. *Как всегда. Как был терпилой, так и остаюсь по сей день. Народу ведь нужны такие герои, да? «Надёжные. Стабильные. Работящие.» Ага. Конечно. — Йегер, — раздался вдруг над самым ухом знакомый до отвращения голос. — Сегодня нужно провести несколько собеседований и занести бумаги с результатами мне в кабинет. Леви Аккерман. Наш генеральный директор. Мой персональный ночной кошмар, который умудрялся преследовать даже в те моменты, когда я думал, что могу расслабиться. И всё же, как же я «любил» этого человека. Настолько сильно, что всякий раз, когда я трахал Микасу, сжимая её бедра, перед внутренним взором всплывало его лицо. Лицо Леви. Я представлял, как оно менялось. Как его всегда идеально ровные черты начинали искажаться. Вот его губы кривятся, словно от какого-то невыносимого напряжения. Вот глаза, эти холодные, презрительные глаза, вдруг наполняются слезами, которые текут по его щекам, смешиваясь с соплями, падают на подбородок, скатываются вниз. И я видел, как цвет его лица меняется. Сначала это здоровая бледность, переходящая в болезненно-серый, а потом кожа медленно наливается синевой. Её оттенок странно завораживает. Губы темнеют, пальцы, что обычно так уверенно сжимают документы или раздают указания, начинают дрожать, царапая воздух в бессмысленных попытках схватить хоть что-то, чтобы удержаться за жизнь. Этот образ был… красив. Почти болезненно красив. В этом была своя извращённая эстетика. Я знал, что Микаса что-то шепчет, пытается дышать в унисон или стонет моё имя, но это было лишь фоном. В такие моменты я не был с ней, не был здесь. Я был там — рядом с ним. С Леви Аккерманом, который терял всё своё чёртово высокомерие под моей воображаемой рукой, сжимающей его шею. И каждый раз, достигая кульминации, я представлял, как он смотрит на меня. Его глаза. Не с ненавистью, нет. С осознанием. Он понимал, что это не я идиот, за которого он меня со всей уверенностью принимал, а он. Эти образы, возможно, спасали мне жизнь. В какой-то извращённой степени. Приносили ли они мне удовольствие? Однозначно. — Конечно, — выдавливаю я, не поднимая взгляда, утыкаясь носом в ноутбук, желание придушить этого человека становится всё сильнее. Именно его. Без посредников. 7 декабря. На улице жуткий шквал, ветки яростно стучат в стекло, словно хотят прорваться внутрь. Небо затянуто тяжелыми, угрожающими тучами, которые кажутся готовыми разразиться ливнем в любую секунду. Вставать не хочется. А когда, собственно говоря, хотелось? Когда вся жизнь напоминает один нескончаемый круговорот, похожий на воронку смывающейся воды в унитазе, из тех же событий, действий и мыслей, невольно закрадывается желание все закончить. Вскрыться. Просто чтобы узнать, что там, за гранью. Может, там меня ждет настоящая жизнь — красочная, насыщенная, та, которую я, наверное, заслуживаю. Ведь заслуживаю, правда? Но реальность неизменна. Встать с кровати. Поесть. Выйти на улицу. Работать. Работать, работать, работать. Вернуться домой. Поесть. Заняться с Микасой сексом. Лечь спать. И так — день за днем. Дома всё, как всегда, однообразно и предсказуемо. Очередной вечер, очередной монолог моей так называемой девушки о новом сериале, который, по её словам, мы обязательно должны посмотреть вместе. Я киваю, делаю вид, что слушаю, но в голове пустота. А потом, уже во время просмотра, выясняется, что она умудрилась посмотреть его заранее. Втихую. Зачем? Я понятия не имею. Язвительная мысль приходит сама собой: Микаса — удобная. Удобная подруга, которая всегда была рядом. Удобная девушка, которая к утру оставляет на столе разогретые полуфабрикаты или варит завтрак. Удобная женщина, которая терпеливо ждёт меня вечерами и соглашается на всё. Наверное, мне даже приятно. Чёрт возьми, удобно. Но иногда мне становится мерзко от осознания, что, кроме своего члена в её пизде по ночам и редких, вымученных комплиментов, я ничего ей дать не могу. Даже на большее внимание не способен. Иногда я думаю, что нам вообще не стоит быть вместе. Мы настолько разные, что я даже не знаю, что удерживает её рядом со мной. Микаса — умная, красивая, организованная. А я? Просто мудак без амбиций, который даже не пытается в ней разобраться. Не хочу, да и не могу. Мне даже лень бывает встать и сходить в туалет, но до утки дело всё же не дошло. Остатки гордости ещё цепляются за меня, крошечные, еле заметные, но есть. Хотя, зная её, она бы и это сделала. Принесла бы горшок, протёрла бы лоб, заботливо укрыла одеялом. Не потому, что я заслуживаю, а потому что она такая. А я? Даже спасибо иногда сказать забываю. как я когда то думал про Армина? разбить ему лицо и выбить челюсть из суставов? лучше бы всё это провели на мне. Потому что, черт возьми, я заслуживал этого. Заслуживал как никто другой. И всё же, почему этого не происходит? Почему я, тот самый, кто постоянно всё портит, кто ранит других своими словами и действиями, получаю совсем другое? Меня любят. Обо мне заботятся. Люди говорят, что я смешной, что с мной весело. И я не понимаю. Почему? Почему люди тянутся к мудакам? — Микаса… — позвал я её однажды, когда мы лежали на кровати пока я листал какой-то роман с пожелтевшими страницами, а её пальцы покоились на моей груди. Она дремала, дышала тихо и размеренно. — Почему ты меня любишь? Я задавал этот вопрос не впервые. И, честно говоря, даже не ожидал какого-то конкретного ответа. Каждый раз я получал что-то новое, что-то разное, и это подпитывало моё израненное эго. Ведь если не можешь понять, почему тебя любят, может, удастся хотя бы выудить что-то утешительное? Микаса пошевелилась, её тёплое дыхание коснулось моей шеи. Её голос был ещё сонным — Иногда… достаточно любить человека просто за то, что он есть. За эмоции, которые он вызывает… даже если они не всегда хорошие. Тебя я люблю просто так. Для этого не нужно искать причины. Да, в тебе есть черты, которые меня привлекают, есть то, что делает мне больно… Но всё равно люблю. Её взгляд был немного расфокусированным. А я продолжал скользить глазами по строкам книги, не смотря на неё. — А ты? Любишь меня? — спросила она, тихо, почти шёпотом. Я сдержанно кивнул. Ответить честно? Мне нечего было сказать. Не потому, что я её не любил. Скорее, потому что мои чувства казались какими-то неправильными, недостаточными. Я боялся обмануть её, прикрывшись красноречивыми фразами. Так проще. Молчаливое согласие — это способ избежать ненужных разговоров. Но она продолжила. Конечно, продолжила. — Точно? — её голос стал чуть твёрже, и я почувствовал, как её пальцы сжались у меня на груди. — Просто… я замечаю твою раздражительность. Ты часто злишься. И мне кажется, что мы могли бы это обсудить… — Да, люблю, — выдавил я из себя. В голосе не было тепла. Просто слова, выдавленные, чтобы поставить точку. Не знаю, какой это был раз — второй, третий? Может, четвёртый. Неважно. Я не был из тех, кто говорит это часто. Наверное, ей это тоже не нравилось. Её выводило из себя, что я так упрямо избегал искренних разговоров, что снова и снова наступал на одни и те же грабли. А ведь я обещал. Я клялся, что больше так не сделаю. Но она молчала. А если молчала — значит, всё нормально. Разве нет? *** Сегодня я должен был провести еще одно собеседование. Не знаю, почему такие вещи поручали именно мне. Кто вообще решил, что я подхожу для этого? Я ведь и общаться с людьми толком не умею. Умение наладить разговор так, чтобы раскрутить человека на откровенность, понять его личностные качества — это не про меня. Почему никто не мог меня заменить? Например, тот же Армин. Он, в отличие от меня, явно создан для таких вещей. Вежливый, внимательный, с ним всегда можно выстроить насыщенную и приятную беседу, если, конечно, есть желание. Но у меня этого желания не было. Зато я замечал, что у окружающих оно возникало. Почему же он так упорно лип к мне? И ведь, если подумать, именно я был назначен ответственным за его стажировку, когда он только к нам пришел. Может, именно поэтому он считал, что мы «нашли общий язык»? По его словам, конечно. Он явно был уверен, что может сойтись с кем угодно. Умел находить подход к людям — спору нет. Но почему, черт возьми, директор решил, что его кандидатура неподходящая для таких дел? Может, по причине каких-то личных причуд? Или просто чтобы досадить мне? Не знаю.А вот Ханджи… Это уже совершенно другая история. Честно говоря, даже не знаю, как выразить свое отношение к ней. Она была, безусловно, интересной личностью. Любила дурачиться, что нередко вводило окружающих в заблуждение, но дурой явно не была. Раз занимала такую высокую должность, значит, у нее были навыки, которые я никогда бы не освоил. И в какой-то мере я даже восхищался ею. Правда, только в профессиональном плане. Рассматривать её как женщину? Нет, это точно не про меня. Во-первых, она намного старше. Во-вторых, она всегда крутилась где-то рядом с директором. Директор. хотелось выдавить ему глаза, просто чтобы увидеть хоть одну искреннюю гримасу. Но я отвлекся. Так вот, Ханджи. Она действительно была интересным персонажем. Правда, её «история» казалась мне слишком сложной, и разбираться в ней было лень. Мои мысли прервал тихий стук в дверь. В кабинет вошла девушка. Орлиный нос, суровый взгляд — сразу стало ясно, что она из тех, кто не располагает к непринужденному общению. Взгляд у нее был ледяной, как у него. Но, конечно, по-своему. — Энни Леонхарт? — устало выдохнул я, чувствуя, как фамилия застревает на языке. Чья, интересно, была идея дать такую фамилию человеку? — Расскажите, почему вы выбрали нашу компанию для поиска работы. И началась череда стандартных вопросов. Перед глазами неприятно рябило. Чёртов текст не давался — буквы прыгали с одной строки на другую, сливались в бессмысленный хаос. Головная боль усиливалась, словно кто-то забавлялся, вбивая мне в виски невидимые гвозди. Новоиспечённую сотрудницу я отпустил как можно раньше, не желая тратить силы на разговоры. Вроде девушка толковая, справится. Повешу Армина на неё. Пусть отвяжется от меня наконец и займётся своей жизнью, а не моим существованием. Армин… Удивительный человек. Я завидовал ему. Завидовал его способности гореть своим делом, его искренней вере в то, что он меняет мир к лучшему. Этот огонь в глазах заставлял меня чувствовать себя ничтожеством. Наверное, мне просто хотелось быть таким же, как он. Хотя, Чем я хуже? У меня есть любящая девушка, стабильная работа, тёплая постель и горячая еда. Только вот с первыми двумя у нас не взаимность, а скорее привычка. «Увы,» — звучало как лейтмотив всей моей жизни. С этими мыслями я без стука вошёл в кабинет директора. Хотел быстро передать документы и исчезнуть, словно меня здесь никогда и не было. Захлопнуть дверь и больше не возвращаться. Вот бы эти бумаги оказались заявлением об уходе, а не отчётами по новому сотруднику. Но что-то меня держало. Может быть, этот взгляд? Холодный, пронизывающий, как зимний ветер, от которого ломит кости. Я ненавидел этот взгляд и в то же время мечтал видеть его каждое утро. Готов был променять тёплую кровать и домашние завтраки на один-единственный миг его внимания. На то, чтобы он посмотрел на меня и дал понять: «Я вижу тебя насквозь. Вижу, какой ты жалкий, какой ты мудак.» Парадоксально, но именно этого мне не хватало. Быть кем-то замеченным, без фильтров и иллюзий. Я подошёл к столу и молча бросил бумаги перед ним. — Документы касательно Леонхарт. Пока на испытательном сроке. Дальше работа за вами, — сухо бросил я, готовясь уйти. Директор поднял глаза, и его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем обычно. В комнате повисла тишина, такая тяжёлая, что казалась, воздух стал вязким. Я стоял, как будто под дулом пистолета, не зная, что делать с этим ощущением, что мне не хватает кислорода. — Йегер, Ты знаешь, что с таким лицом клиентов распугаешь. Ты когда-нибудь задумывался, как на тебя смотрят люди? Как на меня смотрят люди? Вечер 14 декабря. как на меня смотрят люди? что они обо мне думают? Я бы соврал, сказав, что меня это никогда не волновало. Конечно, иногда пролетали мысли: «Наверное, они меня идеализируют, строят из меня кого-то совершенного, а потом разочаровываются.» Классика. Но знаете что? Это ведь не моя проблема, правда? Я ведь никогда не пытался быть тем, кем не являюсь. Разве что на работе, когда натягивал на лицо такую искусственную улыбку, что казалось, у меня началась спазмолитическая атака лицевых мышц. И всё это ради того, чтобы начальство на минуту подумало: «О, Йегер, кажется, стал более приветливым!» Только иногда я забывал, что нужно строить из себя приличного гражданина. Вот в этом, пожалуй, вся загвоздка. Я зажал сигарету зубами, чиркнул зажигалкой, поджигая её прямо в кровати. В этот момент я ощущал себя художником, создающим шедевр из пепла, который, без сомнения, упадёт на чистейшее бельё, заботливо постеленное Микасой всего пару часов назад. Пепельница на груди? Ну да, она в теории должна была с этим справиться. Но меня это мало волнует. А её? Она поворчит, конечно, но всё равно приберёт. Любовь, понимаете ли. И всё же иногда мне кажется, что я эгоист. Тот ещё паразит, если честно. Сверхчеловек, чья главная цель на день — встать с кровати, заварить кофе себе и Микасе (если я уж совсем щедрый). Но вот вопрос: почему люди любят таких, как я? Тех, кто раз за разом оставляет их с пустыми руками. Почему они хотят верить, что во мне есть что-то хорошее, не затоптанное грязью? Ирония ведь в том, что мудаков любят. А добряков… ну, добряков называют лицемерами. Возьмём, например, Армина. Он постоянно берет на себя мою работу, пока я сваливаю на очередной перекур. Это что, доброта? Или дурость? А Саша? Эта простушка, которая всегда делится со мной своей едой из судочка. Почему? Может, ей становится жаль смотреть на мою перекошенную от работы рожу? Забавно, как всё вокруг меня крутится, все так стараются, суетятся. И что в итоге? Я оставляю их с пустыми руками. Как всегда. *** Сжимая бёдра моей горячо «любимой» девушки, я вдалбливался в неё с такой силой, что её стоны становились всё громче и пронзительнее. Одно «но» — в них не было удовольствия. Не нужно быть гением, чтобы понять, что резкость движений, которые упирают член в шейку матки, доставляет скорее боль, чем наслаждение. Боль, от которой ей, скорее всего, будет сложно даже сидеть завтра. Но она молчала. Дурочка. Это ведь твоё здоровье, не моё. Если молчит — значит, всё устраивает. Раз она терпит, то зачем мне об этом думать? Я вообще не собирался долго зацикливаться на какой-то там вине, которую она иногда пыталась мне привить своим суровым взглядом. Вот только этот её взгляд… Нет, он никогда не мог сравниться с его. Глаза Микасы не умели осуждать так, как это делал он. В её взгляде не было этого ледяного презрения, от которого мне хотелось сжимать кулаки и бороться с соблазном просто вырвать глаза к чёртовой матери. Но самое странное было то, что подобные мысли почему-то возбуждали меня сильнее. Они заставляли мой член наливаться ещё большей твёрдостью, пока горячие стенки девушки словно пытались либо затянуть меня ещё глубже, либо выдавить наружу. Я снова представил лицо детектора. Представил, как оно морщится от боли, как напрягается, синеет, как он вот-вот задохнётся, а из его глаз потекут слёзы. И внутри что-то оборвалось — меня снова захлестнула волна возбуждения. Становилось только жарче. Моё дыхание сбилось, тело напряглось, а член будто стал твёрже. И в этот момент мои руки вновь потянулись к её шее. На её коже ещё виднелись следы от прошлых разов — синяки, пожелтевшие, но не исчезнувшие полностью. она, заметив это, машинально подняла руку, останавливая меня. Я усмехнулся, выдавливая из себя максимально обворожительный голос, каким, казалось бы, должен говорить примерный парень. — Микаса, побудь хорошей девочкой, ладно? Хотя бы сейчас… Её взгляд на мгновение потемнел, губы поджались. Но вместо того чтобы продолжать сопротивляться, она отвела глаза и повернула голову в сторону, обнажая свою шею. Почти послушная. Почти идеальная. Мои пальцы сомкнулись на её коже, и в этот момент я снова увидел перед собой не её, а его. Леви. Нет, я не пидор, давайте не будем об этом. Он просто меня бесит. Я чувствовал, как мои пальцы всё сильнее сжимают её шею, давят на кадык с такой силой, что ей, наверняка, уже не хватает воздуха. Я видел, как она хрипит, как пытается отворачивать взгляд, словно боясь встретиться со мной глазами. Ну что ты, Микаса? Думаешь, я не знаю, как тебе это нравится? Тебе нравится, когда я вот так, по-своему, уделяю тебе внимание. Когда я душу тебя своей любовью. Да? Ты довольна? Тогда скажи это вслух! Говори, как тебе нравится мой огонёк в глазах, когда я держу твою шею в своих руках. Или ты хочешь, чтобы я надавил сильнее? Чтобы в какой-то момент я случайно переломал тебе все трахеи, услышал хруст, и тебя тут же отпустило? Меня тоже. Правда, уже навсегда. Знаешь, порой я думаю, что если бы однажды не сдержался и сделал это, то испытал бы такой экстаз, что даже не сразу понял бы, что натворил. Но я же не псих, правда? Только немного. Только для тебя. «А если тебе нравится, то я как-нибудь свыкнусь.» Не ты ли мне это говорила? Так терпи, раз любишь. Терпи, раз так течёшь от моей власти над тобой. Член стал настолько твёрдым, что казалось, ещё чуть-чуть — и он пробьёт её насквозь. и хочу подметить, что я хоть и извращенец, но не пидор. Я никогда не взглянул бы на чужой член, не заставил бы делать минет, даже если бы готов был кончить, как чертов автомат с спермой вместо пуль. я смотрел на её лицо, на эти слёзы, что скатывались по щекам, на сжатые губы, и что-то внутри меня всё больше кипело. Леви. Его взгляд с этой вечной смесью осуждения и презрения. Может, я не столько злюсь, сколько… что? Что я к нему чувствую? Чёрт, это неважно. Не сейчас. — Чего ты молчишь? — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как моё сердце колотится от смеси возбуждения и раздражения. — Скажи мне, что ты обо мне думаешь?! Она попыталась что-то прошептать, но звук сорвался с её губ, как ломкая нота на сломанном инструменте. — Микаса, — резко сказал я, и она вздрогнула. Я схватил её лицо, сжав щёки так, что она не могла не смотреть мне в глаза. — Что ты обо мне думаешь, а? Скажи! Ты считаешь меня хорошим? Плохим? Нормальным? Её губы дрогнули, но она всё равно ничего не ответила. Вместо этого отвела взгляд в сторону, так, будто её решение молчать было самым громким ответом на мой вопрос. но мне этого хватило. *** Я лежал на кровати, разглядывая потолок, словно мог найти там ответы на все вопросы мира. Или хотя бы один: зачем я живу с этим вечным молчаливым укором в юбке? Сигарета медленно тлела в руке, а Микаса, моя любимая самоотверженная девушка, тихо стелила свежее пододеяльник. Да, конечно, попало пару капель. Презервативы — дерьмо, соскальзывают. Или это я дерьмо? Спорный момент. Она не говорила почти ничего. Голос у неё был хриплый, сорванный. Но я-то не изверг. После всего я даже поцеловал её в лоб. Заварил ей этот чёртов ромашковый чай, от которого так несёт травой, что блевать хочется. Но ей нравится, так что пусть. — Считай, это подарок на Новый год, — пробормотал я сквозь зубы, делая вид, что не жду благодарности. Она посмотрела на меня мимоходом, без всякой эмоции. Ну да, мне как всегда надо больше. Хотелось, чтобы она хоть улыбнулась, хоть что-то сказала. Но нет, молчит, будто её платят за это. Я выдохнул дым, не отрывая взгляда от экрана телефона. Листал что-то, пока не дошёл до контактов. Ну конечно, Леви. Моё личное раздражение, гордость и ненависть в одном лице. Что-то стукнуло в голову, и я открыл чат. Начал печатать одной рукой, наспех, как всегда. «Я думаю, что люди видят во мне полнейшего идиота.» — 22:36 Отправил. Идеальная ложка дёгтя в его идеальный вечер, если он вообще спит, как нормальные люди. Через несколько минут экран засветился. Одно короткое сообщение. «?» — 22:51 Я усмехнулся. Конечно, он ничего не понял. Что с него взять? 16 декабря. По идее, выходной. Звучит как мечта, да? Но, конечно же, реальность всегда найдёт способ плюнуть тебе в лицо. Кто-то не вышел на смену, и угадайте, кому пришлось разгребать это дерьмо? Тому самому несчастному человеку, который «согласен работать сверхурочно ради команды». Спасибо, Саша, ты буквально светоч добродетели. Хотя, если быть честным, я особо не жалуюсь — это хотя бы прибавка к зарплате. Деньги ведь пахнут лучше, чем дерьмо. Но знаете, что меня действительно беспокоит? Я всю ночь провёл в размышлениях о директоре. Нет, не о том, как его порадовать или впечатлить. Откровенно говоря, у меня какие-то заскоки насчёт Леви Аккермана. Такие, знаете, что как будто чуть выходят за рамки нормального. И давайте сразу проясним: я не собираюсь с этим вашим «ой, может, ты не такой уж гетеро?» Это не то, что вы думаете. Я не мечтаю о его члене, не хочу, чтобы он… вы поняли. Даже мысли о таком меня едва не выворачивают наизнанку. Нет, я хочу чего-то другого. Мне снится, как я ломаю его. Не физически, так морально, эмоционально, полностью. Я представляю, как его лицо, обычно такое невозмутимое, искажается в боли. Как его руки трясутся, а губы не могут выдавить ни слова, кроме бессвязных рыданий. Я хочу смотреть, как он падает на колени, захлёбывается в собственных слезах, как из него исчезает весь этот его напускной стоицизм. Я хочу быть причиной этого разрушения. Хочу стать богом, вершителем его маленького мира. Да, я хочу раздавить его яйца. Нет, буквально. Чтобы такие, как он, больше никогда не размножались. Чтобы он познал настоящую боль. Настолько сильную, что, оглядываясь назад, он благодарил бы судьбу за каждую мелочь, которую я оставил ему. Понимаете, это не ненависть. Это что-то большее. Это азарт. Это… удовлетворение от власти. И самое смешное? Я не могу перестать думать об этом, даже когда просыпаюсь. Будто где-то в глубине души я понимаю: я не главный. Но хочу быть. И, черт побери, рано или поздно, я им стану. *** На работе всё как обычно: серое, скучное, полное бессмысленного шума и движения. Впрочем, были свои мелкие радости, которые скрашивали это жалкое существование. Например, раскладывать пасьянс на ноутбуке под видом заполнения отчётов. Боже, это было лучше любой терапии. Есть что-то невероятно успокаивающее в том, чтобы двигать виртуальные карты туда-сюда, пока начальство и коллеги заняты своей бессмысленной беготнёй. Вот и сейчас я сидел, увлечённо перекладывая короли и тузы. Момент был почти идеальным, пока какой-то тихий стук в дверь не разорвал мою иллюзию покоя. — Заходи, — бросил я неохотно, не отрывая взгляда от экрана. Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Энни. — Йегер, — голос её был тихим, но всё равно умудрился резануть по ушам, — мне нужна помощь. Я наконец оторвался от ноутбука, пытаясь понять, чего ради она приперлась. Энтузиазма в её просьбе не было ни капли, но глаза выдавали: что-то ей всё-таки нужно. — А где Армин? — спросил я, приподняв бровь. — Ты ж вроде у него стажируешься. — Я сбежала от него, — сказала она, тяжело выдохнув. — Голова уже гудит от его болтовни. Постоянно что-то рассказывает, обсуждает… и ни слова по делу. — Ха! — не удержался я от короткого смешка. — Добро пожаловать в клуб. Если бы я знал, что он будет так выносить мозг, давно бы свалил отсюда. — Значит, вы мне поможете? — спросила она, глядя на меня с выражением усталости, смешанной с долей надежды. Я вздохнул и закрыл ноутбук, спрятав свой пасьянс. — Показывай, с чем ты там не справляешься. Только предупреждаю: если ты ожидаешь вдохновляющей лекции, то тебе лучше вернуться к Арлерту. Она лишь кивнула, явно не в восторге от моего тона, но и особо не сопротивляясь. Да, это будет длинный день. Но если я буду разбираться с её проблемами, может, хотя бы час-другой не придётся думать о собственных. Энни внимательно смотрела на меня, пока я объяснял, как заполнять эти проклятые документы. На удивление, она действительно слушала, а не делала вид, как большинство моих коллег. Её серьёзный взгляд чуть давил, но это было терпимо. Честно говоря, в её компании даже было приятно. Ни лишней болтовни, ни постоянного воркования о том, как у всех всё плохо. Просто сосредоточенность и редкие уточняющие вопросы. На мгновение мне даже показалось, что мы на одной волне. Нет, не в романтическом смысле — у меня достаточно головняка с Микасой. Просто наконец-то кто-то рядом не был навязчивым раздражителем. Хотя, чего уж там, в моём злоебучем окружении все умеют смотреть с осуждением, так что её взгляд не стал откровением. — Ну вот, — закончил я, откидываясь на спинку стула. — Всё просто. Главное — не перепутай графы, а то потом переделывать тебя заставят. Она кивнула, ничего не говоря, и я даже начал ощущать что-то вроде облегчения. И тут дверь в кабинет с грохотом распахивается. — Энни! — голос Армина ворвался, как ледяной дождь в затишье. Из наших ртов вырвался синхронный усталый вздох, будто репетировали заранее. — А, ты тут. — коллега выглядел немного нервным, но старался улыбаться. — Я тебя везде ищу. Я тяжело вздохнул и обернулся к девушке: — Ну, я объяснил, что смог. Дальше постарайся сама. Удачи с ним. она лишь кивнула, молча поднимаясь с места. Её лицо не выражало ни благодарности, ни раздражения. А я, опустив голову, вернулся к своему ноутбуку, размышляя, как бы поскорее снова открыть пасьянс, чтобы утопить всё это в карточной рутинизированной магии. *** — Ну вот ты представляешь, какая он скотина, а?! — мой язык заплетался, а голос был громче, чем того требовала обстановка. Бармен, давно потерявший интерес к моему монологу, вытирал стойку, украдкой закатывая глаза. Его выражение лица ясно говорило: «Когда же ты нажрёшься вусмерть, чтобы я смог наконец выставить тебя за дверь?» — Он даже трубку не берёт! Кретин… — я снова ткнул пальцем в экран телефона, повторяя набор номера. Механический голос, кажется, издевался надо мной. — Абонент временно недоступен, попробуйте позже… Ха, хитро придумал. Вначале ведь гудки шли! Неужели решил отключить телефон, чтобы не слышать моё божественное нытьё? Трус, Леви Аккерман! Это ведь он меня довёл до такого состояния! — Парень, может хватит выставлять всех виноватыми, а себя невинной овечкой? — голос бармена заставил меня оторваться от телефона и недоверчиво вскинуть брови. Он… серьёзно? Это он мне ещё указывать будет? — Серьёзно, — продолжал он, даже не удосужившись взглянуть на меня, продолжая протирать стакан. — Только и делаешь, что жалуешься. Как тебя только девушка терпит? Мне её искренне жаль. Жаль? Её? А меня ему не жаль? Я вообще-то страдаю от её бесконечной заботы! Это она ко мне приклеилась! Это она душит меня своей «любовью»! Она виновата в том, что я чувствую себя, как пёс на привязи! Моё лицо исказила смесь злости и оскорблённого достоинства. Я был готов выпалить в лицо этому знатоку чужих жизней всё, что думал, когда в кармане завибрировал телефон. Сердце болезненно сжалось от предвкушения. Это он! Это Леви Аккерман! Настал момент истины. Сейчас я скажу ему всё, что думаю! — Йегер, в чём причина… — ЧТОБ ВЫ СДОХЛИ, АККЕРМАН! — рявкнул я в трубку На том конце повисла тишина. Даже бармен замер, прекратив протирать стаканы. Мне казалось, что если прислушаться, можно было бы услышать, как этот коротышка стиснул зубы, сдерживая гнев. Ах, какая это была бы мелодия! — Очевидно, ты пьян, — наконец отозвался он ледяным тоном. — О, я пьян, — я хохотнул, приложив руку к сердцу. — Но знаете, кто в этом виноват? ВЫ, Аккерман! Вы довели меня до этого! — Вижу, ты всё ещё не научился контролировать свои эмоции. — В его тоне сквозило лёгкое раздражение, и это почему-то ещё больше меня разозлило. — Я?! — продолжил я. — Это вы, чёрт побери, виноваты в том, что я вообще пью! — Пьёшь ты из-за своей жизни, Йегер. А я тебе не нянька. Ты жалок, — выдохнул он и, не дожидаясь ответа, сбросил звонок. Я уставился на экран телефона, а затем на стакан перед собой. — Ну, в этом он прав, — пробормотал бармен, пожимая плечами. Эти слова настолько выбили меня из колеи, что я не сразу нашёл, что ответить. Зато бармен нашёл. — Может, вам лучше домой, а? — он кивнул на мой стакан. Телефон в руке горел, как раскалённый уголь, а голова гудела. я опрокинул последний глоток виски и хлопнул стакан на стойку. — Мне ещё налей. — Лучше воду, — ответил бармен, глядя на меня, как на потерянного. лучше мне вскрыться. 21 декабря. Я сидел на кухне, отвратительно сербая какой-то чай, который Микаса, кажется, выкопала из самых дальних закоулков наших шкафов. Вкус был такой, будто он пережил обе мировые войны и попытку третьей. Надо было бы сходить за кофе… но, как же лень. Микаса молчала уже который день. Игнорировала меня с упорством, достойным лучшего применения. На что обиделась? На то, что я в последний раз был с ней груб? Ну, извини, родная. Не могу же я вечно быть твоей безмолвной тенью, поддакивать на каждое слово и плясать под твою дудку. Иногда и ты должна уступать. Разве не так работает любовь? Телефон с того вечера в баре больше не вибрировал. Ни сообщений от начальства, ни от коллег. И, знаете, я не жаловался. После того, как по пьяни наговорил Леви… Боже, смотреть ему в глаза теперь? Я, впрочем, взял больничный. Легче было заболеть, чем думать, как смотреть в глаза Аккерману. Не то чтобы я боялся. Нет, страх — не то чувство. Скорее, неприятное ощущение где-то под рёбрами, будто вот-вот его глаза превратятся в лазеры, которые прожгут меня насквозь. Впрочем, где-то в глубине души я был готов и на это, если это сделает именно он. Но разве я признаю это даже самому себе? Никогда. После бара я и Микасе выдал целый монолог — тоже явно не из приятных. Видимо, это и было причиной её отношения сейчас. — Эрен, пожалуйста, успокойся… на нас же люди смотрят, — шептала она в тот вечер, аккуратно пытаясь вывести меня из бара под локоть. Я, конечно, послушным не был. Вырывался, чуть ли не огрызался, будто меня на поводке держат. — Какое же мудачье меня окружает! Начальство только и хочет, чтобы им жопы вылизывали! А я не такой! Идут все нахрен! — Конечно, только давай… на свежий воздух, — продолжала она, едва скрывая раздражение. На улице, у мусорного бака, всё, конечно, стало ещё хуже. Я толкнул её так, что она врезалась в ящик и рухнула на спину. Красный шарф, который я ей когда-то подарил, окунулся во что-то липкое и отвратительное. Ссанина? Отходы? Какая разница? но Она любила этот шарф. Никогда не снимала его. Глупо, конечно. — Ты такая же, как они! Тоже хочешь, чтобы я был каблуком, да?! — орал я, хватая её за волосы и притягивая к своему лицу. Её взгляд тогда… не был испуганным. Скорее разочарованным. Наверное, это выбило бы из равновесия любого, но не меня. В тот момент я плевал на всё. Стыдился ли я потом? Нет. Извинился ли? Нет. А вот ему я сразу написал короткое «Извините», пока не оказался в блоке. Теперь вот сижу. Чай мерзкий, кухня мертвая. А она ходит молча, как привидение. и виноват в этом только я, и никто другой. Вылив остатки этого мерзкого подобия чая в раковину, я, не особо торопясь, встал в проходе. Оттуда было видно, как Микаса сидит на кровати с угрюмым выражением лица, что-то лениво листая в телефоне. Иногда её взгляд соскальзывал на балкон, где сушился её несчастный шарф. Этот красный символ её терпения, который я так унизил. И, кажется, по её щеке всё же скатилась одинокая слеза. — Любимая моя, — начал я, и увидел, как она едва заметно вздрогнула. Я почти уверен, что у неё сжалось сердце от этих слов. Я ведь так называл её только тогда, когда действительно облажался. А облажаться я умел редко, но метко. — Хочешь, поговорим? Она подняла на меня взгляд, полный усталости и скрытого разочарования, но всё же медленно отложила телефон экраном вниз. Это маленькое движение, казалось, весило тонну. Я присел рядом с ней, чувствуя, как кровать слегка прогнулась подо мной. Сложив руки в замок и нервно поджав губы, я на секунду замолчал, обдумывая, стоит ли вообще затевать этот разговор. Рассказывать ей о том, что внутри меня вызывает это странное, мучительное чувство в отношении Аккермана? О моих непонятных мыслях? Или лучше закрыть рот и забыть? Она нарушила молчание первой. — Почему ты тогда… — Я не специально, — выпалил я, перебив её, словно на автомате. — Нет, специально! — голос её резко повысился, а взгляд обжёг меня, как кипяток. — Я был пьян, Микаса! — выкрикнул я в ответ, но тут же одёрнул себя, стараясь говорить тише. — Войди и в моё положение тоже. Она чуть подалась вперёд, и её голос зазвенел от злости — впервые я видел её такой. Раньше она всегда была тихой, спокойной, почти безмолвной. А сейчас она была почти другой женщиной. — Значит, не надо было напиваться в хламину, идиот! Это тебя не оправдывает! — её слова, словно ножи, разрезали воздух между нами. — Я была бы рада обсудить то, что тебя гложет, ты это знаешь. Но ты, как всегда, выбрал убежать от проблемы. Она не успела договорить. — Я думаю, я влюблён в своего директора. Комната замерла. Мне показалось, даже обогреватель перестал трещать, будто от осознания всей серьёзности момента. Я поднял глаза на Микасу и увидел, как её лицо менялось с каждой секундой. Сначала это была злость, потом разочарование, за ней шло непонимание, а после — что-то странное, будто даже жалость. Она молчала, но я знал, о чём она хочет спросить. «А чем я тебя не устраиваю?» Ответ был готов: всем, Микаса. Всем. Но я промолчал. — Хорошая шутка, Эрен, — наконец выдавила она. — Но… — Я не шучу. Мои слова повисли в воздухе, как топор, готовый в любой момент обрушиться на её голову. Её глаза широко раскрылись, она явно хотела что-то сказать, но не могла найти слов. Это было впервые. Она молчала, как и я. Она перевела свой отрешённый взгляд вниз, обдумывая всё, что хотелось сказать. Наверное, фильтровала слова, в отличие от меня. Я, как обычно, выбрасывал всё в лицо без раздумий. как глупый, эмоционально неустойчивый ребёнок. — Мне… мне подстричься, как он? — её голос дрогнул, но она продолжила, уже тише: — Какой одеколон он использует? Меня словно током прошибло. Что? Что ты, мать твою, вообще несёшь, Микаса? — Если я хоть так смогу тебе напомнить твоего нового любимого человека, то я готова… Мой мозг загорелся красной лампочкой, и я сорвался. — Так! Не было никакого старого, нового. Я не любил тебя, дура! И не собирался! И его, блять, тоже не люблю! — я сжал волосы на макушке, готовый выдрать их к чертям, оставив залысины, лишь бы выбросить из головы весь этот хаос. — Просто… в его компании я хоть что-то чувствую. Я зажмурил глаза, и уголки их тут же защипало от собирающихся солёных капель. Мне стало противно. Стыдно. Говорить это вслух было мучительно. Признавать, что единственное место, где я ощущал что-то большее, чем пустоту, — это работа, и всё из-за человека, который меня, скорее всего, ненавидит. Человека, который, будь у него возможность, уже завтра выкинет меня за дверь, как ненужный мусор. Её глаза, её лицо — я не мог на это смотреть. Она не заслужила всего этого. Но ведь сама виновата, да? Сама приклеилась ко мне, как неотрывный лейкопластырь. Наверное, так я пытался себя оправдать. Пожалуйста, скажите мне, что я прав. И вдруг я почувствовал лёгкое, почти неуловимое прикосновение к моей спине. Её рука. Она дрожала, пока очерчивала мой позвоночник, будто собираясь разломать его пополам, как сухую ветку. Но что-то останавливало её. К счастью или к сожалению, я не знал. — Я понимаю… ничего, переживём… Её голос дрожал, как струна, которую задели слишком сильно. В груди защемило уже у меня. Я знал, что мог бы построить с ней хоть какое-то будущее. У нас мог быть дом, дети, даже проклятая собака в клетчатом ошейнике. Но с ним? С Аккерманом? После всего, что я наговорил, он скорее выбросит меня из компании, чем посмотрит в мою сторону без презрения. Если он этого ещё не сделал. — Микаса… — я выдохнул её имя, чувствуя, как слёзы вот-вот прорвутся. — Не говори ничего, — она резко убрала руку, её лицо снова стало каменным. — Я просто… пойду спать. Она поднялась, медленно прошла мимо меня, даже не взглянув. Шарф на балконе всё ещё покачивался на ветру. я отвернулся, стирая ладонью предательские слёзы. Ведь в глубине души я знал — она переживёт. А я? *** 24 декабря. Я курил с такой интенсивностью, что уже через пару дней кашлял так, будто только что выиграл чемпионат по удушению пылью. Перегар от меня шёл такой, что, наверное, кошки на соседнем этаже писали заявления об эвакуации. Мы жили на четвёртом, а запах будто разносился уже с первого. Новый год уже был не за горами, А у меня — ни желания, ни денег, ни планов, только это ёлочное настроение из разряда «смотрите, как грустно светится гирлянда в углу». На работе я не появлялся уже неделю. Ещё пару дней, и моё отсутствие можно будет заносить в статистику исчезновений. А значит, денег за этот месяц я не увижу, зато увижу счета, штрафы и возможность работать сверхурочно, чтобы хотя бы частично это разгрести. Ну, или не увижу — можно ведь просто игнорировать сообщения с работы до конца жизни. Всё-таки шикарный план. Всё это осознание, конечно, вгоняло в депрессию. Надо было купить что-то для Микасы. И, возможно, для Армина. Если останется. Они ведь — самые близкие люди. Ну, хоть кто-то. Хотя, если вдуматься, это действительно печально. Как-то разочаровывающе, что самые близкие — это именно они. Смешно, правда? Особенно когда тебе 20 с хвостиком, а чувство благодарности не проталкивается через скепсис. На улице был полный трэш. Слякоть, дождь, ветер, который кажется специально в лицо. Отвратительно. Хотелось просто лечь, накрыться чем-то тяжёлым и не вылезать. Но я стоял у входа в офис. И тут я услышал его голос. Голос Арлерта. Такой сладкий, что, наверное, им можно было бы подкармливать медведей зимой. Он щебетал что-то про стажёрку, мол, она справляется с работой «на удивление» хорошо. Вот это, на удивление, прозвучало так, будто он реально ждал, что она будет пить чай и пялиться в стену. Потом ещё добавил, что она якобы спрашивала, где я пропадаю. как хорошо, что я дал номер, симку от которой давно посеял. И вот я вижу. Его. Директора. как только он заметил меня, выражение лица стало холоднее, чем декабрьская лужа. И что вы думаете? Пригласил меня в кабинет. Знаете, это чувство, когда звучит приглашение, а ты инстинктивно хочешь притвориться невидимым? Да, это оно. — Я так рад вас видеть, — начал я, уже не осознавая, что говорю. — Я хотел попросить, ну, может, вы сможете досрочно выдать мне зарплату? Мне надо.- — Ты уволен. Ну, с Новым годом, Эрен. Знаете, в тот момент я понял две вещи: первое — новогоднее чудо отменяется. И второе — из этой задницы мне теперь придётся выбираться самому. Нервный смешок сорвался с моих губ, и я мгновенно почувствовал, как во рту пересохло. Глаза забегали из угла в угол кабинета, словно я надеялся найти спасение в каком-нибудь плакате с корпоративным бредом. В конце концов, взгляд остановился на директоре, который смотрел на меня так, будто я — ошибка его карьеры. — Почему? — мой голос был наполнен фальшивой невинностью, словно я действительно не понимал. Словно это не я последние пару месяцев занимался пасьянсом, а отчёты чудесным образом заполнялись сами. Словно я не желал ему скорой смерти в один из особо пьяных вечеров. Причём *вне рабочего времени*, прошу заметить! Так что, будьте любезны, личные предрассудки оставьте за пределами офиса. — Йегер, не строй из себя обиженную мадонну, — он тяжело вздохнул и устало потер переносицу, словно я был главной причиной его бессонницы. — Коллектив жалуется. Отчёты не сдаёшь вовремя, ведёшь себя… неподобающим образом. Дальше я его уже не слушал. Кто-то жалуется? На меня? Да это же надо быть настоящей крысой, чтобы сначала в глаза улыбаться, а потом гадить за спиной. — Отчёты я сдаю в срок! Проверьте бумаги! — мой голос сорвался на протест, словно это могло спасти мою жалкую шкуру. — Йегер, я позволял вам говорить? — его голос был ледяным, почти гипнотизирующим. Прямо в душу. Повторите мне ещё раз, что мне можно, а что нельзя. — Я сам неоднократно видел, как вы играли в карты вместо работы. Разве это профессионально? Карты? Он следил за мной? Ну и сюрприз. Ещё скажет, что видел, как я в туалете «расслаблялся» с телефона. — Более того, отзывы ваших коллег не оставляют сомнений. — Он достал стопку бумаг и с грацией палача надел очки, готовясь меня разорвать. — «Постоянно хамит. Считает, что все ему что-то должны. Не выполняет элементарные задачи вовремя.» Это только из недавнего.Хотите ещё? меня искренне заинтересовали такие «отзывы». но мне ведь не разрешали говорить? так что пускай упивается счастьем, что смог заткнуть. –И знаете что? Долго я закрывал на это глаза, но всему есть предел. Пожалуйста, люди, которые бегают за мной с просьбой «прикрой меня перед начальством» или «подпиши тут, а я на обед.» Да пошли вы все к черту. Я опустил взгляд на пол, пытаясь удержаться от взрыва. Внутри всё кипело — хотелось выдать все проклятия мира, но даже это не могло бы передать того, что я чувствую. Пот стекал по виску, словно организм тоже пытался избавиться от этого накипевшего внутри ада. — Я вас ненавижу. — Голос мой прозвучал глухо, как будто я выплюнул этот кусок боли. А в голове невольно эхом: «Ненавижу так же сильно, как люблю». Но кому это надо? Решил прикусить язык. Леви смотрел на меня сверху вниз, как будто я школьник, который только что умудрился опозориться перед классом. Он вскинул бровь, сжав губы в тонкую линию. — И что? — Вопрос прозвучал так просто, так убийственно равнодушно, что мне захотелось провалиться под землю. А лучше — зарыться поглубже и не вылезать. Я сжал кулаки до боли, зубы скрипнули. «Будь у меня хоть капля сил, я бы стёр всё это в порошок. Или его. Или себя. Кто угодно, лишь бы прекратить это», — пронеслось в голове. Но я был слаб. Жалкий. И всё же, черт возьми, чего я ожидал? Что он, Леви Аккерман, вдруг разразится эмоциональной тирадой? Что начнёт кричать, брызгать слюной, оскорблять меня, желать, чтобы я убился? Или чтобы я исчез где-нибудь в подворотне и не мозолил ему глаза? Или, ещё хуже, бросится в мои объятия с драматическим «не говори так, ты же знаешь, как я тебя люблю»? Бред. Это какие-то сопливые книжки для девочек-подростков. Но Леви… Он не из тех. Мужик до мозга костей, с холодным взглядом, крепкими руками, и железным… ну, вы поняли. Он никогда бы не дал мне того, чего я так жаждал. И проблема не в нём. Это всё я, моя больная голова. Он смотрел на меня чуть дольше, чем нужно. Как будто пытался понять, что у меня за тараканы в голове. От этого взгляда по коже поползли мурашки. — Закончил? — его голос ровный, спокойный, но я почувствовал едва заметную нотку раздражения. Или это я себе придумал.– Можешь проваливать. И позови Арлерта, хотел сообщить ему о его повышении. Я захлопнул дверь, И пошёл в свой угол. Садясь за стол, думал только о том, как бы размазать лицо Армина об асфальт. Ну вот честно, каково ему, когда всё буквально с неба падает? Как вообще живётся с такой наглостью? "Чёртовы блондины", – выдохнул я в тишине кабинета. А ещё Аккерман... Этот уёбок с хроническим недотрахом, который портит жизнь всем подряд. Гадит и гадит, не переставая. Прямо в душу. Кто угодно мог написать эти мерзкие "отзывы" обо мне, но я всё равно был уверен: это его рук дело. Хотя... Может, я просто хотел верить, что меня окружают не такие гнилые люди, как я сам. Но главная проблема сейчас была не в этом. Где взять деньги на подарки? В первую очередь для Микасы. Потому что, как бы она на меня ни злилась, я был уверен: она всё равно что-то мне подарит. Пусть мелочь, но подарит. И сильно отставать от неё я не мог – тогда бы я стал даже не мудаком, а каким-то новым словом, ещё более мерзким и унизительным. Размышления прервал звонкий голос.И вот он входит. Блондинчик с этим своим смазливым личиком, сияющим, как у ангела с рекламы зубной пасты. – Эрен, ну что, как всё прошло? У тебя такая кислая мина – неужто зарплату урезали? Армин стоял в дверях с неизменной улыбкой, тараторил без остановки. Я почувствовал, как меня накрывает волной раздражения. Хотел бы сказать, чтобы он заткнулся, но чувство такта пока ещё держало меня в рамках приличия. – Тебя хотели видеть, – процедил я сквозь зубы. – Повышение у тебя нынче. Я видел, как его глаза вспыхнули от радости. Как он буквально засветился, словно ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку. А я отвернулся. Чтобы не увидеть его счастливого лица. Чтобы не расплакаться от досады. 31 декабря Последние дни, наверное, стоило провести иначе, но, честно, я уже не знал как. Пару дней назад я забрал все свои вещи с рабочего места. Смешно, конечно. Никто даже не сказал "прощай, Эрен", никто не пожелал "удачных праздников". Ничего. Только косые взгляды. Неужели за все время я и правда так всем надоел? Хотя нет, это не сюрприз. Подозревал, конечно, но старательно это игнорировал. А теперь оно вцепилось мне в горло так, что хоть кричи. Хотелось бы напоследок вылить на них всё: правду, злость, отчаяние. Пусть бы сидели с этими своими каменными лицами, а я смотрел, как их улыбки превращаются в кривые гримасы. Но даже это я не смог сделать. Мечта идиота, которая развалилась раньше, чем я успел открыть рот Собрал все, что осталось в квартире, — старый ноутбук, несколько пыльных книг, одежду, которую давно не носил. Вещи, когда-то дорогие, теперь казались ненужным хламом. Отнёс всё в ломбард. Мужик за стойкой мельком взглянул на мои пожитки и, видимо, решил, что я конченый. Даже не пытался предложить больше. Сумма оказалась небольшой, но её хватило, чтобы купить то украшение, о котором Микаса говорила последние пару месяцев. Как-то, между делом, она упомянула его, рассматривая витрину. Намёк был понят. После этого я вернулся домой и остался в тишине. Телефон давно молчал — не звонили, не писали. "Не переживай, Эрен, мы всё замнём в документах," — сказали они, словно делали мне одолжение. В момент, когда меня выставили за дверь, я понял: для них я не был человеком. Я был мусором. Она ушла в магазин. Коробочка с подарком стояла на столе. Я долго смотрел на неё, словно пытался понять, зачем вообще это сделал. Какой смысл? Мысли в голове бились, как мухи о стекло. Рука сама потянулась за листом бумаги. Нужно было что-то написать. И Я не помню, сколько времени провёл за столом. Может 10 минут, может полчаса. Но когда я поднялся, всё уже было готово. Ремень нашёлся в шкафу — старый, потрёпанный. Внутри меня не было страха, только усталость. Я закрепил его на люстре, сделал всё механически, будто это была обычная работа. Когда всё было готово, я поднялся на стул. На мгновение мне стало смешно: какой жалкий конец. И всё же это казалось единственным решением. Когда я прыгнул, первое, что почувствовал, был дикий жар в горле. Ремень впился в кожу. Руки сами схватились за петлю, дёргались, тянули её вверх. Казалось, что я смогу сорваться, вдохнуть хоть немного воздуха. Но горло уже сжалось, внутри всё пылало, а язык потихоньку начал проваливаться в глотку. Свет перед глазами начал тускнеть, но вместе с этим пришло что-то ещё. Мысли нахлынули волной: хочу жить. Хочу хотя бы раз обнять Микасу так, как она заслуживает. Устроиться на работу, доказать себе, что я могу. Перестать ненавидеть Аккермана, перестать ненавидеть всех вокруг. Тело дёрнулось ещё раз, отчаянно хватаясь за жизнь. Но уже было поздно. Микаса вернётся через несколько минут. Её голос будет звучать радостно, когда она войдёт в квартиру. Она позовёт меня помочь с пакетами. И, не дождавшись ответа, заглянет в спальню. Там она увидит коробочку с украшением на столе. И записку. "Спасибо. Прости."