Ruler of Luka's heart

Самым сильным воспоминанием Ивана был звездопад. Конечно, он бы не был таким особенным, не будь в тот момент рядом Тилля. Казалось, миллионы звезд летят из глубин космоса прямо на них, тысячи осколков взорвавшихся планет несутся, перегоняя кометы, и исчезают в других галактиках. Это было так превосходно. А ещё был превосходен Тилль в этом невероятном сиянии. Иван лишь в нем видел спасение. Лишь мысли о нем, любовь к нему заставляли его дышать, не сдаваться, пробиваться к победе, жить. Иван не знал человека прекраснее и в этом восхищении он, конечно, давно осознал, насколько тому безразличен. Тиллю вообще мало кто безразличен не был. Если точнее — всего один человек во всей вселенной, с волосами цвета сакуры и очаровательной улыбкой. Но Тилль, в отличие от Ивана, в своём безумном потоке чувств ещё отчаянно надеялся на взаимность. Глупо. Итак, Иван и Тилль — безнадёжно-безответно влюбленные, такие далёкие в своих привязанностях, но такие близкие в единственной проблеме их жизни — влюблённость не в того человека. Но в этой же проблеме отражался их смысл. Как инь и янь, как бы то ни было банально, существовавшие рядом, но порознь, в соотношении энергий друг друга и каждый день смиряющиеся со своей участью. Были они. И был ещё кое-кто. Лука — принц, идол, кумир миллионов. Он, казалось, одним своим видом мог покорить любого и любую, но письменное перечисление его преимуществ истощило бы запасы бумаги во вселенной. Так что не будем о них, — главное, чего о нем не знает никто, зарыто так глубоко, что, казалось, он сам иногда забывал о своей тайне, каждый день натягивая самовлюбленную маску, которая в рьяном пафосничестве рано или поздно приросла бы к его лицу окончательно. Но не приросла, ведь Лука, такой искренне иронизирующий над всем этим миром, однажды приоткрыл эту непробиваемую дверь безразличия к мирским проблемам и неуязвимости к огню, — приоткрыл так, что этого даже поняли. Скорее распахнул перед одним человеком, — и он не то что не вошёл (хотя это как посмотреть) — даже не осознал ее существование. Лука тоже был влюблен, тоже окончательно и бесповоротно, тоже не взаимно. Его тоже распирало от чувств, он готов был вырвать сердце из своей грудной клетки (а если понадобилось бы — то и из чужой) и вручить его объекту воздыхания, которому, конечно, это было вовсе не нужно. Конечно, он был влюблен в Ивана. Влюблен настолько, что делал всё, чтобы никто об этом не знал. Заталкивал свои чувства глубоко под шконку, на которой мирно спало его сердце, подрагивая в беззвучной тишине его непоколебимости. В этом и было одно из главных отличий Луки от Ивана и Тилля — Лука куда лучший актёр, чем они. Действительно, он был хорош собой. За это его любили фанаты и ненавидели коллеги — даже Иван, к его ночной печали и черной скорби. Лука любил его, возможно, даже сильнее себя, — но мог ли он что-то сделать, не разбив и не размазав об стенку этот идеальный, собранный по кирпичикам, образ? Мог. И сделал. В этом было второе главное отличие Луки от Ивана и Тилля — он ни за что не стал бы делать чего-то, если бы не был уверен на сто процентов, что не облажается. На плечо Ивана робко опускается рука. Он оборачивается, не особо заинтересованный в её хозяине, — это не мог быть Тилль, а значит, ему плевать. Он видит самодовольную ухмылку и горящий взгляд из под белоснежных ресниц, — был бы Иван не знаком с ним, точно бы повёлся на чары принца. — Всё воздыхаешь? — не говорит, — мурлычет, проплывает рядом и встает ровно напротив, чуть склоняя голову набок в немой иронии. "Всё воздыхаешь"? Что это вообще значит, черт подери? — Что ты от меня хочешь? — вместо ответа (да и какой вообще должен быть на это ответ?) спрашивает Иван в напускном безразличии. — Если пришёл покрасоваться, у меня нет на тебя времени. — Иван действительно шёл на репетицию, однако заглянул в гримерку, но, кажется, уже забыл, зачем. — Разве нужно время, чтобы посмотреть и восхититься? — улыбка Луки становится ещё шире и с каждой секундой раздражает Ивана всё сильнее. Он не видел Тилля несколько дней, а это значило, что настроение у него и так было ни к черту — образ Луки, маячивший перед глазами, только усиливал эту темную ауру вокруг его души. — Лука... — Иван тяжело вздыхает, отчаянно пытаясь вспомнить, зачем вообще сюда пришёл, — наличие блондинистого ублюдка, так плавно и грациозно приземляющегося на бархатный диван, совсем выбило его из колеи. — Зачем ты пришёл? Брови Луки приподнимаются, он перекидывает одну ногу через другую и упирается подбородком в тыльную часть ладони, продолжая выжигать взглядом клеймо на лице Ивана. — А ты? — Иван чуть напрягается и дышит глубже. Да неужели? — Это ведь не твоя гримерка, да? Ладони Ивана сжимаются в кулаки. Он цепенеет. Это опять произошло. — Хм-м... а чья же она? Дай-ка вспомнить... — Лука показушно берет себя за подбородок синими пальцами, в наигранной задумчивости смотря куда-то поверх Ивана. — Ах, точно! — он хлопает в ладоши, резко встает и почти вплотную подходит к Ивану, приближая свое лицо к его лицу. — Кого-то, чьё имя начинается на "Ти"... — Закрой свой ебаный рот. — Иван не повышает тон голоса, но сердце Луки все равно пропускает удар. Конечно, показать он это не мог, — не смел, не ему, никому. Иван иногда приходил сюда. Часто. Почти каждый день. Не то чтобы он шёл сюда нарочно сейчас — скорее по привычке. Конечно, он не маньяк, он не крал одежду Тилля и не делал здесь ничего странного, — просто стоял в тишине несколько минут, глубоко дыша, иногда проводил кончиками пальцев по столу, за которым сидел его возлюбленный, смотрел в его зеркало, представляя, что Тилль сейчас рядом, подходит к нему со спины, прислоняется, обвивает руками и они стоят так несколько минут или всю жизнь. Ладно, он немного маньяк. Иван знал, что Тилля здесь нет и не будет ещё долго. Знал и именно поэтому опять пришел. Побыть в месте, в котором каждая мелочь напоминает о нем — чтобы хотя бы так насладиться им. Лука вглядывается в лицо Ивана, и все его внутренности, кажется, переворачиваются от чувств. Лука считал Ивана единственным человеком, который красивее него. Он знал о влюблённости Ивана. Легче перечислить тех, кто о ней не знал, ведь это всего один человек — сам Тилль. Лука знал, что Иван приходит в его гримерку почти каждый день, ведь сам постоянно украдкой (да и в наглую) наблюдает за ним. В его голове давно созрел план действия — не по завоеванию его сердца, конечно (Лука себя не переоценивал), но по возбуждению интереса к своей персоне как минимум. Лука смотрит прямо в глаза Ивана из под белоснежных ресниц, вздернув подбородок, начиная свою игру, в которой он ведущий. — Знаешь, дорогой, я ведь могу помочь тебе, — он разворачивается, порхая по комнате в своём белоснежном одеянии, проводя рукой по мебели и предметам декора. Иван смотрит непонимающе. — Твой милый Тилль... — Лука секунду рассматривает себя в зеркале, затем разворачивается лицом к Ивану, — ведь никогда не ответит тебе. — Он присаживается на стол перед широким зеркалом, вновь принимая грациозную позу и смотря так слащаво-саркастично, что у Ивана сжимается сердце и подрагивают руки. — Тебе какое, блять, дело? — ему хочется раскромсать эту самодовольную рожу. Лука отлично умеет делать вид, что ему известно абсолютно всё в этом мире, и только он может решить любую твою проблему, — если встанешь на колени, разумеется. Иван стоять на коленях не привык, но уж очень хотел узнать, что он задумал. Всё-таки Лука действительно никогда не приходит просто так, от нечего делать — ему явно что-то нужно, и он сделает что угодно, — будет вилять хвостом, подмигивать, смотреть так блядски-завораживающе, что кровь забурлит в венах, начнёт играть с тобой в крокодила или покер на раздевание (причём второе ты предложишь сам) — сделает всё, но только не скажет прямо. А Иван крайне нетерпелив в таких делах. Лука смотрит на него, кажется, уже вечность, неподвижно и неторопливо разглядывая его с ног до головы, прежде чем Иван взвывает про себя от непонимания и гнева. "Ладно, давай поиграем." Иван срывается с места и подходит к столу, на котором восседает принц. У Луки расширяются зрачки и подкашивается дыхание — всё, что он может позволить себе выплеснуть наружу из того шквала эмоций, что чуть не разрывает его изнутри в этот момент. Иван хотел сделать что-то ещё, но передумал. Лука это заметил и выдохнул — ещё бы чуть-чуть и... — Значит так, выродок, либо ты говоришь прямо, хули тебе надо, либо я ухожу и ты больше ко мне не приближаешься, — я в твои игры играть не намерен. — Лука бы покраснел, если бы чуть хуже скрывал свои чувства. Лицо Ивана так близко и выражает такую злобу, что Луке даже кажется, что не может безразличный к нему парень так на него реагировать. Но тут же вспоминает, насколько он хороший манипулятор и даже расстраивается в глубине души. — Есть у меня к тебе одно дело. — Начинает Лука невозмутимо. Так же невозмутимо он выпрямляется и раздвигает ноги, чтобы Иван оказался ровно между них, а его лицо стало ещё ближе. Иван цепенеет и краснеет от смущения. Он хочет отойти от Луки, но тот не дает ему это сделать, обхватывает его за талию одной ногой и притягивает обратно, еще ближе. — Ч.. что ты?.. — Переспи со мной. Лука делает максимально холодный и серьёзный взгляд, какой только может сделать. Словами не передать, насколько он желал этого на самом деле, — но он до конца будет делать вид, что эту просьбу (или приказ?) он высказал только лишь из примитивной похоти — и ничего больше, глубиннее, в этом нет. Конечно, есть. — Ты идиот? — Иван не знает, что ещё сказать. Он не понимает, как реагировать. Он уверен, что Лука шутит, стебется над его чувствами, пользуется положением, но никак не предлагает всерьёз. Да и зачем ему это? Какая ему выгода? Что он вообще от него хочет? Иван не замечает, что Лука все ещё слишком близко и слишком откровенно сидит — облокачиваясь руками позади себя и запрокинув голову, чтобы так же самодовольно разглядывать раскрасневшееся лицо Ивана. Ивана как током ударило. Он отскакивает от него, пытаясь переварить всю эту ситуацию. Её напряжение и неоднозначность выливалось в смятение и зарождающуюся панику Ивана. — Тс... всё вам нужно объяснять, — но вместо объяснения Лука плавно слетает со стола пушинкой, разворачивается лицом к зеркалу, подбирает первый попавшийся под руку карандаш и аккуратно, будто боясь повредить, подводит им глаза, украдкой поглядывая на отражение Ивана в зеркале. Иван вновь цепенеет. Нет, боже, не говорите, что он... Лука преображается на глазах. Он изменился за пару секунд. Иван уже видел это. Там, на сцене, Лука в точности копировал движения, действия, повадки, саму сущность другого, почти незнакомого ему человека. Он делал так не раз. Он превращался в другого человека за считанные секунды, и для Ивана, о боже, это было чем-то невероятным. Лука не останавливается на макияже. Он вновь плывет — нет, уже идет по комнате, раздражённо и целенаправленно — прямо к гитарной установке. Ему так нравилось в этот момент наблюдать целую палитру противоречий на лице Ивана — это был фейерверк из отрицания, смятения, непонимания, злости и, наконец, влюблённости, — он видел это и представлял, что Иван так смотрит на него. На него, а не того, кем он сейчас притворяется. Лука больше не ухмыляется, его грациозная плавность движений сменяется резкостью и нетерпением. Он хватает гитару со стойки, в его пальцах материализуется медиатор, и Лука с гордой хладнокровностью проводит им вверх-вниз по струнам. Иван не может отвести взгляд. Он растворяется в смешанности эмоций. В отличие от мыслей, эмоции у него хотя бы были, пусть он и не разбирает их. Завороженный игрой Луки — и музыкальной, и актерской, — Иван впервые в жизни хочет поцеловать кого-то, кроме Тилля. Хоть сейчас перед ним, очевидно, он уверен, был Тилль. Лука продолжает играть, — в первую очередь в свою игру. Он двигается резко и уверенно, как это делал бы Тилль. Он больше не улыбается, потому что Тилль улыбается только по одной причине. Он не смотрит на Ивана, потому что Тилль бы не смотрел. И он любит Ивана так, как Тилль никогда не любил. Иван подрывается с места, выхватывает гитару и отбрасывает её в сторону, обхватывает руками лицо Луки, нет, Тилля, его милого Тилля и всматривается несколько мучительно долгих для Луки секунд. Иван громко прерывисто дышит, переводя взгляд с одного глаза Луки на другой, и его прекрасные тёплые глаза превращаются в холодно-бирюзовые. Иван сжимает ладони на его лице, и как же Лука рад, что Иван сейчас видит Тилля, а не его, — он слишком близко, чтобы продолжать сдерживать чувства (все-таки и хороший актёр иногда даёт слабину), — Лука краснеет, а сердце с каждой секундой стучит громче и быстрее. Он сжимает запястья Ивана синими пальцами, а тот быстро сглатывает и приближается к лицу Луки настолько, что горячее дыхание обжигает его губы, и именно в этот момент Лука произносит почти шёпотом: — Я не он, Иван. Иван отстраняется, ведь для него это прозвучало как сигнал "стоп". Хоть он им и не был. — Я хочу, чтобы ты это понимал. — Я понимаю. — Иван произносит это твёрдо. Его чувства все ещё бушевали, но внешне он был гораздо спокойнее. Лука сделал вывод, что он не соврал. Затем они немного стоят в тишине, думая каждый о своём, и Лука произносит: — Что ж, всё-таки дико делать это прямо здесь, это будет неуважением с нашей стороны, — на лице Ивана отражается сначала осознание, а потом изумление. Он что, только понял, где они? — Так что, жду тебя вечером у меня. Луке вновь возвращается присущая только одному ему грация, и он проплывает мимо Ивана к выходу. Иван уже не видит Тилля. Он начинает разбираться в том, что конкретно чувствует: непонимание от того, как кто-то такой непохожий на его любимого человека стал резко настолько похожим и родным; трепет от того, что у него появилась возможность прикоснуться к тому, чего он искренне желал сколько себя помнил, пусть и ненастоящему; уважение и благодарность к Луке, который непонятно зачем устроил это шоу, и сделал его на миг счастливым; любовь. К Тиллю, разумеется, только к нему. Лука уже сжимает ручку двери, когда Иван окликает его: — Лука. — Он поворачивает голову. — Ты удивил меня, конечно, но я одного не пойму. Зачем тебе это? Лука разворачивается к нему всем телом и опять принимает этот дурацкий наигранный задумчивый вид. Иван закатывает глаза, уже понимая, что правдивого ответа он не получит, ведь Лука слишком крутой и выебистый, чтобы снисходить до правды в человеческих разговорах. Лука и правда соврал: — Хочу заняться сексом. В выборе между тобой, пришельцами и лузерами-фанатами, ты явно лидируешь, хоть пришельцы тебя и догоняют. — Лука вновь натягивает маску и выходит, хлопнув дверью и оставив Ивана обдумывать это фантомное соревнование за право стать секс-партнёром Луки. Лука соврал совсем не потому, что крутой и выебистый. Ну, может чуть-чуть поэтому.

***

Иван долго мнется возле комнаты Луки. Он несколько минут собирается с духом прежде, чем постучать. Он не понимает, правильно ли поступает. Не предаёт ли он сейчас себя? Свою любовь к Тиллю? Это точно нельзя назвать изменой, ведь они с Тиллем не вместе. Да и ведь он все время будет видеть только Тилля. Да ведь? Иван глубоко вздыхает. А какая разница? Вряд-ли они с Тиллем когда-то будут вместе. Почему он должен себе отказывать хотя бы в такой минимальной радости? Иван и так столько лет страдает от невзаимности, если Лука может дать ему эту малейшую иллюзию, почему он должен отказываться? Иван наконец собирается с духом, чтобы постучать. Но как только он подносит кулак к двери, она тут же перед ним распахивается, и его с силой затаскивают внутрь комнаты. — Долго думаешь. — Произносит голос в полумраке, пока Иван пытается сориентироваться в пространстве. Иван подмечает, что Лука бы скорее деликатно пропустил внутрь, наигранно улыбаясь и сверкая глазами. Занимательно, что он такой хороший актёр, а его фирменная улыбка всегда отдавала фальшью. Но Иван не знал, что этот момент Лука целиком и полностью контролировал, показывая миру именно ту версию себя, которая была выгодна ему. Ивана тащат к кровати и толкают на неё. Он приземляется на мягкий матрас, беспокойно наблюдая за Тиллем, что возвышается над ним. Он медленно тянется к пуговицам на домашней рубашке и расстегивает их одну за другой. Иван сглатывает и на секунду забывает как дышать. Комната горит неоновыми огнями, но Иван не всматривается в детали фона — он видит только Тилля, который маняще-возбуждающе разыгрывает перед ним полустриптиз. Видит сережки в ухе, складки под глазами, черные густые ресницы и, о боже, холодно-лазурные глаза, которые в этот раз действительно сверкают на его идеальном лице. Линзы. Иван вспоминает, что перед ним Лука, и говорит кому-то из них откровенно: — Ты так прекрасен. Лука улыбается, оголяя окончательно торс, но не сбрасывая рубашку. Он сам решает, к чему конкретно отнести этот комплимент — и решил, что подумает позже. Ивану же действительно трудно поверить, что Лука так постарался. И все ради того, чтобы воспользоваться им? Лука нависает над ним, ставит колено между его ног, чуть раздвигая их. Проводит пальцами по его шее, неторопливо выдыхая воздух вместе с сомнениями — в конце концов, он эту игру затеял, значит он в ней ведет. Иван сглатывает, когда Лука, а не Тилль, касается его кадыка и обволакивает шею ладонью. Лука заигрывается — позволяет себе чуть больше и уже тянется к таким желанным губам, обжигает их и почти облизывает кончиком языка, но в этот раз Иван прерывает момент: — Подожди, я... я не так... это представлял.. Лука выпрямляется. Мысли наполняют его голову — только бы не сделать ничего лишнего. Не дать и намека на его истинные чувства. Он слезает с Ивана и садится на край кровати, похлопывая рядом с собой, чуть более безразлично чем обычно вглядываясь в черно-красные глаза напротив — сейчас он должен сделать вид, что ему плевать, ведь по легенде Лука здесь только ради секса. Когда Иван присаживается рядом, устремляя взгляд куда-то сквозь пол, Лука кивает и делает жест рукой, обозначающий "я тебя слушаю". — Я, знаешь... блять, я так люблю его, ты же знаешь... — Лука демонстрирует раздраженное безразличие, но внутри ему становится так больно, что он вспоминает, из-за чего не предпринимал попытки добиться внимания и любви от Ивана. — Я понимаю, тебе нужен от меня только секс, но ты можешь... ты можешь притвориться им, но знаешь, чтобы... — Чтобы он любил тебя тоже? — взгляд Луки все ещё холоден, даже слишком для Луки, это могло бы его выдать, но Иван слишком напряжен и взволнован сейчас, а ещё, кажется, ненавидит себя за решение прийти, чтобы заметить, как много в Тилле на самом деле будет от Луки. Того, чего в Тилле не было никогда. Иван сжимает плед под собой. Он дрожит. Несколько раз грустно кивает и смотрит на Луку таким взглядом, что Лука, кажется, сейчас разорвется на части от того, какую марианскую впадину в душе Ивана этот взгляд отражает. — Я постараюсь, Иван, — он подмигивает и грустно улыбается, поглаживая Ивана по коленке. Стараться ему не придётся. Иван вновь видит Тилля. Его взгляд холодный, но зрачки расширяются с каждой секундой, что он смотрит на Ивана. Его руки перемещаются на плечи Ивана и Тилль пододвигается ближе, почти касается его лица, обжигает дыханием, невесомо трётся носом о щеку, проводит им до самого уха и шепчет: — Закрой глаза. Иван подчиняется. Он и так больше не видел Луку, но такое обострение ощущений заставляет бабочек прорываться из его живота наружу. Тилль зарывается руками в его волосы, Иван гладит его спину, всеми фибрами сливаясь с ним воедино. Тилль оставляет короткий поцелуй на губах. Внутри Ивана что-то взрывается и он сжимает его расстегнутую рубашку где-то в районе лопаток. Тилль проводит ладонью вверх по его бедру, вновь двигаясь ближе, и снова целует уже дольше, чувственнее, слаще. Иван расплывается от избытка чувств. Он уже совсем не думает, что целуется вовсе не с Тиллем. Он разрешает себе забыться на один вечер, представляя, что он, наконец-то, счастлив. По-настоящему счастлив. Если бы Лука был чуть слабее, он бы заплакал. Он, в отличие от Ивана, не может взять и забыть, что вообще-то он сейчас в роли. В роли, которая ему на самом деле так противна, но только благодаря ей он может хотя бы немного побыть с Иваном. Лука точно не счастлив сейчас, да и никогда он счастлив не был, но сейчас, в этот вечер, он все же с тем, кого так сильно любит. Иван углубляет поцелуй, проводит языком по губам Тилля, как бы спрашивая, можно ли его использовать. Тилль открывает рот и сам облизывает язык Ивана, обнимая его за плечи все крепче. Руки Ивана с его спины спускаются на бедра и он поглаживает их, иногда чуть сжимая. Иван разрывает поцелуй, чтобы они оба отдышались, и, упираясь лбом в висок Тилля, нежно шепчет: — Садись на меня. Лука, кажется, готов был сейчас сделать вообще что угодно для Ивана. Он перекидывает ногу через него и устраивается на его бёдрах, а Иван за талию притягивает его сильнее, прижимая, создавая такое трение, от которого у обоих пошли искры из глаз. Лука сам прижимается к его губам, потому что больше не в силах притворяться. Он пытается сосредоточиться на игре, но его слишком ведёт от Ивана. Если бы он сейчас попытался встать, он бы с грохотом рухнул на пол. Лука выгибается, вылизывает рот Ивана, трётся об его пах, лишь бы тот не открывал глаза. Не сейчас, когда Лука так не хочет быть кем-то другим. Он не видит себя, но знает, что покраснел так, как не краснел никогда в жизни, что дышит так прерывисто, а сердце его стучит так бешено, что нельзя оправдать такую реакцию обычным возбуждением. Вернее, можно было бы, но ведь Лука — это Лука, и он в два раза старше того возраста, в котором такая реакция на петтинг была бы приемлемой. Лука отстраняется, но только чтобы прижаться к шее Ивана, ведет мокрую дорожку из поцелуев к кадыку. Одной рукой он сжимает член Ивана через штаны и тот стонет имя Тилля ему в ухо. У Луки пробиваются слезы, но он не останавливается. Нельзя. Надо играть до конца. Иван перехватывает инициативу и кладёт Луку на спину, кажется, так нежно, будто он самое драгоценное, что есть в его жизни. Иван нависает сверху и уже сам расцеловывает шею Луки, который незаметно утирает выступающие слезы. Чтобы Иван не заподозрил, он тянется к его ширинке, расстегивает её и уже через белье сжимает член. Иван делает то же самое через домашние штаны Луки и отстраняется, чтобы посмотреть в его глаза. Лука быстро соображает, вновь становясь для него Тиллем. А затем за затылок затягивает Ивана в очередной долгий поцелуй, на этот раз сопровождающийся петтингом, из-за которого у них обоих сносит крышу. Иван вовсю блуждает руками по упругому оголенному телу под ним. Он никогда не трогал так Тилля, никогда не целовал его, никогда не обнимал его дольше, чем положено не самым близким друзьям. Иван был невероятно благодарен, и это чувство смешалось с чувством безграничной любви настолько, что Иван стал спускаться все ниже и ниже, расцеловывая грудь и живот Луки. Он был таким гладким, таким мягким, таким, казалось, идеальным во всем. Лука быстро подавляет панику. Это ничего. Ничего ведь? Иван приспускает его штаны. Конечно, он без белья, и его твердый член выскакивает из под резинки. Иван иногда поглядывает на лицо Луки, убеждаясь, что всё в порядке, но всё же погружается в себя каждый раз — каким бы Лука не был хорошим актёром, то, как видит Тилля Иван у себя в голове, не сможет повторить даже сам Тилль. Иван проводит рукой вверх-вниз по чужому члену, размазывая эякулят по всей длине. Он облизывает ладонь и смешивает небольшое количество слюны со смазкой, пока Тилль под ним горячо выдыхает и гладит его по волосам. "Иван," — звучит над его головой так похоже, что он поднимает полный надежды взгляд. Конечно, под ним лежит Тилль, краснея и смущаясь, гладит его щеку и смотрит так невинно, что Иван хочет снова его поцеловать. Но ведь он просил о другом. Иван одним языком облизывает головку, на что Тилль вздрагивает. Иван берет член в рот и двигается медленно, позволяя обоим привыкнуть к ощущениям и насладиться каждой секундой. Его язык совершает что-то невероятное, и Иван берет всю длину, постепенно наращивая темп. Тилль под ним глубоко дышит, положив руку на его затылок, совершенно не надавливая, зарываясь в черные волосы и оттягивая их в тихом наслаждении. Лука смотрит в потолок, задрав голову, и хочет плакать от переизбытка чувств. Единственный человек во вселенной, которого он любит больше себя, отсасывает ему так, будто любит так же в ответ. Лука выстанывает его имя, и Иван чуть не умирает от счастья, продолжая интенсивно двигаться. Луке приходится очень сдерживать себя, ведь он готов кончить от одного только вида Ивана. Нет, не конкретно сейчас, в этом процессе, а вообще каждый раз, когда его видит. Лука закусывает губу, сжимает его волосы и всеми силами старается не смотреть на Ивана. Потому что если он посмотрит в ответ — Лука точно кончит. Он отстраняет его от дела за подбородок, намекая, что он близок к концу. Иван кивает, вновь всматриваясь в прекрасные мятные глаза, и ложится рядом, завлекая того в очередной поцелуй и параллельно стягивая с себя штаны. Это был не первый минет в жизни Луки, но он был явно лучшим. Он не стал интересоваться, был ли он первым у Ивана — отчасти потому, что не хотел слышать ответ, отчасти потому, что это было совершенно не важно в контексте их отношений — Лука не смирился, но уже задумался в сторону того факта, что этот вечер у них никогда не повторится. Иван помогает ему освободиться от одежды. Конечно, Лука не мог скопировать такие личные вещи, как поведение в постели, но что-то ему подсказывало, что Тилль явно был девственником, значит не вёл бы себя так развратно, как мог бы вести Лука, если бы в нем видели сейчас только его и никого другого. Ну, или так себя оправдывал Лука, потому что на самом деле на протяжении всего процесса был неактивен из-за навязчивых мыслей, от которых давно бы следовало откреститься, хотя бы на этот вечер. Иван уже взял смазку, так любезно-ненавязчиво оставленную Лукой прямо на прикроватной тумбочке, и нанёс на пальцы. Он нависает сверху и Лука не поднимает взгляд, лишь прикрывает глаза и водит по его прекрасному телу руками. С каждой секундой их секс превращался в полную ложь — казалось, только эмоции в нем были настоящими, хоть и вызванные ложными действиями. Лука перехватывает руку Ивана, которая уже тянется к его заднице. Нет, вот сейчас он точно мог умереть. Он смотрит в пьяные черно-красные глаза, размазывая смазку с пальцев Ивана об свою ладонь. Иван не до конца понимает, что он делает, но с интересом ждет. Затем Лука переворачивается под Иваном, вставляя в себя синие пальцы и звучно выдыхая. У Ивана дух захватывает от этого зрелища, он на секунду замирает в непонимании что делать ему. Но затем сразу припадает поцелуями к спине Луки, покусывая и засасывая белоснежную мягкую кожу, пока тот растягивает себя, сжимая зубы. Иван очаровывается такой инициативе — Лука же просто устал притворяться. Пусть хотя бы его лицо не будет врать, а остальное — движения, голос, — подстроить легче. Иван сгибается над ним, целуя затылок и поглаживая спину. Когда Лука заканчивает растягиваться, вытаскивает пальцы, Иван тут же прижимает его лицом к подушке, и, облизывая его ушную раковину, прикладывается горячим членом к отверстию. Лука прерывисто дышит, уже не понимая, хочет ли этого на самом деле, но как только Иван входит, выгибается и стонет в подушку. Иван берет его за горло, приподнимает голову, проводит пальцем по губам, оглаживая спину и задницу второй рукой, и начинает медленно двигаться. Его мыльный взгляд все ещё не видит Луку — для него есть только Тилль, его милый Тилль, который, конечно же, ведет себя в постели точно так же. Лука вжимается в подушку — не от боли, а от неправильности ситуации. Нет, ему в самом деле приятно — даже слишком, настолько, что, кажется, он влюбляется в Ивана сильнее с каждой секундой. Но с каждой секундой ему становится больнее и тоскливее на душе от того, что никогда — никогда Иван не будет так нежно целовать его, так трепетно гладить его, так приятно трахать его. Для него есть только Тилль, фальшивый и совсем на него не похожий, но всё же Тилль. Иван ускоряется, интенсивнее вбиваясь в Луку всем своим естеством. Лука много раз представлял их близость. И она была такой же невероятной и горячей, как и наяву. Но было лишь одно явное отличие, осознание которого отравляло Луку изнутри — Иван стонал не его имя. Признавался в любви не ему. Всеми фибрами желал сделать так приятно, как никогда не было и уже не будет. Не ему. Иван перемещает руку со спины на член Луки, чтобы помочь ему кончить, хоть в этом нет нужды — Лука бы уже давно кончил от одного только прикосновения, но сдерживался. Он сжимает пальцами простынь так сильно, что они бы посинели ещё больше, если бы могли. Он плачет, и все ненарочные слезы тут же впитываются в подушку. Он так сильно хочет, чтобы это закончилось, так же, как и не хочет это заканчивать никогда. Иван совершенно неожиданно делает то, что Лука даже представить не мог — резко выходит и переворачивает его на спину. Ему стольких усилий стоило спрятать свои эмоции, что от Ивана это не ускользнуло и он в смятении остановился. — Нет! — Лука чуть не вскрикивает, сам насаживаясь на член, который с легкостью проскальзывает внутрь, от чего Лука стонет в фальшивой тиллевской улыбке. — Не останавливайся. Прошу. — И целует его ладонь, которую Иван секундой ранее приложил к его лицу. Ивана выбивает это из колеи, ведь образ Тилля чуть не улетучивается, но, к счастью для Луки, быстро возвращается. Лука вновь притягивает его к себе, глубоко и сладко целуя, обвивает его талию ногами, вжимаясь сильнее, а Иван вновь двигается в нем, нагоняя прежний темп. Лука стонет в поцелуй, выгибается навстречу Ивану и уже сам дрочит себе, заглушая мысли и перекрывая противные эмоции волной возбужденного экстаза. Он все-таки кончает, пачкая живот Ивана и свой. Иван заканчивает следом через несколько секунд и они, не переставая целоваться, ложатся рядом, пока не обращая внимания на загрязнения. Иван целует лоб Тилля, кончиками пальцев вытирая выступившие капли пота и прижимает к себе сильнее, перебирает светлые волосы и уже ни о чем не думает. Лука сдерживает слезы, обнимает Ивана в ответ и хочет раздробить себе голову, чтобы избавиться от болезненных мыслей. Через какое-то время Иван встает за салфетками, они молча вытираются, и Иван без особых уговоров остается у Луки на ночь. Лука уже давно не притворялся и не понимал, почему Иван всю ночь прижимался к его груди, почему обнимал так, будто в последний раз — из благодарности или симпатии, — это было не столь важно. Лука все равно уснул в слезах. А потом проснулся один.

***

Они не повторяли этот вечер никогда. Они даже о нем не разговаривали. Лука в привычном ему игривом безразличии вёл себя как обычно, Иван же стал ещё холоднее к Луке, и, кажется, ещё теплее к Тиллю. Лука не понял, когда это произошло. Он даже не понял, что произошло, и почему Иван с Тиллем в момент стали так близки. Сначала Лука заметил лёгкие прикосновения, которые, конечно, не заметил бы ни один другой человек. И если Иван и до этого каждый день прикасался к Тиллю так, чтобы не успеть ему надоесть, то сам Тилль к нему не прикасался никогда. Но что-то случилось. Тилль начал улыбаться. Не то чтобы он никогда это не делал, но никогда не улыбался так кому-то, кроме той самой. Тилль начал его трогать. Обнимать крепче, убирать ворсинки с одежды, класть голову на его плечо и приближать лицо к его шее настолько, что Луке хотелось разорвать его на части. Лука украдкой наблюдал за ними из под своих пушистых белых ресниц, внешне безразличный, лишь с толикой интереса. Внутри у него взрывались планеты и рушились империи. Укол ревности ощущался как разрыв артерии, ненависть к Тиллю накрыла его ледяной волной с такой силой, что Лука не выдержал и позволил себе неосторожность спросить. — Иван. — Он стоит ровно, вновь улыбаясь и чуть наклоняя голову. Иван шёл рядом с Тиллем и медленно обернулся на знакомый голос в немом вопросе. — Можно тебя? Лука не упускает обеспокоенность во взгляде Тилля. Его сердце вновь сжимается. Иван кивает, обращаясь к своему возлюбленному: — Я догоню тебя. Тилль в недоверчивости жмет плечами и уходит. То ли он просто питал глубокую неприязнь к Луке, то ли испытывал что-то большее к Ивану и не хотел его отпускать с привлекательным фальшивым мужиком. Лука обманул себя, что не знает ответ, чтобы не умереть прямо здесь. Они отошли с Иваном в сторону и встали под лестницей в полумраке. Иван облокотился о стену, упёрся в неё подошвой одной ноги и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что он готов слушать, хоть ему и не особо интересно. — Что между вами? — Лука указывает головой в сторону, куда ушёл Тилль. Иван поднимает брови в искреннем удивлении. Он правда не ожидал, что Лука спросит именно это — да и почему он вообще спросил? Что он знает? — Что ты знаешь? Лука усмехается. — Ничего, поэтому и спрашиваю, разве непонятно? — он мурлычет этот риторический вопрос, улыбаясь ещё шире, с трудом пытаясь не взорваться и не вывалить все чувства на Ивана. Это было бы бессмысленно, неловко и совершенно глупо. — Но почему... ты вообще спросил? — Мы так и будем общаться вопросами? — Ивана эта фраза заставляет улыбнуться одним уголком рта. И правда. — Мы... встречаемся, вроде как. — Внутри Луки что-то умирает. — А какая тебе разница? Лука пожимает плечами в игривом безразличии. Ему хочется выдрать свое сердце из груди и растоптать, чтобы оно не болело так сильно. — Тренирую свою наблюдательность. — Лука опускает взгляд и произносит последнюю в этой жизни искреннюю фразу. — Ему повезло... надеюсь, ты счастлив. Лука разворачивается и уходит, оставляя Ивана наедине со своими мыслями. Ему уже всё равно, что он подумает и какие сделает выводы. — Лука, подожди... Но Лука не останавливается. Поднимает вверх ладонь с синими пальцами, прощаясь с Иваном и своими глупыми надеждами на счастье.