Silentium

И вот они смотрели друг на друга, двое уставших мужчин, чей возраст уже шагнул в третий десяток, и не могли понять, как они оказались во всем этом дерьме. В детстве все было проще. Ни мысли о правильности, никаких стереотипов, только они и потребность друг в друге. Безусловная любовь, простая и чистая, какая бывает только в детстве. И крепкие объятия, ведь они друзья, братья, конечно они любят друг друга. А потом эта детская искренность затерлась, облупилась как краска фасада подростковой жизни. Внутренняя иерархия и категоричность детдомовцев обязала называть друзей друзьями. И никакой любви. Но они и не думали об этом. Мысль о поцелуе не была странной или противной, но определенно не вызывала особых эмоций. Они действительно просто как братья. Долго братская любовь не продлилась. Случайный поцелуй на выпускном, мокрый и отчаянный. Оба возбуждены, от напряжения тряслись коленки. Но воздух кончился, поцелуй разорвался. И Серый в ужасе убегает прочь. Олег стоит на месте, думая, что Серёже было неприятно, что это неправильно и лучше об этом забыть. Они же друзья. У Серого блестящее будущее, Олег должен его поддерживать, но по-братски. Так же правильно, верно? Кто бы знал. Оба не вспоминали больше об этом, сделав вид, что были пьяны, не выпив тогда ни капли. Серёжа думал, что помешает Олегу найти себя в жизни, обяжет быть рядом. Но Олег жалел, что не может найти причины быть всегда рядом с Сережей. Видно, ему это совсем не надо. Не нужен Олег. Невыносимо смотреть на Серого, такого яркого и особенного. Но не его. И никогда не будет его. Олег пытается. Правда старается не смотреть, не касаться дольше положенного. Но раз за разом проигрывает сам себе, незаметно следя за каждым жестом Разумовского. Как он держится увереннее, движения становятся острее, более хищными и грациозными. Как на дне радужки постепенно оседает здоровое чувство превосходства. Как он расцветает. И это так больно, когда смотришь прямо на солнце. Олег еле учится, отчисляется, и армия вполне логично маячит на горизонте. Серый не замечает. Он мало пересекается с Олегом, пропадает на лекциях и допоздна сидит за работой, всеми силами избегая его. Даже не сразу понимает, что Волков больше не учится и собирается в армию. На новость реагирует сжатыми до хруста кулаками и стиснутыми зубами. Молчит и стремительно покидает квартиру. На перроне Серый снова почему-то заводится, чуть ли не плачет в плечо Волкову. Но тот лишь сжимает чужую руку и обещает писать. И пишет. Сначала о срочной службе, потом о контракте. Серый всегда отвечал, но после того, как Олег подписал контракт, молчит несколько дней. В конце концов, отвечает: "Не вздумай помирать". А дальше все затирается. Смешивается с сирийскими песками, выжигается взрывами и смывается кровью умирающих товарищей. Смерть идёт за левым плечом, шагает в ногу и смеётся над Олегом, каждый раз как он твёрдой ладонью закрывает глаза очередному трупу. Олегу кажется, что он умер ещё на первом контракте. Почти не пишет Серёже, а тот почти не отвечает – даже не пытается встретиться, когда Волков оказывается на гражданке. Он ему больше не нужен – понимает Олег и подписывает новый контракт. Он следит за карьерой Серого, искренне радуясь его успеху. Но потом перестаёт. Мясорубка войны хоронит все цели и привязанности, превращая существование в вечную погоню за жизнью. В какой-то момент контракт становится негосударственным. В какой-то момент Волков теряет свою настоящую фамилию под ворохом чужих, убийства становятся не необходимостью, а выбором, и Олегу нравится. Нравится убивать за деньги, чувствовать власть в своих руках, осознавать, что его жизнь такая же хрупкая. Это дарило прекрасную дозу адреналина, сводило жизнь к простым приказам, позволяя не думать, не знать. Он не был в Петербурге уже давно, не смотрел новости – просто жил от задания до задания. И заказ, поступивший из родного города, был просто очередной работой: вытащить какого-то спятившего богача из психушки, вывезти заграницу, отчитаться о выполнении. Странно, что заплатять так много. И странно смотреть в голубые глаза напротив, так ярко сверкающие удивлением в этом белоснежном помещение. Но в следующую минуту они сужаются в раздражении, вырывая одежду из рук Олега. – Почему так долго?! – тон, знакомый по университетским годам, но острее, в голосе звенят незнакомые безумные нотки. Олег решает игнорировать. Работа есть работа. – Возникли небольшие накладки. Вертолёт уже подлетает, – ровный, механический голос, привыкший к коротким фразам и командам. Равнодушный взгляд и расслабленное лицо. Будто и не было всех этих лет в раскаленном песке и рук, запачканных кровью по самое горло, лет бессилия и пожирающей тоски. Незнакомцы, знающие друг о друге все. Олег намерено игнорировал все упоминания Разумовского, слышал только, что тот вдруг стал преступником, чуть ли не террористом. Усмехнулся ещё, бред же. Из них двоих Серый имел больше шансов быть нормальным. Видно, они оба спятили, возможно, это всегда было с ними. До Венеции добираются нескоро, сменяют множество документов и средств передвижения. Волков украдкой наблюдает за знакомым-незнакомым Сергеем, какими резкими стали движения, как часто он замирает, словно прислушиваясь к чему то. Как с больной одержимостью охотится на этого мента, как готовит свою гениальную месть, непонятно ради чего. Но Олег молчит. Молчит, когда едет в Петербург, чтобы забрать заложников, молчит, когда Серый защелкивает на нем ошейник, улыбаясь ему хитро, и шепчет: "Не беспокойся". Лишь едва заметно кивает, уверенный, что у его Сережи все под контролем. Осознание приходит поздно, когда он стоит в соседней от друзей Грома с такими же ошейниками клетке, а сам Гром – за шахматной доской. Замечает жидкое золото в глазах некогда лучшего друга, молчит, глядя на растекающийся по полу багрянец. Ему нечего сказать Серёже. Глупое "мне жаль" не пролезает в горле, застревает там же, где загорается чёртов индикатор. Ужас рождается не от близкой смерти, а от дула пистолета, направленного на него Сережей, поверх которого смотрели незнакомые золотистые глаза. Правила. Нет тут никаких правил, думает Олег, падая на пол. В этой игре не победить, проиграли оба. Мир чертовски быстро темнеет. К сожалению, он чувствует боль. Боль – первый признак того, что ты все-таки жив. Олегу чертовски не хотелось открывать глаза. Если откроет – придётся жить. В больнице невыносимо. Новости ему смотреть не дают, но состроив глазки, он все же выбивает из молоденькой медсестры главное. Разумовский жив. И Волков хотел бы злиться, ненавидеть его за то, что он сделал с его людьми, с ним. Но не мог. Жить с пятью дырками в теле – возможно, как оказалось. Жить с чувством любви к собственному убийце и предателю – уж лучше сдохнуть. Олег сбегает, едва раны кое-как затягиваются. Узнает о скором суде над Сергеем, ловит себя на том, что поднимает остатки связей, чтобы узнать больше. Не пытается больше сопротивляться. Хочет забрать Разумовского и не отпускать, пока не поймёт, какого хрена все это было. Почему это произошло. И когда. Он опоздал, глотая пыль от взрыва чужих бомб у зала суда. Незнакомые вертолёты унесли тело Разумовского в неизвестном направлении. Большая часть денег снова утекает на информацию, смешиваясь с жертвенной кровью информаторов. Наконец, хриплый от залитой бордовой жидкостью носоглотки голос указывает направление. Сибирь. Раньше Волков был своим в криминальных кругах, теперь он потерял все. Никто не хочет работать с безумцем, положившим свою команду на алтарь нестабильного маньяка. А он, как последний идиот, бросается в Сибирь – вытаскивать этого самого маньяка, и плевать, что болят раны на теле. Есть что то внутри, что то глубже сквозных пулевых отверстий, все ещё живое и не превращенное в решето. То, что произошло в Сибири, до сих пор кажется Олегу странным сном под медицинскими препаратами. Если бы не живой Разумовский за этой тяжёлой дверью, он бы и поверил в медикаментозный бред. Но тихие всхлипы и бесконечное "прости" давало понять, что Серёжа снова рядом. Понять бы, что с этим делать. Медленные шаги, дурацкий танец из приютских воспоминаний. Два шага вперёд, три назад, прыгнуть в сторону, повернуться и ткнуть локтем соседа. Сосед скрипит зубами от боли, а ты снова шепчешь извинения, простипростипрости. Иногда Олегу кажется, что не было никакого приюта. Что он всю жизнь был наемником. Вдыхал песок, глотал грязь и грел руки в чужой крови, смывал все это с себя и начинал сначала. А тут внезапно рядом Серёжа, уже взрослый, тоже с руками в крови. Все такой же красивый, как Олег помнит. Но очень потерянный. И Волков заново учится заботиться, снимает слой за слоем армейские привычки, пытается, но не может доверять. Сергей этого и не просит. Он вообще на себя мало похож. Вечно бойкий и знающий чего хочет, он был разбит. Олег много видел таких лиц – обреченных, не просто готовых к смерти, а страстно жаждущих её. Это сводило с ума. Все больше Олег понимал, что не может помочь. Они кружили вокруг друг друга, сохраняя чёткую дистанцию. Олег не доверял – Сергей запрещал доверять. Волков не знал, какими препаратами стоит лечить Серёжу. Он мало понимал, что именно написано в медицинской карте. Психиатры сменяли друг друга, некоторые умирали - несчастные случаи. Рубинштейну в каком-то смысле повезло – от него не было толку, он не лечил Серёжу как следует. Но жаль, что он отделался так легко. Они уезжают из России, находят лекарства, снова и снова ищут психиатров, чтобы Серёжа, окрепший и почти восстановившийся, убедился, что он только один в своей голове. Со временем это удаётся. Волков чувствует себя почти счастливым. Пока Сергей, одним солнечным утром не предлагает возродить Чумного Доктора. Олег, собирая немногочисленные вещи, думает о том, что эти года, прожитые заграницей, – лучшее время это жизни. Боится, что все изменится. Но Разумовский был прав – им мало того, что они имели здесь. Они хотят большего. Он хочет всё.

***

Дверь за Лерой хлопнула. Волков наконец-то расслабился и отключился. Рана на спине ужасно болела, но он слишком устал, чтобы обращать внимание. Серый разберётся. Просыпаться было тяжко. Ненароком вспоминались дни в больнице, когда он просыпался и засыпал с болью от пяти пулевых. Волков зашелся кашлем, с трудом потянулся за водой на тумбочке. Осмотрелся: Серого в комнате не было. Олегу бы отлежаться, но он не привык так, поэтому неспешно встает и подходит к зеркалу. Крестообразная рана на спине некрасиво раскроила татуировку волка. Слегка скривившись, Олег думает о том, что нужно будет поправить, как только закроются шрамы. Выходит на кухню, отмечая, что квартира пуста. Черт бы побрал Серёжу, шляется, где попало, даром, что самый разыскиваемый преступник. Варит кофе на двоих, параллельно жарит блинчики. Много думает о них. Он знает, что любит Серого, всегда знал. Но что насчёт Серёжи? Почему вчера помчался спасать, привлёк Леру, считай, рискуя всем, что у него есть здесь? Когда то они были друзьями, да куда, больше чем друзьями. Но с тех пор утекло много крови, всё засыпало песком Сирии, заворошило перьями идиотского бога, разбило пулями. Глупости. Но все же, почему? Вместо ответа щёлкнул дверной замок. Лёгкими шагами Сергей проходит на середину гостиной и замирает, заметив Олега у кухонного островка. В руках сжимает бумажный пакет. Волков слегка дёргает бровью, складывая руки на груди, следом морщится от тянущей боли. Серый нахмуривается, отводя глаза, пакет мнется ещё сильнее под белеющими пальцами. Олег давно не видел его таким напуганным, наверное, в одной из прошлых жизней, когда Серый сидел в подвале забытого дома в Сибири и бесконечно просил прощения. Олег обходит островок, чтобы встать напротив Серёжи. Тот наконец-то смотрит в ответ, но молчит, только глядит больными глазами. И вот они смотрят друг на друга, двое уставших мужчин, чей возраст уже шагнул в третий десяток, и не могут понять, как они оказались во всем этом дерьме. Когда Серый говорит, что виноват, Олег уже не слушает. Он давно все простил и давно смирился, что простит все, что Серёжа захочет с ним сделать. Лишь молча придвигается ближе и кладёт подбородок на чужое плечо. Они почти одного роста, удобно, думает Олег. Разумовский замолкает, мелко дышит, пакет падает на пол, и Волков чувствует, как руки невесомо обхватывают его за пояс, стараясь не касаться спины. Прикрывает глаза.

***

"Я думал, что ты бросил меня", – Разумовский говорит это в один из ленивых дней, когда не нужно никого убивать или тренировать Валеру. Фраза, брошенная с осторожностью подрывника, разбивает уютную тишину последнего часа. Волков напрягается, но ничего не отвечает, ждёт, что Серый ещё скажет. Но тот молчит, возвращая внимание к компьютеру, будто реплика была плодом больного воображения. Тогда Олег выпрямляется, садясь в кресле, и отвечает ему в тон: "Я думал, что не нужен тебе". Серёжа задумчиво смотрит в ответ, Волков же не отрывает взгляд от кулона в руках. Вскидывается, когда привитые инстинкты кричат об изменении в пространстве. Разумовский подходит и опускается на колени, что их лица были на одном уровне. Еле слышно выдыхает: – Я любил тебя. Олег до рези в глазах, не моргая, смотрит на такое красивое, возмужавшее лицо. Жаль, что волосы Серёжа отстриг. – Я тоже, - хрипит в ответ. Снова молчат. Глаза у Серого потухли, совсем как когда он умолял Олега убить его в Сибири. Тогда Олег осознает. Нельзя и дальше тащить это за собой, волочь как труп предателя, уже не нужный, но такой важный в своей памяти о невероятной боли. Шепчет: – Всегда любил. Серёжа улыбается грустной улыбкой, но говорит, не отрывая пронзительно голубых, как высокое чистое небо, глаз: – Я тоже, Олежа. И Олег понимает, что все: Сирия, армия, стаи воронья и шахматы, утопленные в крови, – были огромной их ошибкой. Общей, всепоглощающей ошибкой. Но они бы не стали теми людьми, которыми они являются, если бы не весь этот путь. Чушь, конечно, нет никакой судьбы, и они были такими всегда – жаждущими крови. Волкову нравится, что он имеет сейчас. И только что его жизнь стала ещё лучше. Они снова есть друг у друга – мужья-убийцы, как сказали бы некоторые. Пусть. Вряд ли остальные будут думать об этом при встрече со смертью.