Отражение

"Я бросаю вызов всем И своего я не помню лица Мир увидит, пусть увидит Как мы дойдём до конца!"

Король и Шут - Двое против всех

***

      Кабинет тонул в полумраке. Александр сидел за столом, вцепившись в перо так, будто хотел раздавить его в ладони. Чернила растекались по бумаге нервными, рваными всплесками эмоций, повторяя узор его мыслей — хаотичных, рваных.       «Инструкция светских очертаний» лежала раскрытой. Страница 27: «Если голод невыносим — выпей стакан ледяной воды с щепоткой соли. Обманет желудок на час».       Вообще, фраз, подобной написанной выше, было сильно больше. Какие-то были длиннее и сопровождались внутренними пометками, примечаниями, а иногда рецептами. Внутри было запечатлено так много мыслей, которые он за неимением достаточного количества времени старался выписывать короткими, хотя и крайне ёмкими фразами. И всё же, несмотря на их размер, каждая из них содержала невыносимо насыщенную сублимацию всех тех переживаний, которые день и ночь крутились в голове столицы. Словно смола, приставшая к зубам.       От такой концентрации грусти в каких-то нескольких предложениях хотелось выть и лезть на стену. Вцепиться пальцами в собственное тело, до боли раздирая кожу ногтями, стенать и плакать от того бездонного отчаяния, которое поглощало его, будто затягивая в болото. Забавно, правда? Санкт-Петербург, построенный на болоте, сам тонул в нём. Правда, не в том, где живут лягушки и пахнет тяжёлой сыростью, а в том, где он, цепляясь мыслями друг за друга, мог уйти в себя настолько глубоко, что не замечал никого вокруг. Хотя такие моменты, где он всецело отрывался от вселенной вокруг, утопая в своей собственной, у себя в голове, были редким явлением.       И сейчас, сидя в темноте, обдуваемый прохладным сентябрьским воздухом из открытого окна, он пролистывал свои заметки, особо даже не вчитываясь.                   Из «Инструкции светских очертаний»: (от 25.04.1819) Ледяная вода с солью Рецепт: 1 стакан ледяной воды + щепотка морской соли. Действие: Обманывает желудок на 1–2 часа. Примечание: «Сегодня выпил три стакана. Голова кружится, но на балу удалось стоять прямо. Графиня Шереметева спросила, не болен ли я. Ответил, что скорблю по погибшим на Кавказе. Ложь далась легче, чем глоток супа». (от 30.04.1819) Уксусная настойка Рецепт: 2 ст. л. яблочного уксуса + пол стакана воды. Действие: Вызывает тошноту, подавляет голод. Предупреждение: «После недели применения зубы стали желтеть. Пришлось добавить в инструкцию: «Полоскать рот красным вином после приёма». (от 16.06.1819) Курение ладана Метод: Вдыхать дым церковного ладана перед столовой. Эффект: Отбивает желание есть, хотя после может заболеть голова. Запись от 12 июля: «Михаил сегодня сказал, что я пахну храмом. Не знаю, был ли это упрёк». (от 15.03.1820) Утренний обман тела: Надеть корсет натощак, затянуть на 2 дюйма уже обычного. Результат: «Ребра болят, зато талия как у юнкера. На аудиенции зашатало. Пришлось сослаться на духоту». (от 04.04.1820) Ночные бдения: Не спать до 3 часов, работать при одной свече. Цель: «Усталость притупляет голод. К утру даже чай кажется лишним». Заметка: «Михаил иногда спрашивает про переработки. Стоит быть осторожнее». (от 01.05.1820) Танцы до изнеможения: Кружиться в вальсе без перерыва 6–7 композиций. Заметка: «Сегодня танцевал с женой Воронцова. Она приметила: «Александр, вы тоньше перьевца». Не знаю, комплимент ли это». (от 26.06.1820) Румяна из свёклы Рецепт: Сок свёклы + капля коньяка. Нанести на скулы. Эффект: «Щёки выглядят живыми, даже если сердце еле бьётся».       Лишь одного мимолётного взгляда на мелкую карандашную заметку в углу листа хватило чтобы выбить из Александра остатки сил: «Если инструкция раскрыта им— добавить в уксусный раствор цикуты». Он знал, что не умрет, даже если съест все эти растения на всём белом свете. Но мысль осознания от того, что написанное на этих листах станет кому-то известно каждый раз выбивала воздух из лёгких. Пришлось отставить эти думы и направиться к постели. Обычно Александр прятал свои записи особенно тщательно, но за последнюю неделю он вымотался настолько сильно, что имел неосторожность оставить их в кипах бумаг на столе. Пока он шёл до комнаты, ещё не знал, насколько злую шутку с ним сыграет такая оплошность буквально спустя сутки.

***

      Вечерняя тишина в кабинете была оглушающей. Александр застыл на пороге, его пальцы сжали дверную ручку так крепко, что костяшки побелели.       На столе лежал его дневник.       Раскрытый.       Он быстро узнал его. Бумага не самая свежая, исписанная резким почерком. Если не вглядываться, то можно было подумать, что это обыкновенная записная книжка. С зачеркиванием, пометками во всевозможных местах, мелкие рисунки… Но нет. Это были страницы, испещрённые признаниями, которые он никогда никому не показывал, теперь лежали под чужим взглядом.       — Кто?.. — голос сорвался в хриплый, сдавленный шёпот.       Камердинер, стоявший у стола, резко обернулся. Его лицо исказилось страхом и растерянностью.       — Ваша Превосходительство, я… Я просто убирал…       Но Александр уже не слышал его оправданий. Это было абсолютно неважно. В ушах гудело, как будто там разрывались барабаны. Бледный от ярости он шагнул вперед, схватил дневник, но было поздно. Кто-то уже видел его тайны, его слабости, его самое сокровенное.       Оглушительно громко он схлопнул страницы, переложил увесистый дневник в правую руку и с размаху вмазал им по затылку перепуганного до смерти камердинера.       — Вышел вон отсюда!       Дверь захлопнулась с грохотом. Он стоял один, сжимая в руках исповедь собственного безумия.       «Они знают. Они все теперь знают.»       Александр стоял в центре кабинета, сжимая в руках закрытый дневник. Обложка скрипела под его пальцами. Воздух стал густым и тяжёлым, как дым после пожара. Сердце сильно ударило в рёбра. Ладони вспотели, обложка прилипла к коже. В висках застучало: тук-тук-тук. В голове стало поразительно тихо. Первое время он был так напуган и сбит с толку, что рой бесконечных мыслей, полезных и не очень вмиг затих. Сначала могло даже показаться, что всё в норме и как только ступор спадёт, то станет легче. Но нет. Он осознал степень всего того глубинного ужаса как только попробовал сделать вдох. Горло мгновенно отозвалось сильной болью, словно по нему полоснули ножом изнутри.       — Дыши… — прошипел он себе, но трахея сжалась сильным нервным спазмом. Лёгкие горели, будто вместо воздуха он вдыхал пепел.       Дыхание стало частым и поверхностным, голова потяжелела и закружилась. От недоедания, переутомления, а в последнее время и от кислородного голодания ему стало совсем дурно. Грудная клетка вздымалась часто и бессистемно, как у загнанного зверя. Пальцы онемели, дневник выскользнул из рук и с глухим стуком рухнул на пол. Александр попытался шагнуть назад, но ноги стали ватными. Колени подкосились, и он осел на ковёр, вцепившись в его узор так, будто это могло удержать его от падения в бездну.       Зрение замутилось. Контуры мебели поплыли. Сетчатка выхватывала обрывки: блик на глобусе, дрожащую тень от занавески, пятно чернил на странице… Каждый предмет пульсировал в такт адреналину, разрывающему вены. Звуки ветра за окном, скрип своих суставов, треск догорающих свечей, отдавались в ушах гулким эхом, словно он находился на дне колодца. Безумные мысли сумасшедшей скоростью зароились, цепляясь за обрывки фраз из дневника. Внезапно он вспомнил строчку, написанную в бреду прошлой ночью: «Боюсь, что даже стены здесь знают, как я пуст». Ирония ударила острой иглой под рёбра. Теперь это знали не стены. Теперь одному Богу известно, как далеко разойдутся слухи о его безумии.       Он попытался встать, опираясь на край стола, но рука дрожала так сильно, что серебряный колокольчик для слуг с грохотом покатился на пол. Звон металла пронзил тишину, и Александр вздрогнул, как от выстрела. Тело скрутило новой волной спазмов — его начало мутить.       — Контроль… Нужен контроль… — хрипел он, вытирая губы рукавом. Но контроль растворился, как дым. Вместо него пришло острое, животное понимание: он обнажён. Его мысли, страхи, безумие — всё выставлено на свет, как труп на анатомическом столе. Кто читал? Камердинер? Или кто-то ещё? Может, уже передали императору? А вдруг Михаилу? Это было бы страшнее всего. Лишь бы он не видел и не знал.       Грудная клетка вздымалась птичьими взмахами, но кислород не достигал лёгких. Синеватые пальцы потянулись к горлу, рвя шёлковый галстук, душивший его. Ногти оставили красные полосы на коже. Накрахмаленный ворот неприятно врезался в кожу.       Грудная клетка сжалась ещё сильнее. Александр упал на бок, свернувшись калачиком. Пальцы впились в скальп, оттягивая пряди. «Сумасшедший… Они назовут тебя сумасшедшим…» — билось в висках.       Воздух в кабинет ворвался резким порывом, когда дверь распахнулась. Александр, сжавшийся на полу в комок дрожащих мышц, даже не услышал шагов. Только когда чьи-то теплые ладони мягко легли на его плечи, он вздрогнул.       — Саша… — голос Михаила прозвучал очень тихо, почти шёпотом — Я здесь.       Александр попытался отстраниться, но пальцы Михаила уже обвивали его запястья, осторожно отрывая ногти, впившиеся в кожу.       — Не… Не смотри… — прохрипел он, крепко зажмурив глаза. — Уходи…       Михаил не ответил. Он опустился на колени, игнорируя дорогой камзол, который теперь мялся на пыльном ковре. Его движения были выверенными, будто он сто раз репетировал этот момент. Одной рукой он прижал ладонь Александра к своей груди, где под тонкой рубашкой мерно стучало сердце, другой провел по его спине, выводя медленные круги.       — Дыши со мной, — приказал он, намеренно делая вдох громким и преувеличенно глубоким. — Четыре секунды вдох… Держи… Четыре выдох.       Александр замотал головой, пытаясь вырваться, но Михаил крепче прижал его к себе. Он чувствовал, как тело Александра постепенно расслабляется под его прикосновениями. И только сейчас Михаил ощутил как учащенное дыхание становится глубже. Он продолжал медленно считать и гладить взмокшую спину, пока Александр не начал дышать ровнее.       — Вот так, молодец, — тихо сказал Михаил, отпуская его руки. — Теперь ты можешь открыть глаза.       Александр медленно поднял веки, его взгляд был затуманенным, но уже не таким паническим. Михаил помог ему сесть, поддерживая за плечи.       — Ты как? — обеспокоенно спросил он, заглядывая в глаза Александра.       Тот кивнул, но его голос, невероятно тихий и хриплый, все еще дрожал:       — Спасибо…       — Твой камердинер так нёсся из твоей комнаты… Что произошло? — спросил Михаил, осторожно поглядывая в серые глаза перед собой. Александра передёрнуло, но уже более-менее спокойное сознание быстро сообразило полуправду.       — Он нашел то что ему нельзя было видеть. Просто личные записи.       Михаил не отводил взгляда. Его пальцы, всё ещё сжимавшие запястье Александра, дрогнули, не от страха, а от чего-то более сложного, словно в нем боролись десятки эмоций. В уголках губ мелькнула тень улыбки, но не насмешливой, а почти скорбной. Он. Знал. И Александр понял это по тому, как Михаил потянулся к дневнику, лежавшему на полу.       — Зачем ты пришёл? — Александр впился ногтями в ковёр. Голос сорвался в шипящий шёпот. — Чтобы посмеяться? Упиться тем, как я…       Михаил не отводил взгляда. Его пальцы, всё ещё лежавшие на запястье Александра, слегка сжались, но не больно, но так, чтобы вернуть тому связь с реальностью. В его глазах не было ни насмешки, ни ужаса, только глубокая, почти невыносимая грусть.       — Я не читал твой дневник, — проговорил он тихо, словно боясь разбить хрупкую тишину. — Но я подтвердил свои догадки.       Александр попытался отодвинуться, но лишь сильнее вжался в дерево за спиной. Бежать было некуда.       — Что… что ты знаешь? — голос сорвался на полуслове.       — Всё обрывки, но в сумме получается что многое. — он вздохнул и прямо посмотрел в глаза напротив — Ну я же не дурак, Саша. Я же видел, что что-то происходит с тобой, просто долгое время не знал, что именно. Видел, что ты подолгу задерживаешься в кабинете даже без надобности, что ты рассеянный ходишь. Знал и видел, просто… — он чуть виновато потупил взгляд и продолжил — Не смог я подойти. А теперь жалею. Жалею о том, чего можно было избежать и что можно было предотвратить. Я обязан был поговорить с тобой. Но не сделал этого.       Александр не верил своим ушам. Москва извинялся перед ним? Да, напрямую он не сказал «прости» или «извини», но весь его понурый вид говорил об этом. Александр опешил.       — Я не понимаю, почему ты извиняешься передо мной. Это было моё решение и ты никак не можешь быть виновным в моих мыслях и действиях.       — О, нет. Ещё как могу. — вдруг он посмотрел неожиданно серьёзно и прямо. — Если я знаю, что самый близкий мне человек так страдает из-за меня, разве я могу остаться в стороне?       Мир мгновенно опустел, а осознание словно придавило каменной плитой. Самый близкий человек? Он? Все чувства разом обострились. Вдруг он ощутил, как неприятно врезается в позвоночник угол ножки стола, как колется ворс ковра, и как же близко они сидят сейчас.       Каких-то жалких несколько секунд они сидели совершенно без движения в гнетущей тишине. Но как только мир оттаял, Александр подтянул к себе колени и опустил на них голову, обняв себя руками. Он практически не дрожал и лишь разрастающиеся мокрые пятна давали понять о том, что происходило. Едва успокоившееся сознание снова заволокло туманом.       — Саша, ты чего? — тревожно спросил Михаил, снова хватаясь за его плечи — Я сказал что-то не так?       Но он не ответил, а лишь разжал руки на своих ногах и резко обнял Московского, вцепившись в него мёртвой хваткой. Михаил замер, ощутив внезапную тяжесть в объятиях. Пальцы его, впившиеся в сукно камзола, дрожали, а дыхание, прерывистое и горячее, жгло шею через тонкую ткань сорочки.       — Саша… — начал он, но слова застряли в горле, уступив место тишине, что звенела между ними. Рука его, медленно поднявшись, замерла в воздухе, будто боясь нарушить хрупкость мгновения, и лишь затем опустилась на всклокоченные пряди. — Не извольте казнить себя, — прошептал Михаил, и голос его, обычно твёрдый и резкий, обрёл несвойственную мягкость. Пальцы неспешно водили по спине, выводя незримые письмена утешения меж лопаток. — Вам ли стыдиться слёз передо мной?       Но Александр лишь сильнее вжался в него.       — Вы полагаете, — продолжил Михаил, осторожно откинувшись, чтобы взглянуть в заплаканное лицо, — будто я, проводя часы в наблюдении за вашими переменами, остался слеп к тому, как душа ваша терзается? — Ладонь его, теплая и шершавая от верховой езды, прикоснулась к щеке, стирая следы влаги. — Когда вы задерживались в кабинете до петухов, как засыпали от усталости за столом или едва не упали с лошади на нашей прогулке.       Александр отвернулся, взгляд его утонул в трепетных бликах свечи, танцующих на позолоте рамы портрета Александра Первого.       — Чего же вы желаете? — вырвалось наконец, голос хриплый от слёз, но уже обретший крупицу твердости. — Унижений? Мольбы? Или, быть может…       — Истины, — перебил Михаил, — Которая давно зрела здесь, — он прижал ладонь к груди столицы, где под тонкой материей билось сердце, — коей я страшился, как мальчишка.       — Истина, — повторил он, и слово это, тяжёлое, упало между ними. — Вы хотите, чтобы я признался? В том, что я… — Голос сорвался, превратившись в хрип.       Михаил молчал. Его взгляд, смягчился. Он не давил, даже наоборот, давал время чтобы собраться с мыслями. Ожидание окупилось, и Александр наконец-то начал:       — …что я не справляюсь? — выдохнул Александр. Последнее слово далось ему особенно тяжко. Признаться в слабости собственному наставнику, а ныне и возлюбленному было до одури страшно и стыдно. Но сказать пришлось. Настало время поставить точку в этой череде лжи и полуправды. — Что я задыхаюсь в этих проклятых ритуалах? На меня всё так резко свалилось. Такая чудовищная ответственность за государство в войну… А войну с кем? С одной из сильнейших империй! Наполеон подчинил столько народов и стран, что и думать страшно. Он пошёл войной даже на Египет. А потом, после нескольких коалиций против Франции, после Тильзита, они через несколько лет пересекли Неман. За жалких два месяца они дошли до Бородино. А через две недели дошли до тебя! — Александр заговорил быстро и надрывно. Слова, мариновавшиеся в нём годами, разом хлынули наружу, и остановить этот поток не могло решительно ничто. — потом Фили, Москву сожгли, отступление французов, Березина, заграничные походы… А потом умер Михаил Кутузов, мы вошли в Париж.       — Но сейчас же всё хорошо — попробовал подбодрить Михаил — Российская Империя на первых позициях на международной арене и ты отлично справился.       — Но я так не считал тогда. Думал лишь о том, что не смог уберечь: Минск, Вильно, Смоленск, тебя в конце концов! Во мне столько мыслей вертелось, что я думал, умом тронусь.       Михаил слушал его, не перебивая, лишь слегка нахмурившись. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнуло глубокое понимание. Или сочувствие. Или, может быть, что-то ещё, что Александр не мог распознать.       — Всё это время я думал, что справляюсь, хотя так и было, — продолжал Александр, его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Но я понимаю, что, совладав с обязанностями столицы, я докатился до… этого. — он кивнул на дневник       Он говорил. Много. И каждое слово обнажало нервы, будто с живого сдирали кожу, обнажая кровавую пульсацию страхов, которые годами грызли его изнутри. Михаил слушал, не шелохнувшись, впитывая в себя эти откровения.       — Миша, мне ужасно тяжело об этом говорить, понимаешь? Я учился у тебя всему, но только не борьбе с собственным телом, и такую кашу заварил, что уж и не знаю, что мне остаётся делать…       — Ты болен духом времени, — тихо заключил Михаил. — Чума нашего века. Ты не первый, кто пытается затянуть корсет потуже, чтобы блистать на светской сцене.       — Зачем тогда молчал? — прошипел он, сжимая в кулаке ядовитую исповедь. — Наслаждался зрелищем? Как я…       — Боялся, — грубо перебил Михаил. Его пальцы вцепились в плечи Александра — Что одна фраза — и ты рассыплешься. Что сделаю всё только хуже. Я назвал тебя своим самым близким человеком не просто для красного словца, я действительно думаю так. Да, мы города и не умираем от подобных недугов, но какая, в сущности, разница? Мне небезразлично то, что будет с тобой. Позволь мне помочь тебе. — его взгляд был едва ли не умоляющим и обеспокоенным. Оба понимали, что именно в этот момент они становятся ближе, чем обычные друзья.       — Помоги мне… — тихонько пролепетал одними губами Александр              — С этого стоило начинать — с улыбкой произнёс Михаил, положив ладонь на чужую щёку.        Сперва они непрерывно смотрели друг другу в глаза, а после Московский подсел чуточку ближе и коснулся своими губами лба Александра. Так они и просидели до самых сумерек на полу в кабинете, постепенно, нелепо открываясь.       В сущности, когда ещё экс-столица и столица были так слабы друг перед другом? Один просит прощения, а другой просит о помощи.