Временное просветление

      В день, когда Эрит поддаётся своей слабости и признаётся Раму в чувствах, его привычный мир рушится, и он ещё даже не представляет, как это будет, но уже чувствует, что это будет плохо. Где-то в районе живота его внутренности скручивает липкая тревожность, дурное предчувствие, осознание, что это было ошибкой, что он это всё зря сделал.       В день, когда Эрит признаётся Раму, рушится та дружба, что связывала их столько лет. Рушится в ту секунду, когда Дубей выбирает лишь бросить ему вслед недовольный взгляд, но не сказать ни слова.       Хотя Тхакур не просит ответных чувств, не ждёт от друга ничего, он лишь хочет, чтобы они могли взаимодействовать как прежде. Тот, видимо, не хочет — прежде без повода не чуравшийся его компании, Рам теперь избегает Эрита.       Всё больше времени Дубей проводит с Деви. И, если честно, Тхакур как-то подозревал, что наследница Шарма другу симпатична, что Рам, быть может, влюблён в Дивию. Эрит бы это понял. Не был бы счастлив, но понял бы, и, вопреки разбитому сердцу, был бы за них рад. Ему нравится Деви, искренне по-дружески нравится. Она милая, она сильная, она умная и она совершенно точно не будет такой же, как многие в дюжине — не погрязнет в погоне за мирскими глупостями, забывая о самом важном.       Деви замечательная, и поэтому, если бы Рам влюбился в неё, Эрит бы это, честно, понял. Но Рам в неё не влюблён, Тхакур слишком хорошо его знает, чтобы не заметить. Он, чёрт возьми, просто выбрал её в качестве лучшей подруги, отвернувшись от Эрита, и это почему-то в сотни раз больнее.       Хуже всего, что Дубей делает вид, будто всё в порядке. Будто он отдалился не из-за проклятых чувств, что так душат, что не вышло удержать в узде, что самого Тхакура уничтожают день за днём. Рам ведёт себя так, будто отдалился естественно, просто потерял интерес, а с ним и всякое желание общаться ближе, чем приятели, перекидывающиеся парой слов при случайных встречах.       Видя, как Рам секретничает теперь с Деви, Эрит тяжело вздыхает. Дивия всё ещё замечательная, и в нём ни капли злости к ней, но в уголках глаз что-то противно жжёт, когда он смотрит в их удаляющиеся спины и вспоминает, как раньше собеседником Дубея был он — и никто другой.       На Рама злиться не выходит тоже, хотя очень хочется. Настолько, что иногда Тхакуру удаётся на пару мгновений убедить себя, будто он зол, будто в ярости, будто этот незаслуженный холод и правда выводит его из себя. Хватает его совсем ненадолго, и уже через миг сжатые кулаки безвольно разжимаются, руки опускаются, и сам он — ничтожный в своей потере, на которую всем плевать, — опускает взгляд и просто принимает всё, как есть.       В конце концов, и его бестолковая ненужная любовь, и потерянная дружба с Дубеем, и зависть, что гложет его при взгляде на то, как они с Дивией над чем-то посмеиваются, и собственное бессилие — это всё лишь суета, мирская мелочь. Сансара.       Чем больше дней проходит с того злополучного мига, когда он позволил себе такую глупость, как быть откровенным, тем сильнее Эрит замыкается в себе. Никто не замечает: ни с кем, кроме Рама он и не дружил достаточно близко, чтобы они могли заметить, а Раму не до него. С каждым новым днём Тхакур всё больше посвящает себя служениям, ища в них просветления.       Это помогает. Прикосновение к божественной искре где-то в глубине собственного существа напоминает: он пришёл в этот мир не просто так. У каждого здесь есть своё предназначение, и его доля ответственнее многих. Дхарма его есть просвещение и просветление, никак не любовь.       Он бы не родился неправильным, если бы ему было дозволено и суждено познать любовь.       Весь мир — слияние Шивы и Шакти, и если он не способен соответствовать божественному замыслу, то так тому и быть. Значит, он рождён в этот мир для другого. И рождён брахманом, а потому предназначение его почётно и требует отречения от обуревающих непросветлённую душу метаний.       В какой-то момент Эрит находит в себе столько принятия, что решается на разговор с Рита-Шивой. Ему не хочется роптать, но хочется совета в том, как освободиться, как достичь просветления. Кто, если не аватар Бога способен наставить на путь истинный того, кто сам рождён наставлять других?       Разговор с Махадевой слегка напоминает те дни, когда Тхакур только обучался практикам с гуру, но, конечно, это вовсе не то же самое. Рита-Шива не вмешивается в дела смертных, не даёт руководства к действию, не предлагает готовых ответов и решений — лишь подталкивает к верному пути, который найти ещё предстоит самому.       Покидая Калигхат, Эрит снова видит Дивию с младшим Дубеем, и с удивлением замечает, что в груди его не пробуждается снова ядовитое пламя ревности, лишь лениво тлеет то, что когда-то разгоралось румянцем на скулах при виде Рама.       Пожалуй, Тхакур всё ещё влюблён, но теперь это просто не так важно.       Обретённая доля покоя помогает ему смотреть беспристрастнее на всё, что его окружает, и на возлюбленного в том числе. Безусловно, сердце его тянется к тому, кому отдано, но Эрит теперь способен отстраниться даже от себя самого.       Способен ли он не отстраниться?       Если попытаться, сможет ли он разбить этот барьер между своим мирским «я» и тем умиротворением, которое нашёл в служении Ей? Проверять не хочется — не только и не столько ради своего же благополучия, сколько чтобы не мешать Её избранным идти своим путём. Младший Дубей — особенный среди просветлённых, Шарма — определённо, избранная Богиней для чего-то. И это… их дело.       Собственное нежелание проверять, наверное, и есть ответ на вопрос, способен ли он вернуться к прежним ярким переживаниям и чувствам.       Отбросив тщетные волнения, Эрит чувствует себя ближе к мокше, чем когда-либо прежде, и его это устраивает. Ему больше не кажется, что из груди выскребают сердце, когда он видит Рама, а тот проходит мимо, едва поздоровавшись скупым кивком.       Тхакур, быть может, даже благодарен.       Его умиротворение столь велико, что, когда шаткий мир в Дюжине, наконец, рушится, его неспособны задеть ни оскорбления, ни обвинения, брошенные в зарождающейся смуте. Как Эрит безмятежно реагирует на грязь, что порождает склока правящих и ведающих, так же без всякого испуга он смотрит на угрозы — и если Доран Басу воистину выкинет его обидчика в окно, пожалуй, Тхакур не станет волноваться. А если не выкинет, то и пускай ходит по земле и дальше — на всё воля богов, Эрит лишь повинуется ей.       Напрашивается с делегацией он не с тем, чтобы оказаться ближе к тому, кому по-прежнему принадлежит его сердце — к Раму теперь интересно оказаться поближе просто потому, что у него выше шансы быть в гуще событий. Тем более, когда дело касается любимицы Махадеви.       Тхакур бы обрадовался, поняв, что сердце его бьётся спокойно, ни на миг не ускорившись и не пропустив ни удара, когда Дубей оказывается рядом, но… он не испытывает по этому поводу даже радости, потому что его в самом деле больше не волнует собственная влюблённость. Совсем.       Значит ли это, что самой влюблённости нет больше?       Он не знает — или его теперь не волнует, а потому он и не пытается понять.       На чужбине всё невнятно поначалу, кроме одного — Эрит чувствует, что он не просто так здесь, что это его шанс познать, как всё устроено за пределами родной земли, расширить своё понимание мира и, возможно, на шаг приблизиться к освобождению от его оков.       Тхакур знакомится с неизведанным с искренней любовью. Любовью не к этим конкретным людям или этой конкретной стране, а ко всему миру во всех его проявлениях. Ему интересно увидеть все проявления жизни, и злу среди них тоже есть место — Эрит принимает и его.       Они с Дубеем беседуют теперь чаще. Стала ли тому причиной неспособность Дивии составить ему компанию в силу своего состояния, вынужденная близость на корабле, где никуда не деться, или скудный выбор собеседников, Тхакур не знает. Самое чудесное, что ему и вовсе дела нет до того, что вдруг двигает Рамом в его вернувшемся желании вести с ним долгие разговоры. Эрит точно не возражает, поскольку неразумно было бы отказываться от бесед с тем, кто способен дать ему что-то новое, кто связан с Богиней и избран Ею для связи с ними всеми.       Когда Шарма приходит в себя, Тхакур этому искренне радуется и пользуется первым же выдавшимся шансом побеседовать, чтобы узнать больше о случившемся с ней. Разговор, помимо прочего, по-человечески ему приятен: драгоценная госпожа не только связана с Тёмной Матерью, но и сама по себе остроумна, мудра и интересна как личность. Эрит ценит её дружеский настрой, даже передаёт ей, что Рам волновался, по старой привычке. Конечно, ей теперь и вовсе лучше знать, что на душе у младшего Дубея, но почему бы и не сообщить ей, что она любима друзьями?       Оказывается любопытно посмотреть и на то, как очнувшуюся госпожу Шарма принимает её жених, на всю суету, что тут же окружает Деви, и на круговорот событий, буйно разворачивающихся теперь в поместье лорда.       Чего Эрит уж точно не ожидает, так это внезапного знакомства с тем, кто вызовет в нём интерес. Совсем не тот же, что вызывал Рам — да и до сих пор вызывает, чувства никуда не испарились, просто прекратили приносить боль. Новый знакомый же… совсем другой, с ним по-другому интересно, совсем иначе и он сам проявляет интерес. Он не кажется недосягаемым, недоступным и божественным, отнюдь, он прямо перед ним — руку протяни, и он окажется совсем обыкновенным человеком из плоти и крови, и божественного в нём будет не больше, чем в любом другом человеке.       Непривычное имя приходится словно пробовать на вкус: «Оскар» звучит совсем не так, как знакомые имена, а фамилия у этого приятного молодого человека и того тяжелее, зато он сам весь лёгкий и дружелюбный, словно создан исключительно для того, чтобы смеяться, улыбаться и говорить-говорить-говорить.       С удивлением Тхакур замечает за собой, что и сам говорит-говорит-говорит, хотя всегда считал себя человеком немногословным. Но этот Оскар столь мил и приятен, что на его вопросы невольно хочется отвечать не скучной фразой, а чем-то интересным, чтобы он спросил ещё или рассказал что-то сам.       С Оскаром рядом не скребётся где-то в глубине души тревога, Эриту не так страшно ляпнуть что-то не то и навсегда потерять его: сам он всё ещё скромный и местами неловкий человек, но господину Фицуорину получается дать некоторый кредит доверия, потому что он абсолютно точно не выглядит как человек, который растеряет весь интерес от пары неловких фраз.       Конечно, дело ещё и в том, что Оскар никогда не был такой важной частью жизни Тхакура, как Рам, но сможет ли когда-то кто-то в целом достичь этого теперь? Кажется, новообретённое отрешение от дел мирских не только помогло отделить себя самого от своего болезненного чувства к бывшему лучшему другу, но и в целом лишило его возможности любить так… разрушительно. Быть может, стоит погрустить, что он закрылся от «истинной» любви, о которой пишут в книгах, которую воспевают в стихах, от той любви, которая и жертвенна, и жестока, и сильна как смерть — но Эриту не кажется, что эта любовь была бы ему полезна. Испытав её на себе, он словно понял, что только в выдумках любить кого-то больше, чем себя, звучит романтично и красиво, а на деле…       На деле ему совершенно не хочется испытать это снова. Он видел это — не только в зеркале, но и в потускневшем взгляде старшей из сестёр Басу, в отстранённом и вечно меланхоличном выражении лица Амриты… Забавно, словно где Дубеи, там всегда и те, кто смотрит на них вот так. И ни одной из них не нужно было ничего говорить, просто Эрит слишком хорошо знает, каково это, а потому и догадался.       Точно так же Тхакур догадывается, что рядом с Оскаром никогда таким не станет, даже если и волнуется, даже если собственная ладонь слегка подрагивает от переживаний, когда поверх ложится его, Фицуорина, такая же холёная, но гораздо светлее.       Где-то между делом Эрит ловит нечитаемый взгляд Рама, на лишнее мгновение задержавшийся на их с Оскаром сцепленных в тёплом жесте ладонях. Сердце Тхакура на безумный миг замирает, и кажется, что вот-вот рухнет всё, что он так старательно и долго выстраивал, всё его просветление испарится вмиг, и та самая жертвенная — никому, даже самому Эриту больше не нужная, — любовь пожрёт жадно и без следа всё его спокойствие, и в её же ненасытное жерло он бросит и себя, и Фицуорина, и, быть может, самого Дубея.       Это страшно.       Через этот бесконечный, чудовищный, тягуче-пугающий миг подобравшаяся было волна словно отступает. Тхакуру кажется, что его обошёл шторм, когда он должен был оказаться в самом центре, что в него метнули нож и могли бы попасть, но вместо того лишь срезали прядь волос.       Эрит сжимает в своей руке ладонь Оскара и предлагает ему уйти куда-нибудь, где меньше людей — тот отлично знает дом Суинфордов, и, следует полагать, может себе позволить гораздо больше, чем рядовой гость, а потому вскоре они оказываются там, где никто не бросит в их сторону косого взгляда… особенно такого, от которого кажется, будто едва миновала буря.       Их уединение прерывается трагедией, и Эрит не может не растерять часть своего спокойствия, слушая грязные и несправедливые обвинения в сторону делегации. Обвиняют даже его самого, и он успевает лишь искренне удивиться и расстроиться, что его добрые намерения так гнусно истолковали против него, но господин Фицуорин делает шаг вперёд и непоколебимо возражает, чем согревает его душу и возвращает потревоженный покой.       На мгновение.       Ведь через это мгновение Тхакур случайно ловит пристальный взгляд Рама, что непонятно щурится ещё с той секунды, как Оскар заявил, что весь вечер Эрит был с ним.       Тревога медленно поднимает свой уродливый лик где-то в самой глубине его души, на затворках, скрежещет пугающе, словно буря на горизонте, на которую смотришь с берега, ещё залитого солнцем… и словно ненастье вдалеке, Эрит не сразу воспринимает эту угрозу всерьёз. Кто будет бежать в укрытие от далёкого-далёкого ливня и грома, когда прямо над твоей головой светит солнце, ещё не затянутое сгустившимися тучами?       Тот, кто уже видел такое. Тхакур… не хочет снова оказаться в эпицентре шторма, не хочет, чтобы безжалостный порыв снёс его, когда он, наконец, твёрдо стоит на ногах.       Ему хочется снова сжать ладонь Оскара в своей, но и нельзя при всех, и тот даже не стоит так близко, чтобы вышло незаметно это сделать, и… почему-то Эриту кажется, что он и не смог бы, даже вложи сейчас Фицуорин сам свою руку в его.       Это бедствие.       Буря никогда не заставляет долго себя ждать, и тревога в груди Тхакура только растёт. Рам почти не смотрит в его сторону, но изредка на одно мгновение нет-нет, да и бросит взгляд, и каждый раз Эрит невольно его ловит.       Ведь сам не может отвести глаз.       Скорый отъезд после внезапно ставшего утомительным бала спасает лишь от возможности убедиться, что не ошибся: вдали от Оскара, не имея шанса проверить, можно все ещё тешить себя иллюзией покоя, убеждать, что ничего не изменилось, что всё так же, как и было до этого злополучного вечера. Лгать себе, что нет этого неуловимого изменения во взгляде когда-то лучшего друга, а теперь просто хорошего знакомого, и что его умиротворению ничего не угрожает.       Когда после всех шумных разговоров Рам объявляет о своем намерении спать до обеда, даже отзывает Деви — снова, но на этот раз Эрита действительно это совсем не волнует, — Тхакур старается уйти незаметно и быстро к себе в надежде отложить то бедствие, о котором кричит всё его существо. Не выходит: Дубей ловит его на полпути, идеально подгадав момент, когда остальные члены делегации окажутся далеко.       Нет, нет, нет.       Вся его так долго выстраиваемая отрешённость трещит по швам, готовая лопнуть, точно дорогой костюм на господине Рае. Нельзя…       Эрит умоляет себя самого, убеждает: нет, то не ревность была во взгляде Дубея, а если и она, то ему плевать! Ему абсолютно нет до этого дела, ему нужен тот покой, которого он с таким трудом достиг, то тепло и безопасность, что он чувствует рядом с тем, с кем проводил всё последнее время, ему нужна его свобода, ему нужно своё собственное сердце сберечь… но хуже всего не то, что не выходит убедить себя, что плевать на то, что Рам ревнует, или что не ревнует вовсе, но это и не важно.       Хуже всего, что ему страшно, что он может оказаться прав. Страшно, что может оказаться, что Рам и правда не ревнует.       Это крах всех его стараний.       Чем ближе дверь в спальню Дубея, тем больше Эрит задыхается в безмолвной агонии: ему необходимо отказаться, сбежать, бросить эту безумную надежду, бросить думать о том, что если Рам ревнует, значит, что-то может быть…       Предательски горько-сладко дрожат пальцы, когда Дубей крепче стискивает его запястье на попытку вырвать руку. Слабую, лишь для вида, в надежде, что остановит.       Какой же феерический провал, грандиозное фиаско: спустя столько времени, когда, наконец, получилось искренне почувствовать всё то, к чему следовало стремиться ему, как йогину, как брахману, как шактисту — всё рухнуло как карточный домик, стоило Раму только дать ему этот мизерный шанс, бросить на него этот взгляд, схватить бесцеремонно за запястье и увести за собой.       Эриту кажется, что он бы и ко бхутам пошёл безропотно, если бы его туда повёл Рам. Что-то в нём сопротивляется, здравый смысл бьёт тревогу, в голове настойчиво крутится мысль: ещё можно отказаться, не перейти границу и вернуть то, что вот-вот сгорит в том самом жадном всепожирающем чувстве, в испепеляющей ненормальной любви, что выжгла ему всю душу прежде. Ведь было так тяжело исправить весь тот хаос, залечить эти раны!       Губы младшего брахмана невольно растягиваются в улыбке. Быть может, жертвенной любви положено быть настолько жертвенной, что ей на алтарь кладёшь и себя, и свой здравый смысл, и тех, кому ты стал дорог?       Оскара, конечно же, будет жаль. Но разве стыд и вина — чрезмерная цена за… то, что ждёт его за дверью спальни Рама?       Чрезмерна ли цена за неумолимую, крепко держащую сердце в тисках любовь, если от одной мысли, что тому самому человеку всё-таки не плевать, это несчастное сердце трепещет сильнее, чем когда-то ещё в жизни? Пусть платой будет другой человек, своя репутация, гордость и просветление, пусть эта цена окажется ещё выше, пусть даже это стоит ему ещё дороже, пусть заберёт шанс на мокшу, но разве не в этом прелесть той самой любви, которую воспевают в преданиях и книгах?       Разве он не был глупцом, когда думал, что она того не стоит и лучше бы её вовсе не переживать?       Лишь бы он не ошибся, лишь бы Рам действительно ревновал — и где-то в глубине души Эрит уверен, что так и есть, что угадал, но тревога и неуверенность щекочут нервы, и, кажется, в этом тоже есть своя прелесть. Будто сама перспектива того, что может статься, что Дубею он всё-таки не нужен, обостряет ощущения, кружа голову мыслью, что ведь всё-таки нужен, раз это всё происходит!       Тхакур улыбается. Он снова очарован Рамом.       И пусть из-за этого будет разочарован в себе, разве оно того не стоит?