Потом и кровью

.

.

.

      — Опять плохо? Лука даже не кивает на это. Просто стоит молча, скрестив руки на груди. Ответ написан на лице. Измотанный Тилл хватает из ящика ещё один метательный нож и с размаху швыряет в мишень. В этот раз — точно в центр.       — А так?       — Так даже хуже. Тилл не сдерживается, пинает ящик, и ножи со стальным звоном рассыпаются по манежу. Над ним издеваются — сомнений нет. Лука всегда был такой, всю жизнь. После того, как они поссорились с Хёной, стал ещё злее. Будучи старше Тилла на целых девять лет, Лука мучил его с самого начала на правах наставника, а в случае бунтов распоряжался о том, чтобы Тилла не кормили сегодня или что-то такое — он имел такую власть. Когда Хёна замечала, что он опять это сделал, то орала на всех на походных кухнях, приносила Тиллу что-нибудь поесть, потом уходила орать на Луку… После таких случаев Лука, похоже, начинал использовать ужины Тилла только для того, чтобы доказать Хёне, что не перестанет.       — Ау, истерика, — равнодушно зовёт Лука, щёлкнув по лбу Тилла голубоватыми пальцами. — Возьми себя руки и продолжай тренировку. Пока не поймёшь свою ошибку, не пойдёшь никуда. О какой ошибке он говорит, блять, Тилл не понимает уже часа три. Он попадает по мишени. В чём проблема?       — Ты задрал, — сквозь зубы цедит Тилл, дрожа от усталости и ярости; он уже тренировался утром, потом выступал, и вот, снаружи уже глухая темень, Мизи и Суа наверняка давно спать легли, а что Луке не понравилось сегодня до сих пор не ясно.       — Продолжай, — прежним бесцветным тоном требует старший. Ничего не остаётся, как сгрести в охапку несколько ножей и метать, метать, метать с остервенением. Мишень вся истерзана уже, новые ножи царапают старые, что воткнуты в дерево сквозь слой краски, руки Тилла болят от усилий. Холодные глаза Луки следят за движением, и ни один из бросков не изменяет его выражение. Наконец у Тилла кончаются ножи. Он замирает, тяжело дыша. Проходит короткая пауза, после которой Лука берёт ящик и идёт собирать ножи у мишени. В молчании он звякает лезвиями, сам с ними обращаться не умеет главное, а Тиллу указывает, урод… Лука ставит ящик на прежнее место.       — Ещё раз. Ты не понял.       — Ты охренел?! Может быть, мне в тебя их воткнуть, тогда доволен будешь?!       — Толку? Ты и перед деревянным кругом себя под контроль взять не можешь, что говорить о человеке.       — Контроль? — скалится Тилл. — О нём всё это?       — Хорошо, допустим, я передумал, и попробуем по-твоему. Вернувшись к мишени, он становится прямо в центре. Блондинистая голова на том самом месте, куда Тилл вонзал ножи минуту назад.       — Жить надоело? — мрачно комментирует Тилл.       — С грехом пополам ты управился с техникой, Тилл. Но просто метать ножи — это бесполезная, никому не нужная хрень. Ты должен научиться держать образ. Сейчас здесь не я стою, если что, а Мизи. Её работа — бояться, с ней отдельный разговор будет. А ты на контрасте — не никчёмный проблемный мальчишка, а перформер, на сто процентов уверенный в том, что его острие попадёт ровно туда, куда нужно. Хладнокровие, Тилл. Это хочет видеть зритель, и тот факт, что ты этого не понимаешь, делает из тебя абсолютное убожество. Тиллу хочется застонать. Или заорать. Бросить нож Луке в голову, прямо в его грёбаный рот, пригвоздить к мишени за заднюю стенку горла. Проблема была в эмоциональности… Тилл волнуется, потому что вынужден рисковать жизнью Мизи во время выступления, да. Как тут не волноваться. Сама Мизи бесчисленное количество раз говорила, что доверяет его навыкам, не боится и не против (хотя даже если бы она была против, всем было бы плевать), и от того факта, что Лука с ней тоже намерен провести «отдельный разговор», чтобы заставить бояться, Тилл просто закипает. Но он не может показать этого. Потому что тогда Лука снова упрекнёт его. Лука, который, блять, заставил Тилла догадываться об этом безо всякой причины… Требуются все силы на свете, чтобы взять себя в руки и хотя бы попытаться изобразить какую-то маску уверенности, поднимая руку с ножом. Лука кривится — видимо, ему не нравится результат, но Тилл бросает нож. Тот врезается в мишень в паре миллиметров от головы не шелохнувшегося Луки и срезает ему немного вьющуюся прядь возле виска. В тишине золотистый локон падает на деревянную поверхность манежа, Лука поворачивает голову, смотрит на лезвие, блестящее прямо перед его глазами.       — Ещё два часа, — произносит Лука. — За волосы. Второй раз так сделаешь, и останешься на четыре. Учись держать себя в руках. Тилл дрожит от того, как сильно тянет вспороть ему горло.

.

.

.