Однажды новогодней ночью

Зимняя ночь — поистине чудное время. Снег большими хлопьями медленно падает с неба, укрывая всё вокруг белым нетронутым покрывалом. На улице — ни души: времени давно за полночь, все уже дома, спят или занимаются своими делами. И потому создаётся преинтересное ощущение, когда кажется, что все в мире исчезли, а ночь будет длиться вечно. Но то — лишь временное наваждение, ведь через какие-то четыре часа самые ранние пташки встанут, и самые несчастные из них — те, кому нужно на работу или учёбу. Впрочем, таких — не так уж и много, ибо на дворе — тридцать первое декабря. Почти все проведут этот день в приготовлениях к празднику, а самые ленивые решат, что пришло время ставить и наряжать ёлку. Кто-то наконец-то встретится с родными, с которыми был разлучён. Новый Год — чудесный праздник, способный воссоединить трепещущие живой любовью сердца, успокоить умы страждущих. А вот Рафаэлю совсем не до праздника. На часах уже час ночи, а он сидит на кухне практически в полной темноте, смотрит в окно и думает, думает, думает… Чай, который он собирался выпить перед сном, остыл много часов назад. Мужчина, сев за стол примерно в полдевятого, до сих пор сидел, ни разу не шелохнувшись. Время пролетело для него незаметно, однако сил встать и дойти до кровати попросту не было. Это состояние, полный упадок сил, длилось вот уже почти полтора года. За эти месяцы оно успело изрядно поднадоесть, однако Рафаэль, несмотря на слабое желание вырваться из цепкой хватки апатии, не делал ничего. Даже не пил таблетки, которые ему прописывали. Антидепрессанты, успокоительные, нейролептики, снотворное… Какой в них смысл? Они не помогают. Совершенно. Всё, что делают эти таблетки — затуманивают рассудок да слегка притупляют боль, делая её не такой острой. И Рафаэль не раз говорил врачам, что ему не становится лучше, но никто и слушать не желал; они лишь выписывали ещё больше лекарств, более сильных, словно желая, чтобы пациент окончательно потерял себя, стал обычным овощем. Вот только сам Рафаэль этого не хотел, а потому попросту заткнулся, перестал говорить о своих проблемах врачам, соглашался с тем, что он — псих, покупал лекарства, но не пил их. Интересно, сколько ещё в мире таких людей, вынужденных засунуть куда подальше свои чувства и жить в несчастии? Но даже когда он перестал пить таблетки, проблемы никуда не исчезли. Наоборот, их стало больше. К кошмарам прибавились панические атаки, тревожность стала постоянной, вечно маячила на фоне уставшего разума, а апатия всё больше и больше поедала мужчину. Право, Рафаэль стал больше похожим на труп, чем на живого человека. И он это осознавал, вот только поделать ничего не мог, даже попросту рассказать кому-то всё, что накопилось у него на душе. Он был один. Маленький несчастный человек в огромном бессердечном мире, которому плевать на проблемы отдельного индивида; обществу гораздо выгоднее выкинуть этого «бракованного» человечишку, который не приносит никакой пользы, чем тратить ресурсы на помощь ему. Рафаэль — круглый сирота. Родители его погибли когда ему было всего шесть лет: поехали в магазин и попали в ДТП. Отец погиб сразу же, а мать — через два дня в больнице. Больше родственников у ребёнка не было, и попал он в детский дом. Уже тогда у Рафаэля был трудный характер: он был хмурым ребёнком, закрытым для всех, не любящим любви и ласки от незнакомых ему людей; на всех смотрел он исподлобья, был несловоохотливым. Разве кто-то захочет взять такого ребёнка домой, разве решится хоть кто-то из «смелых» и «ответственных» взрослых попытаться пробиться в сердце нелюдимого ребёнка, в столь юном возрасте потерявшим всех родных, подарить ему родительскую любовь, воспитать достойного человека? Если такие и есть, их очень мало, и Рафаэлю не повезло. Он вырос в детском доме, без друзей, ведь дети прозвали его злым бабайкой и отказывались дружить. Во взрослом возрасте Рафаэль не утратил свой мрачный характер, однако обзавёлся-таки некоторыми знакомствами. Парочку людей он даже мог скрепя сердце назвать громким словом «друзья». Вот только эти «друзья» пропали сразу же, как у него появились серьёзные проблемы. Однако проблемы с головой — лишь полбеды. Из-за поставленного диагноза Рафаэль больше не мог работать хирургом. Его врачебную лицензию отобрали, совсем не подумав о его состоянии; выкинули, как выкидывают маленьких котят в воду, наплевав на то, что именно хирургия приносила ему весь его доход. Естественно, он устроился на другую работу, не требующую специального образования, вот только новой зарплаты еле-еле хватало на лекарства и услуги ЖКХ. А жить на что? А есть что? Или ему безостановочно жрать эти таблетки, пока почки и печень не откажут и он не умрёт, забытый всем миром некогда подающий надежды юный врач? Всё это очень сильно било по моральному состоянию Рафаэля. Ему казалось, весь мир ополчился на него, каждый осуждает и желает чего-то плохого; лишь в стенах дома, перешедшего по наследству от рану умерших родителей, он чувствовал хоть какую-то безопасность. Сюда вряд ли кто-то сунется: кому есть дело до двадцатидевятилетнего юношу, который потерял в своей жизни всё, даже любовь? Грабителям тут попросту нечего искать, а больше зайти никто и не может. Рафаэль издал долгий тяжёлый вздох и перевёл взгляд золотистых глаз на кружку чая. Его любимый, лавандовый, должен помочь успокоиться. Вот только и от него постепенно начинает тошнить. В последнее время всё и вся надоедают; особенно досадно ему становится, когда, выходя на работу или в магазин, он видит счастливых, радостных людей, которые наполняют всю улицу своим громким смехом. Внутренне мужчина боялся, очень боялся, что не сдержит своего обещания и совершит непоправимое. Пока что от мыслей о самоубийстве по спине пробегал холодок и возвращалось приятное желание жить, однако кто знает, что будет на следующей неделе, в следующем месяце? В конце концов, он всего лишь человек, так как он может выдержать всё то, что на него свалилось, в одиночку? — Я ни за что не сдамся, — в противовес своим страшным мыслям прошептал Рафаэль, сжав кулаки. — Я буду жить несмотря ни на что, какие бы преграды ни встали у меня на пути. Осознанно или нет, но он повторил клятву, которую дал… некоторое время назад, слово в слово. Не заметив этой любопытной детали, он всё же взял кружку и спустя ещё минуту разглядывания тёмного содержимого поднёс к бледным губам и отпил. Остывший чай был… нормальным на вкус. Действительно, что в нём должно быть невкусного? Он же всего лишь остыл. Пожав плечами, Рафаэль в несколько больших глотков опустошил кружку и тихо поставил её на стол.

***

Небольшой кабинет освещается яркой лампой. Окно зашторено, и солнечные лучи практически не пробиваются свозь плотную ткань. За достаточно большим столом в огромном кресле сидит мужчина лет сорока, просматривает какие-то бумаги. На стуле напротив него сидит юноша, бледный, печальный; кажется, что его разум пребывает в совершенно другом мире, и лишь тело, жалкая физическая оболочка, связывает его с реальным миром. Его взор устремлён в никуда, в глазах не читается ни одной эмоции. — Итак, насколько я могу судить, Вам уже намного легче, — начал разговор мужчина, являвшийся психиатром, отложив документы и уставившись на пациента внимательным взором. Тот не заставил себя открыть рот, лишь кивнул. — Вы больше не видите монстров, которые пытаются, как Вы выражались, забрать Вас в другой мир? Больше не просыпаетесь от кошмаров? А как с настроением у Вас, с желанием жить? Рафаэль уныло перевёл внимание на своего лечащего врача. Ему хотелось сказать правду, что его галлюцинации попросту переползли в сны, где преследуют его, пытаются куда-то затащить или вовсе — убить. Он хотел рассказать, как просыпается посреди ночи от очередного кошмара и не спит до утра, вглядываясь в темноту в поисках опасности, а порой видит в тёмных углах мерзких монстров, которые только и ждут подходящего момента, чтобы напасть. В конце концов, хотел пожаловаться, что его настроение остаётся прежним — то есть никаким. Юноша заставляет себя есть, буквально насильно; заставляет улыбаться, разговаривать с людьми, когда на деле желает лишь послать их куда подальше, — это совершенно никак нельзя назвать хорошим или хотя бы нормальным настроением. Но разве психиатр поймёт его? Разве попытается помочь? Нет. Лишь продлит это бессмысленное лечение, намного больше напоминающее пытку или попытку убийства. Однако стоит Рафаэлю озвучить эти мысли — как ему тут же поставят укол, который попросту лишит его абсолютно любых мыслей. Не такой жизни он хочет. — Всё хорошо, настроение прекрасное, — юноша слегка улыбнулся. Ложь слетела с его губ уверенно, так, что никто в мире не усомнился бы в ней. — Уже более двух недель настроение в постоянной норме, а кошмары прекратились и того раньше. — Отлично. Это не может не радовать. А что насчёт Ваших бредовых мыслей? Про эту, как её… Алагадду, кажется? Упоминание этого мира больно резануло по сердцу Рафаэля. Его никакое настроение вмиг превратилось в ужасное. Юноше захотелось заткнуть этого человека, лишь бы он больше не задавал своих глупых вопросов и не напоминал о больном; одновременно захотелось спрятаться от всего мира, чтобы спокойно, в одиночестве пережить — или не пережить, — свою боль. И не будь Рафаэль сдержанной натурой, он бы не смог сдержать эмоций, и все они показались бы на его лице, с потрохами выдавая его ложь. Но он только слабо улыбнулся и спокойно ответил: — Я понимаю, что у меня просто было обострение болезни, ведь на самом деле такого не существует. В мире нет магии или чего-то потустороннего, это бред. Но это неправда! В чём-чём, а в своей памяти и адекватности он не сомневался. Рафаэль знал, что попал в другой мир. Он знает, что пребывал в Алагадде… определённый промежуток. Тяжело говорить о времени, когда в мире попросту не существует такого понятия. Рафаэль знал всё это как минимум потому, что видел шрамы, которые остались у него. Он не верил, что сам нанёс их, будучи не в себе. Вот только никто из людей не захочет понимать и принимать то, что существуют другие вселенные. Они слишком глупы! Ведь куда проще закрыть глаза и уши и делать вид, что ничего, выходящего за рамки привычного, не существует. Люди слишком привыкли жить в комфортном мире, а потому будут уничтожать всё, что нарушает их сладкую, но от того не менее обманчивую иллюзию. — Я знал, что Вы поймёте это. Как-никак, умный человек, талантливый врач… — мужчина взглянул на бумаги. — Думаю, Вам станет ещё лучше, когда мы отпустим Вас домой. Не вижу смысла держать Вас в больнице. Родные стены помогут Вам окончательно прийти в себя и побороть болезнь. Но придётся каждый день ездить ко мне, докладывать о своём состоянии и брать таблетки на посту. Со временем мы переведём Вас полностью на амбулаторное лечение, однако пока что не имеем права — уж слишком страшный у Вас диагноз. — А что насчёт моей работы? — нетерпеливо спросил Рафаэль, который заметно оживился, когда ему сказали про дом. — Когда я смогу вернуться к операциям? — Боюсь, никогда, — психиатр покачал головой. — С Вашим диагнозом врачом работать нельзя. Вдруг у Вас случится приступ прямо во время операции? Не поймите меня неправильно, я считаю, что Вы — прекрасный врач, я наслышан о Ваших заслугах, однако закон суров. Нельзя подвергать опасности жизни пациентов. Всё, что дальше говорил психиатр, Рафаэль не помнит. Стоило ему услышать слова о том, что он уже никогда не сможет вернуться к медицине, как его разум, и без того переживавший ежедневно огромный стресс, просто-напросто отключился, ведь куда легче делать вид здорового человека, когда эмоции отключены. Юноша на автомате, совершенно не осознавая свои действия, вернулся в палату, собрал свои немногочисленные вещи, переоделся в нормальную одежду — спустя такое огромное количество времени, проведённого взаперти! — и покинул больницу. Даже свежий вечерний воздух не сумел отрезвить его, потому дорога домой также канула в небытие. Лишь одна фраза звоном отдавалась в его разуме всё это время: «Я больше не доктор». Стоило Рафаэлю переступить порог родного дома, как реальность и осознание всей ситуации обрушились на него огромной волной. Он прикрыл рот рукой, осознав, что произошло. Медицина была его смыслом существования. Юноша всегда мечтал стать известным хирургом. И стал — вот только теперь его старания обнулили, обесценили. Его карьеру разрушили. Его мир разрушили. И никому, абсолютно никому нет дела до того, что он чувствует! Единственное желание, которое помогало ему оставаться в себе в больнице, где все относились к пациентам как к биомусору, — желание вновь вступить в операционную, спасти очередную жизнь; работать до изнеможения, чтобы моральная боль не могла пробиться сквозь завесу усталости. Но этого уже не будет. Никогда. Едва ли юноша сможет оспорить свой неутешительный диагноз. Вот и всё — его мир окончательно рухнул! Рафаэль из последних сил швырнул сумку с вещами в стену, а после опустился на пол. Он устал. Чертовски устал.

***

— Птенчик мой… — Чёрный Лорд ласково погладил Рафаэля по щеке. — Как же ты чудесен. Юноша прижался к щеке Лорда, прикрыв глаза. Здесь, в его покоях, он чувствовал себя в полной безопасности. Рафаэль мог подолгу просто лежать в обнимку с Лордом, причём оба молчали; мог читать книгу, пока Чёрный Лорд или лежал на его груди, слушая сердцебиение, или гладил его по волосам. Эти моменты были полны нежности, которую прежде юноша презирал, однако от которой теперь стал зависим; эта нежность подарила ему прежде неизведанное, но, как оказалось, крайне приятное чувство — искренняя любовь. Он невольно сравнивал себя со слишком любвеобильным котом, который от любого прикосновения словно таял. Впрочем, в этом качестве он не мог состязаться с Лордом, который в любой момент старался или обнять, или попросту дотронуться до объекта своей любви; даже простое касание пальцами делало его довольнее сытого кота. Забавно — а ведь в начале они терпеть друг друга не могли. Рафаэль, вздохнув, перевернулся на спину, а Чёрный Лорд положил голову ему на грудь. Комната была едва освещена парой свечей, в ней царил приятный полумрак, столь любимый обоими созданиями. В задумчивости юноша положил руку на чужую голову, перебирая волосы пальцами. Один вопрос, в сущности не имеющий никакого смысла, вот уже давно не давал покоя. — Милорд, — шёпотом позвал человек. Названный отреагировал едва слышимым «М?». — А если я вернусь в свой мир, моя маска снимется? Или она уже срослась с лицом? — Он провёл рукой по своему клюву. Чёрный Лорд сильнее прижался к нему. — Скорее всего, снимется. Ты пробыл в Алагадде не так уж и много. Но, если ты проживёшь тут достаточно, маска станет продолжением лица, — лениво ответил он. — А с чего такие мысли, пташка? Что, сбежать от меня хочешь? Рафаэль просто покачал головой, чуть улыбнувшись. Почему его это волновало? Чёрт знает. Вероятнее всего, просто стало интересно. Он совершенно точно не собирался уходить из Алагадды, покидать своего милорда. В его мире ничто не могло сравниться с тем блаженством, счастьем, которые юноша испытывает здесь. В конце концов, он перевернулся на бок и прижался к Лорду, который охотно обнял того. Они так лежали достаточно долго по ощущениям, но внезапно Чёрный Лорд отодвинулся и взглянул в янтарные глаза Рафаэля. Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. Наконец человек спросил, в чём дело. Лорд вздохнул. — Твой вопрос о Земле напомнил мне о кое-чём не особо приятном. Я чувствую то, чего не чувствуешь ты. Твоему организму очень тяжело адаптироваться к Алагадде. Пока что ты этого не замечаешь. Однако со временем всё может стать хуже. Вплоть до того, что ты попросту сойдёшь с ума. Я не хочу этого для тебя, понимаешь? Ты должен жить. Должен быть в себе. — Он немного помолчал, прежде чем сказать фразу, которая больно ударит человека. — Ты должен вернуться на Землю. Рафаэль привстал на локтях, возмущённо глядя на Чёрного Лорда. У него в голове не укладывалось, как тот посмел даже подумать о таком, что уж говорить про озвучивание этих мыслей. В конце концов, они очень привязаны друг к другу чрезвычайно сильно, они не могут быть по отдельности. Интересно, а Лорд подумал о том, что будет чувствовать Рафаэль? Подумал о том, как он будет страдать до конца своих дней? Или он желает избавиться от него, поскольку тот стал ненужным? — Я не согласен. Я никуда не уйду, что бы Вы ни сказали. Я чувствую себя прекрасно и не собираюсь покидать Вас. — Ты не понимаешь. Людям очень тяжело в Алагадде, даже если они пробыли тут не так уж и много. А ты здесь слишком давно. Своим упрямством ты просто навредишь себе. Пожалуйста, любовь моя, прислушайся к моим словам. Хотя бы раз сделай так, как я прошу. Ты же знаешь, я не желаю тебе вреда. Рафаэль ничего не ответил, лишь отвернулся от Лорда и лёг на бок. Он был возмущён, ему было больно. Хотелось ударить его, однако ничем хорошим это не закончится. Как бы хорошо Чёрный Лорд ни относился к человеку, он по-прежнему остаётся в какой-то мере опасным для него. Вспышки гнева, в которых он ее сдерживает свою злобу, лишь подтверждают это. Лорд со спины обнял человека, прижал к себе и уткнулся холодным носом маски ему в затылок. Так и лежали они в гробовом молчании и напряжении.

***

Рафаэль внезапно вспомнил, как его выгоняли из Алагадды. Вспомнил, как умолял Лорда не делать этого, но тот, слишком уверенный в своей правоте, не слушал. Он бесконечно извинялся перед человеком, по сотне раз объяснял свои действия, умолял понять и не держать зла — а после толкнул в портал, пообещав напоследок вернуться за ним через какое-то время. И к чему это привело в итоге? Юношу записали в сумасшедших, апатия и депрессия поглотили его с головой, кошмары и тревога не дают спокойно жить, а он так и не приходит. Вот уж спасибо, Чёрный Лорд, защитил разум, защитил! От нахлынувших неприятных — и приятных в какой-то степени, — воспоминаний Рафаэль швырнул кружку в стену, из-за чего та с грохотом разбилась. Он тут же пожалел о содеянном, а потому встал со стула и быстро собрал осколки некогда самой любимой кружки, подаренной после первой операции пациентом. Задумавшись о том человеке, он неаккуратно провёл рукой по осколку, из-за чего тот мгновенно разрезал токую кожу на ладони. Юноша лишь поморщился. Боль отрезвила его. Вздохнув, он выкинул осколки в мусорку и поплёлся в ванну. На него вдруг навалилась огромная усталость, захотелось спать, однако нельзя оставить рану необработанной. Да и к тому же, не хочется запачкать кровью всё вокруг. Зайдя в комнату, он достал аптечку, обработал рану и забинтовал, ибо кровь никак не останавливалась. Рафаэль просто бросил всё так, как есть, не убирая аптечку, что было совершенно не похоже на него, ярого перфекциониста, и пошёл в комнату. Порой ему казалось, что из тёмных углов за ним наблюдают какие-то потусторонние твари, готовятся выпрыгнуть и убить бедного человека. Однако того больше не волновали такие мысли. Он знал, что ему кажется. А если и нет — чёрт с ним. Пусть убивают. Смысла в этот существовании больше нет. Рафаэль дошёл-таки до комнаты и упал на кровать. А вдруг врачи правы? Вдруг Алагадда — лишь плод его воображения? Ведь нет никаких подтверждений обратного. Должно быть, он действительно сошёл с ума, рехнулся. Может быть, из-за стресса на работе. А может, это наследственное. А может, просто совпадение! Это не столь важно. Важно то, что он на самом деле сошёл с ума. Это правда, от неё никуда не денешься; всюду она будет преследовать, везде станет напоминать о себе. Горько усмехнувшись, юноша понял, что потерял последнее, что у него осталось — вера в свою адекватность. Задремав, Рафаэль не услышал, как открылась дверь в его комнату. Он не увидел, как в спальню проскользнула тень, не почувствовал, как на кровать кто-то сел. Во сне он ощутил, как кто-то нежно погладил его по голове, провёл рукой по всему телу, а после — обнял, однако решил, что это всего лишь галлюцинации, теперь тактильные, которые вернулись из-за прекращения курса таблеток. Не услышал он и тихого, едва слышимого шёпота: — Прости, моя любовь, что задержался.