bite the bullet

      Сегодня утром он пересёкся с Сонхва: как всегда красив, надушен, а взгляд его глаз так остр, будто заточен. Хонджуна каждый раз раздражает и приводит в ярость то, как он прихорашивается и заискивает. В этой симпатичной головке ни намека на понимание того, что само присутствие Сонхва в этом доме — расписка Хонджуна в собственной несостоятельности.       Его фигура всё ещё ничего не значит в бизнесе, где всем воротят фамильные кланы, и он вынужден преклонить колено, чтобы не склонить головы. И теперь, пока папаша Пак не подохнет, Хонджун обязан оглядываться на него в каждом мало-мальски важном вопросе, потому что по его дому ходит красивенький мальчик, а значит, они семья. Как будто ему трахать больше некого.       Глубоко за полночь он возвращается домой и проходит в небольшую комнату, уже подготовленную согласно его требованиям: свет приглушен и по большей своей части является лиловым неоном, окна зашторены тяжёлыми гардинами, перед диваном небольшой столик. Не скидывая туфлей, Хонджун полулежа, как древнеримский патриций, располагается на диване. Сегодня он пребывал в флегматичном унынии, а это всегда оборачивалось проблемами для тех, кому не посчастливится попасть под барскую руку.       — Сколько мне ещё ждать? — отрывисто рявкает он и складывает тяжелый перстень на глянцевую поверхность стола.       — Чего желаете, господин Ким? — с порога лепечет молодой парень в чёрном фартуке. Его руки забиты татуировками, он прячет их за спиной, прежде чем встать перед хозяином.       — Желаю, чтобы мои просьбы выполняли неукоснительно. Ты должен был уже быть здесь, когда я пришёл.       — Прошу прощения, господин Ким. Такое больше не повторится.       — Ещё один проёб, и угли будут остывать на тебе, — не изменив выражения лица, сообщает Хонджун, — понял?       — Простите, господин Ким.       Какой же он лучший в городе мастер, если не может поспеть за своим единственным клиентом?       — Не изобретай сегодня ничего. И забивай покрепче.       В отличие от приглашённого кальянщика, камердинер дома Кимов, юркая сверстница Хонджуна, Хёрин, появляется ровно в тот момент, когда хозяин хочет её видеть. Ставит два стакана олд фешн на столешницу. Наливает виски в один из них. Катает напиток по дну и пригубляет. Недвижимо стоит с полминуты и наполняет второй.       Из приоткрытой двери доносится неясный гомон.       — Что за шум?       — Господин Пак вернулся позже положенного. Скандалит, — отвечает камердинер с ехидным пренебрежением в голосе. Ей известен источник каждого шороха в этом доме.       — Позови-ка его сюда.        Спустя минуту гомон становится громче и немного звонче из-за высокого голоска Хёрин. Спустя ещё минуту слышится торопливое цоканье каблуков по лестнице. Точёная фигурка проскальзывает в оставленный Хёрин зазор раздвижной двери.       — Объяснишься? — Хонджун задаёт этот вопрос, не оглядываясь.       Он не был к нему суров, но совсем без выволочек оставить не мог.       — Ходил танцевать, — перекрестив ноги, Сонхва опирается на порог и пилит взглядом затылок. Даже сейчас им пренебрегают. Обидно до зубного скрежета.       — Тебе не всё равно? — продолжает он. — Мне нужно, чтобы на меня хоть кто-то смотрел. Твоё поведение заставляет меня чувствовать себя мусором. Я просто танцую. Не посмел бы сделать что-то ещё, — находит более убедительный аргумент, — твои головорезы бы не позволили.       Хонджун наконец оборачивается, и в его чёрных глазах, дежурно спускающихся по телу Сонхва, нечто переменяется.       Он был, как и всегда, при параде. Однако сегодняшний парад был совсем другого толка. Для него он наряжался. Но не наносил макияжа и уж тем более не надевал париков. Он бы запомнил сияющий графит вокруг глаз и розовый жемчуг помады на этом прелестном личике. У него ведь не голубые глаза, верно? Если так он пытался скрыть свою личность, затея провальная. Хоть и выглядит фантастически.        — Иди сюда, — поднимается со спинки дивана и ставит ноги на пол. Хлопает по своему бедру.       Однако вопреки просьбе, отказаться от выполнения которой нельзя, Сонхва покидает комнату. Только чтобы пропустить нерадивого мастера с кальяном в руках. Пару минут он крутится вокруг господина, уточняет каждую мелочь по несколько раз и крайне неловко оставляет супругов наедине.       Сонхва запоздало повинуется и располагается на колене Хонджуна с усталым страхом в глазах, взор которых застелен сейчас голубыми линзами. Светло-сиреневый свет ламп ложится на его кожу и волосы нежно-розовым свечением, и оттого он делается совсем волшебным. Неземным.       Хонджун не прикасается к нему без причины. А причины всегда находились только плохие. Ожидание наказания холодит спину Сонхва потом, давит на виски. Не хочется лишаться своей последней искорки счастья, он не должен за это платить. За что ему только досталась такая жизнь. Он всего лишь танцевал…        Молния его блузы медленно расстёгивается Хонджуном, и это ощущается шагами по эшафоту. Чёрный шёлк обнажает сияющую паутину серебряных цепей. Хонджун несильно тянет одну из цепочек на себя, и Сонхва покорно подаётся вперёд.        Каждое его движение зловеще и холодно. Притянув к себе, разглядывает лицо Сонхва снизу вверх. В нём больше нет томной поволоки, изнывающей безотказности. Так Хонджун и знал: перед ним не искуситель, а не целованный агнец. Тем вкуснее. Испуганным он красивее, чем стелющимся перед ним. Последнее ему совсем не идёт. Величественные орхидеи не собирают в веники букетов и не продают на каждом шагу крикливые торгаши.       Колдовские серо-голубые глаза с опаской наблюдают за чужими руками. Тело изнывает хотя бы по крупице ласки, но при этом Сонхва выворачивает от одной лишь мысли подарить что-то подобное Хонджуну. Он трогает грубо, заботится только о своём удовольствии, утоляет собственное любопытство, и Сонхва остаётся лишь радоваться, что он смог привлечь его внимание больше, чем на пять минут.       Не ослабляя натяжения, смахивает чёлку с глаз Сонхва. Тот поджимает плечи и жмурится от вида занесённой руки.       — Прятался так?       — Конечно нет, — выдыхает, — просто оделся, как хотелось.       — Красиво.       — Спасибо, — хватает сил на вежливость и даже на небольшое откровение, — такое не всем нравится.       — Мне нравится, — скрипуче делает акцент на первом слове и проводит рукой по волосам цвета клубничного молока. Они неестественно пересыпаются под его прикосновением. Хёрин не пустят на порог, пока она не раздобудет такие, которые будут на ощупь как настоящие.        Двигаясь от макушки к затылку, начинает сжимать пальцы. Сонхва дёргается:       — Не тяни, он не закреплен.        — Так закрепи и возвращайся.       Что угодно, лишь бы металл его собственных украшений перестал давить на его шею хотя бы на минуту. Хонджун ворвался в его убежище и на всём оставил несмываемые нефтяные отпечатки своей пятерни. Цепочки лёгким движением руки обернул в поводок, парик — в предмет фетиша. Его методами отнимать дорогое сердцу можно было разве что восхититься. Трогал бабочку за крылья, чтобы навсегда лишить возможности летать. Потому что мог. И хотел.       С едва слышимым звоном Сонхва удаляется, а Хонджун затягивается поглубже, выпуская изо рта облако густого дыма. Он вряд ли бы смог описать ощущения, заставившие нарушить его статус-кво. Сонхва всё ещё был прекрасно узнаваем за париком и макияжем, но было что-то в том, что он желал меняться и выглядеть так, как ему хочется, хоть это и могло вызвать вопросы. К этой воле хотелось припасть как к источнику мудрости. Все слова теряли смысл от одного взгляда, потому что ни одно из них не подходило для того, чтобы описать увиденное. Все привычные понятия, перенятые с молоком матери, теперь ускользали как песок сквозь пальцы. Мысли о Сонхва стали сиять перламутром, точно помада на его приоткрытых губах. Наверняка он боялся спугнуть его такими вещами, и это похвальная осторожность, в которой, впрочем, больше нет никакой необходимости. Хонджун знал, как обращаться с такими сокровищами: они не предназначены для посторонних глаз.       Руки Сонхва дрожат, а грудина горит странной оцепеняющей болью, стекающей по туловищу до рези в животе. Невидимки одна за другой ныряют под основание недорогого парика. Смотрит себе же в глаза в отражении и ненавидит себя. Голос, которым Хонджун обратился к нему, он никогда раньше не слышал, но понять, для чего его берегли, труда не составило. Он не знал, что желание может быть таким пугающим, липким. Отвратительным и не вызывающим взаимности, лишь желание спрятаться. В его беззаботной жизни не было такого опыта. И отчего он только решил, что сможет с ним поладить таким образом. Доигрался. Идиот.        Эту игру он затеял исключительно из безысходности. Ему правда хотелось понравиться своему новоиспечённому супругу. В конце концов, зачем ненавидеть того, с кем он застрял до конца своей жизни, если можно попробовать наладить отношения. Он не хотел любить такое чудовище, как Хонджун, но он ему этим и не угрожал. Однако и полное отсутствие интереса было сродни пытке: медленной, мучительной и разившей в слабое место, в самую сердцевину нетронутого райского фрукта.        Сонхва вырос в доме, где молодого господина на выданье лелеяли подобно прекрасному цветку, баловали пышными комплиментами и купали в обожании. Он мог понять, что акуле криминалитета и тепличному дитя было не о чем поговорить, но у него всё ещё было прекрасное тело, холёное личико и сексапильность, которая, будто в зависимости от освещения, бывала тёмной и порочной, а бывала очаровательно невинной. Его преподнесли Хонджуну как подарок в роскошной обёртке, который тот так и оставил под ёлкой. Невыносимо и оскорбительно. Сонхва ничего не оставалось, кроме как бродить по чужому дому, где никому до него не было дела, и мозолить глаза его хозяину. В угасающей надежде, что очередной наряд сможет заинтересовать его на временной промежуток дольше пяти секунд. За столько он обычно смерял его равнодушным взглядом и бросал что-то вроде: “Мне не хочется. Уходи”.       Хонджун не приводил никого домой, имел подобие уважения или брезгливости, но буквально все были наслышаны о зверских аппетитах и пристрастиях господина Кима. И Сонхва ненавидел эти безликие сгустки посредственности, которые он представлял в своей голове рядом с ним. Он не мог быть хуже.       Тем не менее его заиндевелое унынием сердце понемногу начало замедлять своё биение, и пламя отчаяния постепенно угасало. Он всё ещё выглядел как мечта каждый божий день, но это стало скорее закостенелой привычкой, дававшей хоть какой-то ориентир в зыбких болотах одинаковых дней.       И теперь он освежает макияж перед тем, как Хонджун, вероятно, его возьмёт. Кончики пальцев холодеют, мороз подступает к фалангам. Ему не сбежать из этого дома. А если каким-то чудом он и окажется за воротами, неизвестно, чьи люди найдут его быстрее: отца или Хонджуна. И те, и другие приволокут его обратно. И Хонджун будет ждать его здесь. Злее, чем сейчас.       Пусто глядя перед собой, растирает меж ладоней блестящее масло, проводит по шее, плечам. Собственное прикосновение ненадолго дарит ободряющее тепло, но испаряется из сердца и с кожи за несколько секунд. Ныряет под цепочки, будто создавая себе броню. Останавливается у паха и, размазав остатки по пояснице, ополаскивает руки. Накидывает блузу, застёгивая молнию всего на пару сантиметров — так её оставил Хонджун. Выключатель глухо щёлкает, и лампы вокруг зеркала гаснут.       Тотальным игнорированием чудесных нарядов Сонхва Хонджун упивался. Так он чувствовал свою исключительную власть, будто Сонхва не зависел от него буквально в каждом аспекте своей жалкой жизни в золотой клетке. В бесконечных и раздражающих попытках угодить он был всегда таким отчаявшимся, что Хонджун расстроился бы страшно, если бы потерял возможность управлять настроением Сонхва таким образом. А тот всё бросался и бросался на амбразуру в попытках его заинтересовать, вдыхая извращённую радость в лёгкие своего мучителя. Хонджун был уверен, что на его глазах он появлялся всегда идеально гладеньким и готовеньким. Он этого не проверял. Но знал. И в этом знании была тоже своя власть.       Тем сильнее его выводили из себя мысли, что на его ослепительно красивого благоверного в этом чёртовом розовом парике смотрели какие-то бурдюки, лапали и трахали его в своих фантазиях. Каким бы элитным не было заведение, на танцпол всегда поглядывают с одной целью. Они на это не имели никакого права.       — Давай договоримся, — рука резко касается шеи, когда Сонхва возвращается на своё место, и Хонджун чувствует, как он замер под его прикосновением, боясь вдохнуть, — перед другими ты танцевать не будешь. Но раз ты такой охочий до похотливых взглядов, я на тебя посмотрю.       — Ну чего ты молчишь, язык проглотил?       — Х-хорошо, — вряд ли у него был выбор.       — Что хорошо?       — Я не буду танцевать ни для кого, кроме тебя.       — Рад, что мы договорились, — куражится.       — Ты за этим меня позвал? — скоропалительный и глупый ход. Кажется, Хонджун не ответил ни на один вопрос Сонхва за всю их семейную жизнь.       — А ты хочешь уйти? — убирает ладонь с шеи. Сама любезность.       — Нет, я…       — Выдохни уже. Давай-давай, — похлопывает по колену в такт своим словам.       Рука Сонхва, всё скользившая вдоль бедра Хонджуна, наконец встречает холод металла, заткнутого за пояс. Его отец говорил, что так оружие носят только бакланы. А потом выдал его за одного из них.       На адреналиновом приливе он резко отскакивает и наводит пистолет на Хонджуна. Предохранитель снят — он всё-таки вырос в семье криминального авторитета.       Совершенно не обращая внимания на тот факт, что он находится на мушке, Хонджун поднимается с дивана и в два шага оказывается перед Сонхва. Направляет своей кистью пистолет так, чтобы дуло упёрлось ему в лоб.       — Стреляй, — смотрит в упор из-под ствола, — приставил — стреляй.       Вальяжно скидывает с себя пиджак. Неужели господину Киму жарко?       — Тебе отойдет всё моё барахло, твой папочка заставил подписать меня бумажонки. Давай. Он тебя по головке погладит за такое дельце. Вдовец Пак, — последняя фраза щёлкает на языке, и глаза Хонджуна расширяются.       Вытянутые руки Сонхва начинают дрожать. Хонджун немного наклоняет голову в сторону и зловеще улыбается. Он не ждёт выстрела. Он ждёт презабавный аттракцион.       — Это потому, что я тебя не трогал? По моему члену так истеришь?       Он и сам не знает, зачем он дёрнулся за этой сраной пушкой.        Пытается оценить глубину задницы, в которой оказался: вряд ли Хонджун прострелит ему дырку во лбу, он всё-таки всё ещё носитель фамилии своего отца, и она его защитит. Но превратить жизнь Сонхва в ад хуже того, в котором уже он находился, вполне в его силах.        — Я дуну, пока ты думаешь, ладно? Не промахнешься, если что.        Затягивается, и в стеклянной колбе раскатисто бурлят пузыри.       — На славу забили. Пробовал такое?        Сонхва не скрывает того, что хочет его убить, а он ему покурить предлагает. Безумие.       — Тебе так страшно. Маленький глупенький мальчик, перепугал я тебя, — садится со шлангом кальяна в руках и расслабленно откидывается на спину, расставив ноги. Язык тела просто орёт, что у кого бы сейчас в руках не находилось оружие, хозяин положения — он.       Закатывает свободной рукой рукав рубашки, расстёгивает несколько пуговиц, начиная с воротника.       — Я не обижу тебя. Я ведь никогда тебя не обижал, правда?       Сонхва теряется: он сейчас насмехается над ним или действительно не считает ничего из содеянного дурным?       — Подойди. Я не злюсь. Мне нравится, что у тебя есть зубки.        Руки Сонхва обессилено падают. Только что он превратил безвыходную ситуацию в безвыходную в квадрате. Делает шаг вперёд и виновато смотрит на Хонджуна: пытается определить его настроение. Но не встречает на его лице ничего примечательного, даже жуткая улыбка покинула его губы. Тот вытягивает руку с раскрытой ладонью перед собой и посылает вдогонку облачко дыма. Бесконечное бурление пузырьков в колбе когтями скрежещет по сознанию Сонхва: он чувствует, как эти звуки проваливаются в глубину его разума, чтобы пустить там ядовитые корни и жалить своими шипами даже при отдалённом напоминании.       Возвращает пистолет хозяину и не знает, куда себя деть. Больше всего хочется сбежать, но, разумеется, Хонджун его никуда не отпустит. Тот снова смеряет взглядом свой непокорный бриллиант: плечи поникли, голова опущена, руки сиротливо подобраны у груди. Виноватый и потерянный. Сколько разных граней он сегодня ему показал.       — У меня член колом. Всё перепробовал, кроме того, чтобы попытаться меня прикончить, — кивает вниз, — займёшься?        — Я не шлюха тебе.       — И ты не старался со мной потрахаться?       — Сейчас не стараюсь.       — И что, совсем не хочется? Так долго меня обхаживал, чтобы соскочить в последний момент? Ты во всех вопросах такое ссыкло?       Сонхва и так до тошноты дурно, а слова Хонджуна сверлят дыры в его затылке. Думает о том, что лучше бы он изрешетил его взаправдашним металлом.       — Раздевайся.       Сонхва сглатывает. К такому нельзя себя подготовить. Медленно выдыхая, ведёт молнию блузы вниз. Его единственная мысль — лишь бы не заплакать. Он помнит, что всё ещё невероятно красив. И станет ещё прекраснее без одежды. Раз уж Хонджун прежде взялся уродовать его изнутри, то оболочка будет блистать, как ни в чём не бывало: радости от её разрушения он не получит. Полагает, что цепочки Хонджун предпочтёт оставить. Как младенцу, ему нравится хватать и тянуть всё, что приглянется.       Тот, не прекращая курить, безотрывно смотрит на Сонхва, устав скрывать свой интерес. Удивительно, как его благородные черты лица сочетались с недурственным рельефом мышц. Неужели всё для него? Искусственный блеск кожи удачно оттеняет пресс, дроблёные мышцы рук. Хонджуну достался бесподобный трофей. Он уже щеголял перед ним практически в нижнем белье, но этот чёртов парик выводил всё на качественно новый уровень: действовал на территории запретных фантазий, пьянил тем, как размывал все мыслимые и немыслимые границы. Он больше не понимал, кто перед ним. Вероятно, самое прекрасное существо на планете. Целиком и полностью в его собственности. Его, и ничье больше. Везунчик Ким Хонджун.       Пуговица джинсов поддаётся легко, коротко жужжит молния ширинки. Большие пальцы поддевают пояс, цепляясь за резинку нижнего белья, и Сонхва поднимает глаза:       — А что насчёт…       — Оставь. Пока.       Выскальзывает из одной штанины, а затем из другой. Знает, что хорош, поэтому становится перед Хонджуном вполне уверенно. Насколько это возможно.       — Ты куришь?       Сонхва отрицательно качает головой. Он вообще хоть что-нибудь о нём знает, кроме имени и фамилии?       — Тогда иди сюда.        Сделав шаг, смотрит непонимающе. Хонджун тянет его за руку и располагает поверх себя, заставляя оседлать. Даже над ним Сонхва чувствует себя невесомым и беспомощным, будто он — плакучая ива, склонившаяся над озером серной кислоты, и листочки его нижних веток уже разъело.        Получает лёгкий удар по колену, которым он пережал шланг кальяна, и сразу же его приподнимает. Ощущает возбуждение Хонджуна своим телом. Ничего общего с его фантазиями о том, как это впервые произойдёт между ними.       — Вдохни и подержи немного.       Сонхва не понимает, что от него хотят, ровно до того момента, пока Хонджун не подносит свои губы пугающе близко и не выдыхает густую струю дыма, которую он едва успевает ухватить своим ртом.       В этом что-то есть. Или мозг лихорадочно спасается от безумия, имитируя интерес.       Для следующего вдоха Сонхва смыкает свои запястья за головой Хонджуна и приподнимается. Тот заворожённо смотрит на водопад розовых волос и перелив свесившихся над ним цепочек, ненадолго забыв о том, что он должен затянуться. В этот скоротечный момент слабости Сонхва впервые видит в нём обычного парня, они ведь чуть ли не ровесники. Хирургически аккуратные черты лица с выступающими скулами, точёный носик, разомкнутые губы, не лишённые изящества. Он красивый.       Тянется к нему, и Сонхва наклоняет голову, касаясь волосами его лица. Кончики пальцев пылают, потому что желают разделить их участь. Глотает дым, давая ему коснуться лёгких. Выдыхает так близко, что клубы волнами стелются по щекам Хонджуна. Его ладонь в ответ впивается в бедро. Сонхва выгибается и запрокидывает голову, неискушённо и наивно тая от одного-единственного прикосновения.       Тогда же Хонджун дёргает и тянет направляющую цепь вниз так сильно, что Сонхва становится невозможно держать спину. Нега запоздало покидает его взгляд, пока Хонджун безжалостно вдавливает его в свои бёдра. Влага предательски застилает глаза.       — Давай-ка на колени, — ласково клокочет он, откинув от себя украшение. Забирает плату за свою благосклонность с процентами.       Сонхва понимает задним умом, что никто не собирался его трахать. Он не будет делать то, что доставит удовольствие им обоим. Осознание разливается новым, доселе неизвестным ему оттенком горечи, пока он опускается на пол. Если он будет хорошо стараться, это кончится быстрее. Может, ему начнёт нравиться в процессе. Хоть бы.       — Ты же хочешь сделать мне хорошо?       Нет.       Одной рукой Хонджун давит на голову Сонхва, другая держит трубку кальяна. Завершение дня такое сладкое, что лучше и не придумаешь: пальцы ласкает синтетическая мягкость волос, а член неумело, но старательно ласкает его беглое сокровище.        Дым всё сильнее обволакивает комнату, подминая своими вирхистыми лапами под себя всё больше пространства: площадь комнаты невелика, а от нарастающего наслаждения Хонджун перерывов между затяжками почти не делает. Его взгляд падает на стол, где его дожидается виски комнатной температуры и перстень с потайным отделением. Снова смотрит перед собой. Со своей компанией на сегодня он уже определился.       Пальцы цепляются под подбородком. Без ласки, но и без жестокости.       — Посмотри на меня.       Сонхва поднимает голову. На округлившихся глазах слёзы, помада размазана. Пухлые губки блестят от слюней, дыхание сбитое. Хонджун доволен увиденным: дрянной ангелочек давится его членом. Всё-таки неплохую кандидатуру ему сосватали.       Насаживает сильнее, не встречая никакого сопротивления.       — Постони для меня, пожалуйста.        Начинают раздаваться сдавленные звуки. Сонхва мычит и всхлипывает, всё так же усердно не выпуская члена изо рта.        Розовое марево под ладонью Хонджуна размеренно двигается вверх и вниз, цепочки позвякивают на голом теле, холодным блеском сверкая поверх мерцающего мрамора кожи. Затяжки неумолимо утяжеляют голову, но постепенно подменяют все мышцы в теле на вату.       — Глотаешь?        Сонхва утвердительно кивает головой, не отрываясь от члена. Папаша Пак хорошо воспитал своего сынишку.       К моменту, когда Хонджун кончает, мозг Сонхва уже функционирует в аварийном режиме, регистрируя только примарные сигналы. Он просто продолжал двигать головой и выпускал какой-то звук из груди на каждый третий счёт, и чёрт его знает, сколько это длилось. Совсем не обращает внимания на то, как Хонджун задирает ему голову: нервные импульсы от больно натянутых прядей не доходят и рассеиваются где-то по дороге. Облизывается в силу необходимости, без какой-либо пошлости помогая себе пальцами. За линзами цвета осеннего неба его пустой, лишённый фокуса взгляд кажется невидящим.       Натёртые блестящим маслом плечи накрывают хозяйским пиджаком. Он приходится впору лишь за счёт своего свободного кроя. Может быть, они разговаривали. Может быть, разговаривал только он. Или никто, о чём им разговаривать. Суетливый кальянщик был приглашён заменить угли, и Хонджун отсадил Сонхва на дальний угол дивана, всячески закрывая его собой. Эти события тянутся бесконечно долго в загустевшем пространстве и времени, дёргано повторяясь внутри самих себя, не оставляя после себя никакого следа в памяти. От духоты и напряжения перед глазами плывут слепые пятна, в ушах стоит густой, ощутимый физически, гул. С остальным телом связи не чувствует.       Когда они снова остаются наедине, Сонхва упускает, как они оказываются так близко друг к другу. Диван не так широк, и поэтому он практически полностью лежит на Хонджуне. Голова Сонхва располагается на руке, подложенной Хонджуном под свою голову, а руки неловко ютятся на чужом торсе. Может, это они игрались с пуговицами на его рубашке, а может, Хонджун сам их расстегнул. По поводу пропавших с тела цепочек абсолютно так же нет идей. Наверное, Хонджун отдал какое-то распоряжение, потому что Сонхва было совсем не холодно лежать без одежды. А может, ему уже настолько всё равно.       Прикосновение Хонджуна на талии, крепкое, собравшее вокруг себя мурашки, — единственный буёк, удерживающий сознание Сонхва на поверхности. Он не держался ни за разум, ни за тело, не понимал, что ему делать и что чувствовать. Это смятение пеленой застилало мозг и отключало от реальности, подменяя весь мир на тесную задымленную комнату, где их тела нескладно переплелись. Хонджун был общеизвестно деспотичным и жестоким. Он никогда не предлагал Сонхва помощи, даже сейчас ни разу не спросил, как он себя чувствует или чего хочет. Бесчеловечно притворялся, что просит, но на самом деле забирал всё, что приходилось по нраву. Но прямо сейчас, рядом с ним, он был тёплым. Добрым. По-своему. Уж точно не злым.       Ладонь с талии переплывает на ягодицы. Гладит так, что это можно было бы назвать нежностью, если бы Сонхва был уверен, что Хонджун на неё способен.       — Это моё, ты понял? Ни перед кем не крутишь. Тебя никто не должен видеть таким. Кроме меня.       — Я понял, — отвечает тихим шелестом. Его присутствие в этом диалоге номинально.       — Чей ты?       — Твой, Хонджун.        — Чья это жопа?       — Твоя.        — Спишь со мной сегодня. Если хочешь.