Superboy

«И она говорит: все в порядке,

Ну подумаешь, сбилась с пути,

Но я же супергероиня,

А супергероини не плачут.

И она говорит: все хорошо,

Буду дома поздно,

Ведь я же супергероиня,

А супергероиням положено летать».

Reamonn — Supergirl

      Ноа не умеет врать.       Либо это, либо он, Тим, реагирует на любые замалчивания или попытки прикрыть ширмой неприятную правду слишком остро. Он убирает за ухо влажные после долгих любовных игр волосы Ноа, чтобы видеть его ониксовые глаза. Не каждый может выдержать их взгляд, но и Тим — не каждый. Смотрит пристально, почти не моргая, пытаясь разглядеть, в какую галактику Ноа мысленно отправился на этот раз. Он обязательно разглядит. Этим обычно все и заканчивается.       Ноа некомфортно, но он позволяет это с собой делать. Его тело полностью в распоряжении Тима, как и наоборот — их негласный договор нерушим с обеих сторон. Давно обговорены все можно и нельзя, все, что хотелось бы попробовать. С душой немного сложнее.       Тим прям как палка — язвит, глядя в камеру и плюя в лицо пережиткам прошлого, все еще довлеющим в двадцать первом-то веке. Потом берет свою Ibanez TOD10N и идет рвать в клочья стадионы, перебирая нейлоновые струны и больше, в общем-то, ничего не делая — его и так в конце на руках носить будут. Но отгремят аплодисменты, посадочная полоса подмигнет огоньками на прощание, и дома его встретит собачий хор синхронистов по вилянию хвостиками. А с недавних пор — еще один гость.       Недосягаемый на сцене, помешанный на контроле, Ноа становился героем эротических фантазий не только женщин. Одно его слово было способно поставить на колени, одним движением мизинца он мог разделить толпу. Перед ним преклонялись, на него готовы были молиться. И такая власть имела свою цену. Милый, добрый, немного неловкий Ноа, безобидно дурашливый Ноа все чаще уступал место тому Ноа, которого ждали на сцене, будто он становился не нужен. Короткая стрижка. Все более закрытые образы, лишь маечка — для подкормки фанатского обожания. И все более мутные глаза.       Ничего. Тим все вынесет. Главное — не врать. Только не врать.        — Я знаю, со мной сложно.        — Вовсе нет.       Голова Ноа покоится на неожиданно мягких для астеничного Тима бедрах. Когда он перебирает волосы, становится немного спокойнее. Он делает это так же аккуратно и педантично, как будто на слух подбирает ноты на струнах. Его прикосновения — обещание, что все в порядке. Все под контролем.        — Скоро все закончится. Обещ…        — Не надо обещать того, чего не сделаешь. — Тим старается казаться провидцем, хладнокровным знатоком человеческой природы. Но в его голосе нет-нет да и проявляются нотки грусти. — На сколько у вас этот контракт? Почему не послать на хуй всю эту контору?       — Тим, не все так просто… — Ноа ворочается, старается спрятать лицо и сбежать от неудобных вопросов. Он всегда так делает, когда Тим включает режим бурения. Но это не похоже на то, как если бы назойливые репортеры старались вытащить на свет жареную сенсацию — просто Тим не убегал от вызовов и пытался научить тому же Ноа, насколько хватало его сил. В конце концов, он был лишь злым мальчишкой.        — За вас все студии драться будут. Я сделаю ставку, — Он пытается пошутить, но выходит не очень к месту, и Хенсон замолкает, а тень улыбки исчезает с его прехорошенького лица. — Я серьезно, Ноа. Многие почтут за честь работать с вами. С тобой. Хочешь, я за тебя словечко замолвлю? Никакой контракт не сможет стать волчьим билетом!       Ноа хочет возразить, но видит, как Тим все больше расходится с каждым словом. Он понимает. Он устал. Устал бесконечно разгребать проблемы своего звездного любовника и подбирать слова, когда сам по расписанию глотает нейролептики.        — А эта, как там ее?.. ой блять, я даже клички ее не вспомню. Она вообще как в Ньюкасл со своим углем залезла, каралева металла! А я тогда император чугуна!        — Пожалуйста, не устраивай сцены ревности. — Ноа трет глаза. Только этого еще ему не хватало. Возможно, он подобрал не самое удачное слово. Возможно, он пожалеет об этом, уже слыша, как Тим хватает губами воздух, пытаясь собраться с мыслями.        — Ревности?! Ты… ты… блять, ты давно в зеркало себя видел? Если не видел, посмотрись как-нибудь! Могу со стороны подсказать: тебя как наручниками к батарее приковали! Ноа, это стоит того?! Поговори… я серьезно, поговори с камрадами! Йоаким, Фолио, Николас, в конце концов! Кто там еще… Мэтт, Брайан, Дэвис! Они не дураки, Ноа, и ты от них узнаешь, что они думают обо всем этом! И не надо сейчас про контракт, они повязаны так же, как и ты!        — Легко сказать «поговори». — Тепло ушло из-под головы. Наступила полная тишина, пугающая больше всего. Ноа вздрогнул, слыша впервые настолько надломленный голос Тима.       — Легко. Мне легко говорить. — Он шмыгнул носом и криво улыбнулся, будто залагал в матрице. На его лице эмоции сменялись одна за другой так бешено, как если бы кто-то нажимал на кнопку переключения. Он нервно ходил туда-сюда, то хватаясь за голову, то бессильно сжимая пальцы в кулак, то закатывая глаза, скрипя зубами. Прошло всего несколько минут, прежде чем Ноа вздрогнул, слыша, как в стену летят картонные коробочки и банки с лекарствами.        — Мне легко говорить?! Мне охуеть как легко посылать всех нахуй, когда тебя ненавидят все!!! За все!!! Я выскочка, я мажор, я сын богатеньких родителей, я недостаточно металлист, я недостаточно мужик!!! Но знаешь что, Ноа? Знаешь что? Уж лучше я буду для них самым плохим, чем позволю надеть на себя намордник. Я лучше со скалы прыгну! Я не для этого с гитарой в обнимку спал!       Тим задыхался от собственного крика и подступающих к горлу слез. Ноа никогда не видел его таким. Никогда. Хватающим себя за хрупкие плечи, с перекошенным от ярости и боли лицом, с дрожащими губами. В огромной спальне он казался совсем маленьким.        — Я не для этого сидел как долбоеб с ноутбуком, написывая всем кому ни попадя «здрасти, мы тут, значит, металл играем, а приходите на наш концерт!» Я… я, черт побери…       Его колени подкосились. Он рухнул на пол, опуская глаза в пол, видя перед собой лишь однообразные ковровые ворсинки. Скоро они начали расплываться. На губах — странное ощущение от соли, которая придает слезам вкус.       — У тебя был Николас. Была любовь. У меня не было никого. Ничего. «Задрот со скрипкой». Вот кем меня видели. Полифия… Полифия была моим всем. Моим окном. Если бы я ее отдал кому-то… если я отдам ее кому-то…       Больше всего Ноа ненавидел эту тишину. Дома тишина ему нравилась. Это признак того, что все под контролем. Но тишина в белом доме говорливого Хенсона означала только одно.        — Тим… — он понимал, что касается одного из проводков мины замедленного действия. Не мог не понимать. Сколько всего было не сказано. О скольких вещах Ноа не успел спросить. Теперь они всплыли на поверхность из бездны. Зависть к тому, чего так не хватало. Годы яростной грызни за место под солнцем. И вот он здесь. Один мальчик против всего мира, одержавший победу и до сих пор расплачивающийся за свою битву нейролептиками по расписанию. Он никогда не поймет, как можно оставить своего ребенка. Он уплатил за него слишком большую цену.       Вихрастая голова поднялась на звук его голоса. Тот самый взгляд убийцы. Бескомпромиссный, жестокий, темный. Маленький змееныш ненавидел этот мир. Любого, кто попытается его обуздать. Его или того, кто дорог.       — Если ты позволишь ей встать на место ребят, — заговорил Хенсон, чеканя каждое слово так, чтобы Ноа слышал, — можешь забыть дорогу сюда. А я… я найду время, вот увидишь. Я не умею петь, чтобы заменить тебя.       Он резко поднялся с колен, направляясь к гитарной стойке и хватая за гриф свою шестиструнную любимицу.        — Но я клянусь. Вместо меня запоет моя гитара.