Увидеть Кабитэлу и...

Матильде снился дурной сон. В нём не было ни Анэсти, ни Эрнани с Идой, но был Альдо и почему-то маркиз Эр-При, только не Морис, а Робер Иноходец, повсюду носившийся с крысой. Крыса оказалась пасюком, но очень милым и воспитанным, и они с Матильдой вместе пили касеру, закусывая её печеньем, и обсуждали Хогберда и гоганов. Они всё-таки вернули себе в Кабитэлу, но в ней было ужасно муторно, противно и гадко, Матильду одолевала злость на внука, который что-то вечно делал не так, но что именно она понять не могла, сделать, впрочем, тоже, поэтому просто сбежала. Непонятный и не слишком приятный сон оборвала Пакетта. Вместо приветствий и благодарностей за избавление Матильда, ещё толком не успев продрать глаза, сказала ей: — Твою кавалерию! — Прощения прошу, ваше величество, — Пака талиг знала – у Анэсти попробуй не выучить! – но сейчас отчего-то говорила по-агарийски, а голос подрагивал от тревоги. Само по себе это ничего не значило – Пакетту и кошка могла напугать. — Чего такое? – величество кое-как приподнялось на локте, утопая в перине, и выглянуло из-за полога. За окном разилась темнота, в которой с трудом можно было различить чуть более чёрную громаду королевского храма у противоположного крыла Нового дворца. — Который час? — Трёх не было, — торопливо ответила камеристка. Значит, она легла всего пару часов назад; Создатель, ну и наснилось же ей за это время! Ну и ладно, главное, что проснулась. Однако просто так в ночи поднимать не станут, особенно королеву Талигойи. — Ваше величество, там просят вас… — Кого кошки принесли? — Монсерьора Эпинэ, — послушно ответила Пакетта. — Которого из четырёх? — Молодого, который адъютант. — Забавно, он только что ей снился… — Очень просит принять, нервный весь, как на иголках. — Ничего не сказал? — Сказал: «приказ его величества». Приказывать Анэсти любил всегда, а уж как корону напялил, так и вовсе стало, что ни слово – так высочайшее повеление. Вот чего ради ему в ночи жена понадобилась? Конечно, будь дело лет сорок назад, всё было бы понятно, но сейчас-то… «Желает видеть» – это же надо! Наверняка муженёк опять нализался со своими дружками до поросячьего визга, а теперь решил похвастаться своими успехами, достигнутыми чужими руками и оплаченными чужой кровью, перед «не верившей» в него женой, или поплакаться ей о том, что с ним никто не считается и его не уважают, или и то, и другое разом. Больше самолюбований Анэсти любил только заставлять других себя, бедного, жалеть. Будь они в Агарисе, Матильда бы послала благоверного к Леворукому и улеглась бы досыпать, но Святой Град остался позади, да и Анэсти уже не покрывшийся пылью времени изгнанник, а законный король Талигойи, вернувший себе праотеческий трон. К тому же, послать его в Закат всегда можно и лично. Матильда вздохнула и свесила ноги с кровати. Пакетта тут же натянула ей на ноги мягкие ночные туфли – ковры коврами, а ночи в Кабитэле не чета агарисским. Вылезать из-под тёплого пухового одеяла не хотелось; пух-то, наверняка, лебяжий, причём во всех смыслах, и эта дурацкая непрошенная мысль заставила королеву усмехнуться. Могла ли Алиса Дриксенская подумать, что под её одеялами будут спать Раканы? Нет, вряд ли, эта сама себя видела властительницей Золотой империи; интересно, успела ли она понять, что всё летит к кошкам? Заметив, что Пака сунулась было к гардеробной, Матильда фыркнула: — Даже не думай! — Так ведь холодно, да и… — Мне не в тронный зал идти. Халат лучше подай, и шаль. Камеристка закивала, помогла королеве продеть руки в рукава и набросила на плечи алатскую шаль с длинной бахромой. Запахнув на груди её концы, Матильда почувствовала, как ночная прохлада и стылый шлейф противного сна, который и кошмаром-то сложно назвать, отступил прочь. Не дожидаясь того, как Пакетта подберёт оставленный на каминной полке четырёхсвечный канделябр, она решительным шагом направилась к дверям, и чуть не споткнулась о разлёгшуюся под ними Мупу. Разбуженная дайта жалобно взвизгула. — А ну, цыц! — шикнула на неё Матильда. — Ты-то чего разошлась? Весь дворец перебудишь! Собака буркнула и, встряхнувшись, пристроилась рядом. Тяжёлую створку, сверкающей в мигающем свете позолотой, обогнавшей госпожу Паке пришлось толкать спиной. Пустой будуар, купающийся в сумрачной тиши, нравился Матильде куда больше, чем днём, когда в нём вели бесконечные разговоры придворные дамы и фрейлины. Даже здесь нашло себе место разделение на тех, кто, якобы, мученически переносил с Раканами тяготы изгнания на протяжении почти четырёхсот лет, и тех, кто ждал их на покинутой родине, или делал вид, что ждал, а теперь пытался пристроиться к победителям. Женщины переняли манеру своих мужей, отцов и братьев, и нет-нет, да пытались выяснить, чья семья служит короне вернее и дольше. Анэсти эти разборки поддерживал и слушал, а вот Матильде семейные свары, рождённые в начале круга, уже опротивели – она этого ещё в Агарисе наслушалась, а здесь всё по новой, да всё про то же. Мазнув взглядом по комнате, королева решила, что она всё же не лишена уюта, особенно, когда в ней никого нет. Эх, остаться бы здесь, да посидеть с той же Мупой, но вот приспичило же муженьку!.. В приёмной уже горел свет. Гимнеты разом оглушительно громко для глубокой ночи щёлкнули каблуками, и приветливая Мупа тявкнула им в ответ. Стоявший у окна Робер Эпинэ вздрогнул, и обернулся. На бледном лице королевского адъютанта чернели смоляные усы и круги от недосыпа. Бедняга! В двадцать два нужно проводить бессонные ночи в будуаре прекрасной эреа или, на худой конец, в супружеской спальне, а не носиться по дворцу, исполняя приказы капустного слизня в короне. — Ваше величество! — Эпинэ преклонил колено, и Матильда уже отточенным жестом подала ему руку. — Прошу простить, что поднял вас… — Ерунда, — отмахнулась королева, — в последнее время меня редко будят мужчины. Приятно вспомнить молодость. Говоря откровенно, в молодости такого тоже было не слишком много. Анэсти уже тогда дрых до обеда, а Ферек… Ферек был в её жизни уже так давно, что это почти перестало быть правдой. Королева тряхнула стриженой головой, отгоняя ненужные воспоминания, и поинтересовалась: — Ну, с чего вдруг король так страстно пожелал меня видеть? Иноходец опустил взгляд, сделал шаг к ней и, зачем-то понизив голос, сказал: — С его величеством случился удар. — Твою кавалерию! — не сдержалась Матильда. Допился, старый! Да и как вовремя, кошки бы его подрали, нашёл ведь время! — Где? Кто знает?! — В Малом кабинете. Вы, лекарь и гимнеты у спальни его величества. – Адъютант оттарабанил по-военному чётко, и добавил: — Все эпинийцы. И что это, по его мнению, должно было значить? Что они все родом с юга? Или что все они люди герцога Анри-Гийома? На юге были не только Эпинэ с Ариго, но и Савиньяки с Валмонами, Рафиано, Колиньярами… На их с Анэсти коронацию они, конечно, прибыли, но Матильда, в отличие от мужа, не обманывалась их мнимым смирением: то, что «навозники» лишились Олларов не означало их покорности Раканам. Соберано Карлос мог сколько угодно делать вид, что Золотые земли его семью больше не интересуют, но оставался ещё Ноймаринен, окопавшийся в своём волчьем логове на торских перевалах, и вот к нему бывшие слуги марагонцев могли побежать куда охотнее. — Кто с ним сейчас? — Мэтр Томмазини и гимнеты. — Пошли. Путь до комнат Анэсти был недалёк; не так, конечно, как их комнаты в Агарисе, но там в целом было тесновато. Узурпатор со своими наследничками не желали бегать через весь дворец, чтобы навестить обожаемых жён, и теперь Матильда с Робером и цокающей когтями по паркету дайтой торопливо шли пустой анфиладой комнат, где горело по канделябру, а королева уже слышала, как они превращаются в растревоженный улей пчёл, до жути смахивающих на серых траурных молей. Разрубленный Змей, с чего она про траур подумала? Неизвестно же ничего! Может, и обойдётся всё… А подлый, противный внутренний голос, лишь немного обеспокоенный и куда более радостный, почему-то напоминавший скрипучий голос тётки Шары, твердил: не обойдётся, не обойдётся, вдова, почти вдова! — Как это произошло? — почти рыкнула королева. — Его величество работал, — торопливо сказал Эпинэ. Работал он, как же! Пил и делал вид, что смотрит в бумаги. — В половине третьего я зашёл к нему напомнить про время, а он… на полу перед камином. — Твою кавалерию! Гимнеты распахнули перед ними очередные двери, и Матильда прищурилась: в Малую приёмную короля уже успели натаскать свечей, и там было светло, как на балу. — Ваше величество! – склонился в поклоне Ги Ариго. Вот тебе и эпинийцы – уже растрезвонили! Хотя, гимнет-капитан должен был быть тут по должности, так что кошки с ним. — Разбудите принца Эрнани, — сухо бросила ему королева, не сбавляя хода. — Я уже послал за ним. — Вы очень любезны, граф. Ариго перед Анэсти лебезил едва ли не больше, чем его агарисские «друзья», старательно смывая с себя клеймо сына фрейлины Олларов, которое сам же на себя и прилепил, а муженёк благосклонно это лебезение принимал. В двадцать восемь граф Ариго стал гимнет-капитаном, хотя старик Эпинэ пытался пропихнуть на это место Мориса Эр-При, но здесь король неожиданно для Матильды проявил зачатки благоразумия и поступил ему наперекор, побоявшись доверять свою безопасность одним лишь Эпинэ. Она, Эрнани, гимнет-капитан… Кого ещё звать? Ида? Нет, от хрупкого цветка никакого прока. Первый маршал? До его особняка ещё скакать и скакать, значит, кансилльер. Или как раз он живёт дальше? Или не он, а «спрут»-супрем? Твою кавалерию, хороша же королева, которая собственной столицы не знает! Хотя, какая из неё, к кошкам, королева? Четыре месяца, как корону напялили, а толку? Так ничего и не решив, Матильда шагнула к дверям, и Ариго с Эпинэ разом толкнули створки. Первое, что она почувствовала, был холод. Анэсти мёрз, и в его покоях всегда жарко топили, но сейчас камин был потушен, а окно приоткрыто, и ветер колебал пламя натасканных свечей. Матильда непроизвольно потянула на себя концы шали, ещё больше в неё кутаясь, и в следующую секунду уловила всё ещё висевший в воздухе кислый запах рвоты, к которому примешивалось что-то едкое и противное. В голове той самой кавалерией пронеслась мысль об очередном испорченном ковре; сколько их Пакетта перестирала в Агарисе после очередных его встреч с «друзьями»? А потом она заметила Анэсти. Короля успели перенести на кушетку, и теперь он, как брошенная тряпичная кукла, лежал, свесив правую руку в ночной горшок, а над ней деловито склонился щуплый лекарь в небрежно застёгнутом колете и в разных туфлях; очевидно, не её одну подняли с постели. — Я же сказал, что… — окрысился лекарь, но, увидев вошедших, поспешил исправиться, — О, ваше величество! Прошу простить, я… — Что с ним, мэтр? — оборвала его Матильда, подходя ближе. — Аккуратнее, ваше величество, — предупредил Эпинэ, придержав её за локоть. В последний момент королева заметила, что собиралась наступить в лужу рвоты, почти успевшей впитаться в толстый ковёр. Она подняла взгляд, и, наконец, рассмотрела Анэсти. Половина лица его, и без того обрюзгшего и подурневшего, словно сползла вниз, из-за чего смотреть на неё без содрогания стало совершенно невозможно. На высоком лбе, где вместо короны импозантно съехал набекрень какой-то компресс. судорожно билась изгибающаяся волной жилка, всегда проступавшая, когда супруг изволил гневаться. На щеках и шее горел румянец, и Матильда некстати подумалось, что это чем-то похоже на то, как краснел молодой принц-изгнанник, когда потерявшая от него голову Матишка давала волю своим чувствам на людях; краснел он, понятное дело, не от стыда, а от возмущения – как можно, чтобы принца Ракана при всех его верных вассалах чмокнули в щёку?! А сейчас… Уже не принц, а вполне себе король дышал, но шумно, через силу, с хрипами, а с опущенного правого уголка рта стекала струйка слюны. Матильда потянулась за платком, но вспомнила, что стоит в одном халате, и выругалась: — Твою… Мэтр?! — У его величества случился апоплексический удар, — меланхолично ответил Томмазини, чуть отступая в сторону, — не более двух часов назад. Я попытался дать ему тинктуру, но он не смог её проглотить, поэтому я поставил ему компресс и пустил кровь. Лекарь выразительно посмотрел себе под ноги, и Матильда увидела, что в горшке, где все ещё болталась рука Анэсти, темнела кровь. Порезы от скальпеля мэтр уже туго перетянул бинтами, на которых не было ни единого красного пятнышка. Матильда на силу оторвала от них взгляд, и протянула руку Эпинэ: — Платок! Адъютант послушно вложил ей в руку что-то кружевное с молниями, и королева склонилась над мужем. Утирая нитку слюны, свесившейся с уголка рта, она снова почувствовала тот едкий аромат, примешивавшийся к кислому запаху рвоты: видимо это и была непроглоченная королём тинктура; однако, помимо него было что-то ещё... — Он что, обмочился? — Под распахнутым халатом на коротких штанах темнело подозрительное пятно. — Боюсь, что да, ваше величество, — вздохнул мэтр, — это частое явление при ударе. — Ваше величество… Это случилось слишком быстро, — начал оправдываться Робер, — я сразу послал за мэтром Томмазини, я даже не сразу это заметил… — И оставили своего короля лежать в луже мочи, — сурово заключила Матильда, и снова посмотрела на мужа. Правый его глаз казался стеклянным и смотрел сквозь них всех, левый был полуприкрыт и вяло вращался, словно пытаясь найти за что зацепиться. — Твою кавалерию, Анэсти! Нашёл ведь время!.. Анэсти что-то вяло и невнятно промычал, и взгляд кое-как сфокусировался на ней. Левая рука дрогнула, пальцы на ней задёргались, но только поскребли по ткани халата. — Лежите, ваше величество! — бросился к нему Томмазини. — Он мучается? – спросила у него Матильда. — В начале да, сейчас уже меньше. Его величество должен скоро заснуть, а дальше – всё в руках Создателя. Он может не дожить до рассвета, и шансы этого довольно велики, но если переживёт грядущие сутки, то должен оправиться. Но я всё же рекомендовал бы позвать священника. — Так позовите! — В-в-в… — прохрипел Анэсти, — во-о-о… — «Вон»? — Несмело предположил маячивший сзади Ариго. — Господа, король просит вас удалиться, — перевела Матильда. Она и не такой его бред научилась разбирать. — Я побуду с ним. Позовите принца Эрнани… и найдите священника. Мэтр, если что-то изменится, я вас позову. Томмазини пожал плечами, подобрал ночной горшок, полный королевской крови, и последовал приказанию, следом за ним вышли гимнет-капитан и адъютант. Мупа, просочившаяся следом за хозяйкой и крутившаяся всё это время около пятен, сунулась к её супругу, и обнюхала свисающую руку. — Фу! — прикрикнула на неё Матильда, и отпихнула ногой. Зачем она всех выставила? Нужно было выйти самой, пусть с ним возился бы лекарь, а ей следовало заняться… Чем заняться? Она даже не смогла решить, кому следует знать о произошедшем, а тут... Наверное, надо было всё же послать к Окделлу и Эр-При. Надорские полки стоят в столице, за своим герцогом они в огонь и в воду, а сам Эгмонт твёрд и незыблем в своей верности заветам святого Алана и дому Раканов. Генерал Эр-При во Фрамбуа, но старый герцог в столице и был ещё генерал Борн… — Твою кавалерию… — повторила Матильда. Анэсти моргнул левым глазом, будто бы соглашаясь. Создатель, таких согласий по пальцам было пересчитать за всю их жизнь. В щель так и не закрытого окна подул ветер, и вместе с ночным стылым воздухом, заставившим королеву снова поёжиться, к Матильде само собой пришло осознание, что дражайший супруг не оправится, как обещал мэтр Томмазини. Убиваться и плакать не хотелось: все слёзы по своей юности и браку, оказавшимся совсем не тем, на что рассчитывала глупая алатская принцесса, она выплакала в девятнадцать лет. Тогда же кончилась её любовь к прекрасному белокурому принцу-изгнаннику, который превратился в сварливого, ленивого и к тому же глупого себялюбца, год от года дурнеющего и пропивающего её приданное вместе со своими дружками-бездельниками. И всё же, несмотря на пренебрежение и разбитые девичьи грёзы (их Матишка так и не простила), уйти она не смогла, это было бы неправильно. Анэсти был редким засранцем, и Матильда бы молодую себя за волосы бы от него оттаскивала, но ему было за что сказать спасибо. Как минимум за Эрнани и за то, что их сын пошёл в мать. Принц, хоть и был столь же белокур и синеглаз, по характеру отличался от отца, как день от ночи, и живостью, статью и удалью больше походил на алатского витязя, чем на талигойского принца. Он даже усы носил на алатский манер, хотя светловолосых витязей в Алате ещё нужно поискать. За его упрямство, спасшее жизнь Эрнани и Иде. Если бы не пресловутый бал, который ему захотелось непременно устроить в честь рождения внука именно в тот день, когда Эрнани с женой собрались кататься по заливу, их шхуна не пережила бы внезапно разыгравшегося шторма и Альдо бы вырос сиротой. За то, что год назад единственный раз в жизни он собрал всё, что было в нём от мужчины, и сказал «да» посланцу Борна, Придда, Окделла и Эпинэ. Конечно, ради этого Матильде пришлось продать всё, что у неё ещё оставалось из драгоценностей, приданного и подарков, даже Иде пришлось одалживаться у своей агарийской родни, но сейчас Раканы не прозябают под Светлой Мантией эсперадора, а вернулись в Талигойю, снова ставшую таковой. Матильда вспомнила, как при въезде в столицу Анэсти снял шляпу и картинно воскликнул: — Я увидел Кабитэлу, и теперь могу умереть счастливым! Ещё счастливее он был разве что в день их коронации, но кто же знал, что король сам напророчил себе свою судьбу? Кабитэлу он увидел, короновался в ней, как и Эрнани Одиннадцатый, процарствовал четыре месяца, и теперь умирал. Вряд ли сейчас он был счастлив. Она обошла кушетку и подобрала левую ладонь Анэсти; его рука была влажно-липкой, чуть горячей, рыхлой и почти полностью безвольной. Сжав её, королева едва почувствовала, как муж пожал её в ответ. Матильда посмотрела на его лицо: веки закрылись, лицо чуть расслабилось, но дышал он всё так же тяжело, пожалуй, даже хуже, чем раньше. Томмазини предупреждал, что король может уснуть, но чтобы так быстро? Только что ведь ещё шевелился. Мупа коротко тявкнула, на пару секунд опередив открывшуюся дверь. В комнату стремительным вихрем ворвался Эрнани. За его спиной мелькнул Томмазини с миной делового любопытства на лице, но пока ещё наследник только обретённого престола, едва взглянув на мать, поспешил закрыть дверь. — Отец? — Позвал его Эрнани. — Уснул, — коротко сказала Матильда, и снова утёрла успевшую натечь слюну. – Удар, лекарь пускал кровь… — Мне уже сказали. Вот так, уже докладывают. Это правильно, но материнское сердце кольнуло осознание того, что её мальчик, такой большой и усатый белобрысый витязь, сам уж семнадцать лет как отец, вот-вот станет королём. К этой мысли тоже следовало привыкнуть. Эрнани подошёл к отцу, взял его за ещё более вялую, тряпичную правую руку и пристроил её на кушетке. — Как это всё… — Проговорил он со странной смесью жалости и злости. — Невовремя? Я ему так и сказала, но ты же знаешь, он всегда всё знает лучше всех. — Я хотел сказать обратное. Матильда подняла взгляд на озабоченное лицо сына. Над нахмуренными светлыми бровями на лбу пролегли одна над другой четыре морщины. В Агарисе «да» сказал Анэсти, но всеми заботами восстания занимался Эрнани, да и в Кабитэле он государственные дела решал вместе с отцом, а порой и вместо него, но лишь сейчас принц, должно быть, почувствовал на себе тяжесть королевской короны. Так-то! Ей это тоже знакомо: корона королевы Бланш, которую водрузил ей на голову кардинал Левий, была изящной на вид, но довольно тяжёлой, и это ещё не говоря о переносном смысле и трудах по обустройству королевского двора, которые были ничуть не легче того, чем занимались Эрнани, Окделл, Эпинэ и прочие. — Почему? — Тихо переспросила она, чтобы не молчать. — Ты знала, что он хотел послать письмо в Алвасете? Хотел приказать Карлосу Алве явиться в столицу для суда по делу Рамиро, а в случае неявки грозил войной. Как это похоже на Анэсти! Щёлкнуть пальцами и позвать хоть жену, хоть сына, хоть Пакетту, а потом возмущаться, когда они не являются по первому зову. — Возможно соберано Карлос бы и соблаговолил прийти, но с армией, — поморщилась Матильда. Если это понимала даже она, то как этого не понимал Анэсти? Хотя, Анэсти собирался править по образу и подобию даже не Эрнани Одиннадцатого, а Эрнани Первого и Анэсти Гранита. Вот только сам он не был святым, да и твёрдости в нём не было никакой. — Угадай, кто ему про это напел? — Берхайм? — любезнейшего друга Анэсти осыпал дарами и сделал цивильным комендантом Кабитэлы. На то, чтобы назначить военным комендантом Карла Борна, который хотя бы знал, как из пистолета стрелять и как за шпагу браться, мозгов у короля хватило. — Дейерс, причём буквально. — Как хорошо, что я этого не слышала. Он бы ещё Ноймаринена ко двору призвал. — Уверен, это тоже было в планах. — Эрнани покачал головой и отошёл к отцовскому столу. По пути он успешно разминулся с лужей рвоты, только чтобы случайно пнуть упавший бокал. Алатский хрусталь встретился с кипарисовой ножкой стола, и с громким звоном разбился. — Твою кавалерию! — Выругался принц. Он запоздало поглядел под ноги, переступил по ковру и заключил: — Он пролил мансай. — Не в первый раз. Наверное, хотел нализаться на ночь глядя, а там… — Проследив за сыном, Матильда поинтересовалась: — Что ты собираешься делать? — Сейчас или вообще? — Сейчас, — с нажимом сказала королева, — это одно и то же. — Я уже послал к Борну и к Окделлу. — Напиши Эпинэ. — Морису, да. Анри-Гийом подождёт до утра, Штанцлер с Приддом тоже, Бейрхаймы, Карлионы, Гонты и прочие тем более. — Думаю… — начала было Матильда, хотела сказать, что к утру уже всё будет кончено, но одного взгляда на Эрнани хватило, чтобы понять: именно это он и имел ввиду. Принц встал у стола, как всегда заваленного бумагами (порядок числился в личных врагах Анэсти ещё раньше Олларов), и оглядел его, словно это было полем битвы. Стоило признать, ему это шло. — Мне будет нужна твоя помощь, — предупредил он. — Твою кавалерию, я в Рассвет не собираюсь. — Я не об этом. Ида… Она же не создана для этого, ей и так тяжело, а тут почти сразу… — договаривать «она станет королевой» не было нужды. Что может дочь благородного, но захудалого агарийского дворянина знать о том, как быть королевой? По правде говоря, Матильда сама в них не слишком давно ходила, но ничего, барахталась; половину двора хотелось пристрелить, но она терпела. — Я боюсь, что она не справится. — Ты меня за кого держишь? Думаешь, я вас брошу и укачу в Сакаци? — Нет, но… — Вот и чушь не неси, — отрезала Матильда, — лучше напиши Эр-При. И пристрой куда-нибудь Робера. Эрнани снова посмотрел на отца. Решать судьбу адъютанта короля, пока тот был ещё жив… В Алате бы сказали, что они снимают шкуру с неубитого зверя, но где Алат, а где Кабитэла? — Приставлю его к Альдо, — решил сын. — Не рановато ему иметь адъютанта? — Адъютанта – возможно, а вот приятеля самое то. За дверью послышались голоса, и мгновение спустя после осторожного стука на пороге появился только что обсуждаемый Робер: — Ваше величество, отец Виктор. Ладно хоть не Руций. Не успела власть Олларов пасть, как кузен герцога Придда, олларианский епископ Авнир, вступил в орден Истины, сменив имя и чёрное одеяние на серое, и с фанатичностью неофита принялся преследовать еретиков. Каких трудов Левию стоило придерживать его за сутану, чтобы не спровоцировать восстания, Матильда боялась представить. Заспанный королевский капеллан, нахохлившийся, как недовольный голубок, вступив в кабинет постарался прогнать с лица недовольную мину, но вышло у него не слишком успешно. Без лишних слов он подступил к тяжело дышащему Анэсти, осенил сперва себя, а затем его святым знаком, и забубнил молитву. Не успел священник дочитать «Ураторе Кланние» даже до середины, как король дёрнулся и захрипел. — Мэтр! — крикнула Матильда. В комнату вбежал лекарь, успевший привести себя в порядок, и сунулся к умирающему, потеснив недовольного священника. После беглого осмотра Томмазини хмуро и коротко сказал: — Отходит. — Создатель! — кто это выдохнул, Эрнани, Эпинэ или снова ввалившийся в кабинет Ариго, Матильда так и не поняла. Отец Виктор поспешно перешёл к отпущению грехов, тараторя на гальтарском с какой-то невозможной скоростью, но прежде, чем он успел закончить, Анэсти в последний раз дёрнулся и затих. В воцарившейся тишине, нарушаемой лишь горячим шёпотом отходной молитвы, оглушительно громко трижды пробили часы. — Король Анэсти Ракан умер, — буднично объявил мэтр Томмазини. Матильда отпустила руку Анэсти, уложив её на грудь; сняв с его головы ставший ненужным компресс, она сбросила его на пол и заставила себя поцеловать покойника в лоб. В последний раз какие-то нежности они проявляли друг к другу разве что на коронации, когда на паперти Нохского храма король расщедрился и поцеловал руку своей королеве, так что можно сказать, что та вернула ему любезность. Она обошла кушетку, ставшую смертным одром, и, подойдя к Эрнани, медленно опустилась перед ним в реверансе. Поймав его кисть, она поднесла её к губам, слыша, как следом за ней на колени бухнулись Эпинэ, граф Ариго со своими гимнетами, мэтр и священник. Взглянув на сына снизу вверх, Матильда со стороны услышала свой собственный голос, показавшейся ей каким-то глухим и потому чужим: — Создатель, храни Талигойю и её короля!