Любящие

Огненные пряди кудрями спускались до шеи, напоминая извивающиеся языки пламени. На плечах, словно выжженные, были рассыпаны веснушки. Где-то под слоем одежды был спрятан уродливый шрам от ожога, пробуждающий в воспоминаниях по-болезненному жаркие объятия огня и удушающий запах гари – когда-то они пахли свежими зернами кофе, готовящейся едой на плите и прохладным воздухом из окна. Когда-то она сама была Фредерикой – уверенно-твердое имя из уст отца и Дери, ласково-солнечное от матери. Сейчас это солнце слепит, выжигая глазницы, оставляя за собой новые отметины и густую кровь, бурлящую в её венах вместе с жизнью, которая не должна была дойти так далеко. Жертва поджигателя – раскаленное клеймо. На теле, в душе, в разуме. Она вся была исполосана следами, заглядывая в зеркала и видя за своими плечами израненные тела родителей. Ганнибал, по-смешному простой в своей животной природе и по-безобразному сложный как человек, искал кого-то, кто смог бы его понять. Лаундс кривилась каждый раз, когда он говорил с ней о синдроме выжившего; закатывала глаза и передразнивала, словно пятилетний ребенок, пародирующий неприятного воспитателя. Цокала, лгала и молчала. Молчала всегда, когда была на грани, когда чужие слова задевали по-больному, заставляя сжимать кулаки на дорогой обивке. Иногда Ганнибал думал о желании продавить её полностью, ломая окончательно. Ещё чаще он думал о том, как тело девушки сгорает, и он собственными руками создает из него что-то новое. Символ перерождения. В такие моменты в сеансах терапии не было смысла – то есть, постоянно. Это было лишь фактом, с которым нужно было мириться – никто не выживает с ним если не физически, то хотя бы морально. Она бы тоже не выжила (он знал, морально она давно была мертва под горящими завалами стен), если бы перед глазами не всплывали картинки жизни без неё. Почему-то мозг решил, что ему будет по-непонятному больно без Фредди в реальности, чем с ней в его желудке. Под кожей. В Дворце памяти – саркастичный смех, заставляющий дребезжать фасадные стены его сознания, словно призрак всего искреннего, что когда-то было в Лектере. Патологическая привязанность, отравляющая его рутину. Инородная, словно душа, что очевидно, всё таки была у него. Мрачная, анормально-изуродованная, отчаянно в ком-то нуждающаяся, будто кровожадный зверь, уставший сидеть один в луже чужой крови в опустевшем лесу. Лаундс смеялась каждый раз, когда он шутил, и любила говорить: твой юмор — это человеческая пыточная, Ганнибал. И каждый раз звонкий смех становился громче. Заразительнее. Мёртвые люди не смеются и не смотрят на тебя большими голубыми глазами. Застывшие произведения искусства не капают своими слезами тебе на пиджак и не пачкают твоё лицо в сахарной пудре во время готовки. Они не спорят с тобой о таланте Шекспира и не читают вслух свои разоблачающие статьи о самых гнилых ячейках общества. Разве было в этом истинное счастье – в обязательном убийстве? Мог ли скорпион подставить под сомнение свою природу в момент, когда жало замахнулось над лягушкой? — Это оладьи? — привычное, но каждый раз раздражающее шарканье тапочек и сонный, пока что не вернувший прежнюю язвительность голос становится любопытнее, подходя ближе. Вдыхает, принюхиваясь и по-домашнему журясь от удовольствия. — Вкусно. Раздражение лопается пузырями, утопающими глубоко внутри. Янтарно-карие глаза смягчаются, уголки губ одобрительно поднимаются. Запах свежего кофе, прохладный воздух из окна, насыщенный аромат тыквы, клубами парящий над плитой, и тихо-мягкое Фредди.