La poudrière

В такие моменты, Пьер сравнивал свои покои с чем-то возвышенным, безразличным к людской суете и радости. Внизу, в бальной зале, уже играли первые песни, а он сидел у трюмо, сжав в пальцах тонкую ткань рубашки. Слуги были выставлены за дверь даже не закончившими свою работу, и новый костюм остался сидеть на манекене. Пьер в ужасе глядел на своё лицо. Некогда гладкое и блестящее — он получал немало комплиментов от придворных дам — сейчас оно было дряблым и неровным. Последняя эпидемия оспы не пощадила его, оставив на память десятки мелких шрамов и пятен. Он тянется к пудренице, в надежде хоть как-то спрятать их. Отвратительно, он не может позволить себе выглядеть так в чужих глазах. Ломко, сухо, некрасиво. Пьеру иногда хочется разбить своё огромное зеркало. Лёгкие шаги за дверью пугают лишь на секунду, прежде чем он узнаёт поступь. Аккуратная, твёрдая и уверенная, но слишком далёкая от истинной элегантности, её хозяин очень хочет звучать небрежно. Несмотря на растущее раздражение, Пьер чувствует, как уголки губ предательски ползут вверх. Глупое предвкушение поднимает голову где-то в животе. Несмотря на это, он рявкает: – Не смей входить! Но дверь уже открыта, и ковёр смягчает чужой шаг. – Ты как всегда гостеприимен, Пьер, – даже спиной можно почувствовать острую ухмылку Уильяма. Абсолютно неприлично, но наедине они никогда не играли в правильность. – Зато ты сама бестактность, – отвечает Пьер уж слишком вымотано. Уильям тут же оказывается рядом. Он заглядывает через плечо и вытягивает шею – свою красивую бледную шею, что наверняка едва-едва выглядывает из-под ворота камзола. Ах, какая, должно быть, прелесть. Пьер не сдерживает своей коварной улыбки, поднимая взгляд. Зеркало всё ещё напротив, но пока он смотрит только на Уильяма, ему ничего не грозит. Тот забавно морщится, рассмотрев все его баночки, и сразу подаётся назад. Пьер забавляется, глотая пьянящий восторг и детские смешинки в уголках губ. Кажется, даже солнце заглядывает в его покои, чтобы подсветить золото, затерявшиеся в волосах Уильяма, и игриво подмигнуть. На секунду он забывает обо всём, но чужое недовольство спускает на землю. Всё возвращается в привычный мир. Уильям фыркает: – Сколько лицо не бели, лягушка останется лягушкой. – Очень смешно, – сухо отвечает Пьер, ближе наклоняясь к зеркалу. С глубокими шрамами по всему лицу, он действительно был похож на большую уродливую жабу. – Иди к чёрту, Уильям. – Не могу, – ответил Уильям, сверкая чистой зеленью своих невероятных глаз. Пожалуй, если в Лондоне и было нечто чарующее, то это его светлый взгляд настоящей ведьмы, – без повелителя просили не возвращаться. И с таким намеком смотрит, словно Пьер обязан ему поддаться. Но тот даже и не думает, грациозным движением откидывая каштановые кудри за спину. – Вынужден сообщить, что никаких чертей у меня во владении не наблюдалось. Тебе следует поискать в другом месте. – Нет, я уже нашел, – просто отвечает Уильям, и снова смотрит этим взглядом-ответом, который говорит красочнее любых слов. Пьер его игнорирует. – В таком случае, тебе следует забрать его, и выметаться из моих покоев, – он произносит это как можно жёстче, стараясь не чихнуть, пока пудрит лицо. Уильям в два шага оказывается рядом. – Тогда вставай, – шепчет он прямо на ухо Пьеру, опаляя то жарким дыханием, – ты же знаешь, что я пришёл за тобой. Пьер трясет кисточкой, и Уильям смешно чихает от прилетевшей в лицо пудры. Пьер тут же поворачивается, не в силах удержаться от хмыка – лицо Уильяма покрывали белые пятна, делающие столицу процветающей империи похожей на извалявшегося в муке ребёнка. Пьер смеётся, вновь возвращая себе благодушное расположение духа. – Хорошо-хорошо, пойдём. Только дай, я закончу с пудрой. Уильям морщит нос. – А давай, ты не будешь это делать. С выбеленным лицом ты похож на кусок теста. Пьер поморщился, стараясь сделать это не слишком заметно. Резкая критика Уильяма его собственной моды иногда умела задевать, особенно если к тенденциям при дворе он лично приложил руку. Пьер пытается усмехнуться и выйти из положения: – Сказал человек с мукой на лице, – и искренне улыбается, смотря, как Уильям в панике пытается стереть пудру рукавом, – чего ж ты так задёргался, mon cher? – Откуда мне знать, какой яд вы, лягушатники, туда добавляете, – бурчит Уильям, отряхивая рукав, тут же переводя серьёзный взгляд на Пьера: – а ты не глупи. От краски на лице ещё красивей не станешь. – Только потому, что ты слишком ханжа, чтобы признать обратное, ещё не значит, что это правда, – с достоинством парирует Пьер, поворачиваясь к зеркалу, но Уильям хватает его за щеки и удерживает взгляд. – Нет. Я просто знаю, что стать красивее уже невозможно. Он произносит это сухо, без тени восхищения, но тем не менее, Пьер воспринимает это, как комплимент. Он не рдеет, но что-то внутри всё равно радостно мурчит, пока он расплывается в торжествующей улыбке. – Неужели ты наконец это признал, Уилли? – лживая сладость тает на губах, но в груди все равно тлеет искренний восторг. Очередная колкость, которая всегда должна была прозвучать в их разговоре, неожиданно сменяется на нечто искреннее и проникновенное настолько, что будто исходит из Лондона впервые: – Я всегда это знал, – и взгляд глаза в глаза, настолько простой и преданный, что Пьер не справляется и целует его, оставляя на чужом лице ещё больше белых следов. Уильям недовольно фыркает, быстро чихает, и отстраняется, возможно, слишком поспешно. Пьер ловит его ошарашенный взгляд и улыбается, ловя такое привычное и в то же время необычное тепло. Уильям в спешке пересекает середину комнаты. Уже собираясь подойти к двери, он бросает взгляд на Пьера из-за плеча. Его глаза в лучах солнца вспыхивают колдовством, на секунду приобретая некий потусторонний оттенок зелёного. Пьер смотрит-смотрит-смотрит, потому что это всё, что он может в эту секунду, пока Уильям бросает что-то прощальное перед тем, как скрыться в коридоре. Возможно, это была очередная насмешка. Или нечто официальное, произнесённое его любимым скучным тоном, от которого хочется зевать. Пьер не слышит. Он ловит чужой взгляд, зная, что тот красноречивей любых слов. Из океана их лжи глаза Уильяма выхватывают подобно русалочьей хватке, что способна спасти, но затянуть в собственный плен. Пьер не против. Уже из коридора до него долетает: "Не занимайся глупостями, Пьер". Пьер усмехается. Он никогда не занимался глупостями, как бы Уильям не пытался его упрекнуть. В любом деле важен угол взгляда. Внизу уже вовсю играет музыка. Бал будто хочет пройти мимо, лишив старой традиции, танца с врагом, где партнёры стараются как можно сильнее отдавить друг другу ноги, чтобы потом улизнуть от чужого внимания и спрятаться за ближайшей портьерой. О продолжении их вечера в приличном обществе не говорят, пускай наедине и мечтают втайне. Какой же восторг. Пьер со вздохом переводит взгляд на трюмо. Ему, пожалуй, следует поспешить. Он пудрит лицо, наносит румяна и ставит мушку у губы. Улыбается своему отражению, но не может сдержать брезгливости: шрамы ещё видны, он по-прежнему уродлив. Пьер с раздражением бьёт кулаком по столешнице, и звон фарфоровых баночек вторит ему. Глупость и лицемерие — вот что такое жизнь при французском дворе. Он скорее отворачивается, даже не желая поправлять прическу. Хорошо, что он выгнал слуг до того, как дело пришло к макияжу. Он сам надевает дублет, расшитый светлой тесьмой, и накидывает цветастый плащ, почему-то не чувствуя удовольствия от новой красивой одежды. Но бал всё ещё манит, зазывает пением скрипки, свирелей и большого рояля из тёмного дерева. Праздник продолжается. Пьер слетает по лестнице, гоня желание скрыть лицо в ладонях. Уильям ловит его у самого входа в зал. Он самую малость встрёпан и ужасно насмешлив, но для столицы этого достаточно чтобы выглядеть неподобающе. Пьер улыбается и расправляет грудь, чувствуя себя под чужим взглядом как в лучах солнца: тепло и благодатно. Нервозность, неуверенность уходят, а Пьер вспоминает как Уильям смотрел на него в покоях, и как целовал. Он готов вынести своё безобразное лицо, если кто-то продолжит им восхищаться. На немой вопрос в чужих глазах Пьер с достоинством отвечает: «Империи не склоняются перед чужим мнением. Они сами определяют свою жизнь». «И мажут лицо мукой», — смеётся Уильям, а потом тащит его за ближайшую портьеру.