Чертёж счастья изнутри

— Я не знаю, что делать, Минхо, не знаю! Ты правда думаешь, что я готов опуститься перед всеми и самим собой на десяток этажей, только чтобы меня услышали?! — Почему сразу опуститься? Ты и твои мысли всегда заслуживают быть услышанными и без принесения тебе какого-либо вреда. Джисон, поверь мне, у тебя лучшие чертежи, которые я когда-либо видел, отточенные до идеальности временем, по́том и кровью! — Нет, ты не понимаешь меня, совсем не понимаешь того, что меня может ждать! Двое юношей буквально сжимались четырьмя стенами комнаты и летающим вокруг них напряжением. Хан Джисон — инженер, поистине лучший и самый перспективный на своем веку, в свои 23 года способный модернизировать любую вещь, лежащую перед ним на низком кофейном столике, сидя на обычной пружинистой кровати. Правда, часто не только ум является главным посетителем головы человека. Тревожность, принижение своих способностей и страх общественного мнения-его товарищи и наисерьезнейшие враги. Хана не раз называли ненормальным его новые “товарищи” да и некоторые старые “друзья” за то, что он проводил дни и часы в маленькой комнатушке с большим деревянным столом, в попытке спроектировать и создать что-то новое; за то, что он никогда не был одет с иголочки и предпочитал надевать что-то удобное; за то, что его никогда не интересовал противоположный пол, и он буквально сбегал от него в свою мастерскую. Сейчас же он чуть ли не кричал и вырывал волосы из головы, мечась в сомнениях и внутренних страхах о возможной неудаче и последующем осуждении со стороны окружающих. — Я стараюсь понять тебя, Джисон, — говорит Ли, медленно расхаживая из одного угла комнаты к другому. — Правда стараюсь. Я хочу тебе лишь помочь сделать первые шаги, — он подошел к кровати с сидящем на ней Джисоном и присел на корточки перед ним, пытаясь донести свои мысли четко, но мягко. Хан, до этого активно жестикулирующий руками и явно нервничавший, посмотрел усталыми глазами на своего мужчину. Он видел в его взгляде то, чего нет у какого-нибудь человека, случайно встретившегося по пути в мастерскую или лавку с хлебом. Его очи поблескивали, будто волны в них накатывали к берегам-ве́кам, но они оказывались приостановленными волнорезом, создавая идиллию вкупе с гармонией у Ли с самим собой и окружающими. Джисон никогда ранее не встречал человека с такими глазами, что являлись ключом к огромному и верному сердечному механизму, шестерёнки в котором вращались быстрее и быстрее, если его хозяин начинал переживать за близкого. Юноша был обычным лекарем, помогающим мужчине в его магазинчике с различными баночками и мешочками с настойками и травами в них. Таких было множество по всей стране, но это не мешало быть ему, по мнению Хана, самым удивительным человеком на этой планете. Руки инженера все ещё подрагивали из-за накативших раздражения и истерики, поэтому Минхо мягко взял его ладони в свои и стал нежно поглаживать тыльную сторону большим пальцем. — Возможно я и не могу понять чего-то определенного, однако же я понимаю всю бурю, вихрь, торнадо в твоей душе, преследующие тебя на протяжении долгих лет, — вновь начал Ли, не прекращая с чуткостью смотреть ровно в поблескивающие подступающими слезами глаза Джисона. — Я прекрасно помню все твои рассказы, как тебя и твои идеи обесценивались, как тебя пытались заверить в том, что всё это — чушь, не имеющая места быть. А ведь все эти люди банально не умели принимать тех, кто хоть как-то отличался от них самих. Что тебе там говорил отец? Что “Все твои побрякушки не имеют смысла, твою голову дурнотой черной затянуло”? Черной смолью затуманило его голову, раз он тебе посмел сказать такое. Многие люди слепы и не видят ничего дальше своего вздернутого до небес носа. Но ты все равно рос, милый, рос ты и твой потенциал, талант, твои навыки, душа в конце концов. И сейчас ты правда хочешь отказаться от самого себя и забросить все, что было сотворено тобой, в дальний скрипучий ящик стола навсегда? — Но ты же сам говоришь, что люди слепые, а вдруг главный у меня не примет… вообще всё? Оно же странное, необычное, не такое, как все привыкли, будто я какой-то отличный и неадекватный, желающий достать несуществующую звезду с неба, раз придумываю что-то сам… — Хан говорит эти слова тихо, будто они стоят у него в горле комком, не дающим ему дышать полной грудью. Верхняя губа подергивается, предвещая скорое появление солёной воды из глаз, зорко мечущихся по лицу напротив. Ладони становятся немного мокрыми, но они все ещё крепко сжаты чужими. — Так в этом и есть вся суть, Джисон. Тот факт, что всё, что ты делаешь — не такое как обычно, и делает его особенным, — Минхо произносит эти сокровенные слова почти шёпотом, осторожно поправляя пальцами одной руки пряди волос на лбу парня. — Твои наработки уникальны, ты сам по себе уникален. А если ты переживаешь, что тебя будут считать каким-то странным, то помни одну простую истину — не было ещё ни одного великого ума без примеси безумия. А ведь на самом деле многие безумцы и есть гении, не находишь это занимательным? — с приподнятым уголком губ спрашивает юношу Минхо, в глубине души невероятно надеясь, что его слова нашли отклик в такой же далекой и сложной душе Хана, чтобы тот сделал для себя правильные выводы. Из глаз Джисона все-таки брызнули узкие дорожки слёз, постепенно стекающие по его щекам. Он внимательно смотрел на лицо Ли сверху, медленно, но верно успокаиваясь в его острых, но до боли родных чертах. Он стал глубоко вдыхать воздух носом, а выдыхать тонкой струей из рта. Он резко спустился с кровати на деревянный пол к Минхо и обхватил его своими руками, сдавливая, наверное, все внутренние органы, но находясь вплотную к своему главному, без преуменьшения, человеку в жизни и чувствуя такие же крепкие объятия в ответ. Уткнувшись своим аккуратным носом в изгиб шеи лекаря, Хан продолжил изредка шмыгать им и лить уже не такие горькие слезы прямиком на мягкий свитер темно-зеленого цвета. Ли сидел в неудобной позе, не имея должной опоры, но ему на это было абсолютно плевать. Он надёжно держал свое сокровище в руках, боясь потерять его и никогда больше не найти. Поглаживая инженера по спине, он успокаивал не только его, но и самого себя. Для него не было чего-либо ценней, чем видеть, как его избранник наконец-то обретал покой в его объятиях. Отстранив свою голову от Джисона буквально на пару-тройку сантиметров, на что тот ещё крепче сцепил тело старшего своими руками и прижался к нему, будто бы думая, что тот может его оставить и уйти навсегда в неизвестном направлении, Минхо приложил свои губы к его лбу в кротком поцелуе, задерживаясь в таком положении на несколько секунд. Через это прикосновение он словно передавал свое спокойствие и внутреннюю уверенность в своем человеке самому Хану. — Когда у тебя следующий рабочий день? — Завтра. — Ты возьмёшь с собой свои чертежи? На пару секунд в воздухе повисла гробовая тишина. — Джисон? Ответ на вопрос оказался съеденным слоями толстой пряжи, но все равно был услышан. —Да.