По разные стороны баррикад вечность.

— С кем ты там дружил? Бегал за ним, как дети за пасхальными яйцами в свое время. — Ричмонд? Нейтан, сидевший на бортике веранды, облакотился руками сзади на косяк дома и кивнул. Сюда они приезжали редко, скорее как исключение из правил, когда хотелось уединения и не тревожить былое. Этот дом стоит ещё с незапамятных времен, где история людей, что здесь когда-то жили, стерта. Осталось только поле и их временное пристанище мыслей от бурлящей жизни, где можно побыть собой. — Ага. Светлый такой. Вечно отнекивается от общения с тобой напрямую. — Нас просто давно уже ничего не связывает, кроме работы. Джеймс присаживается шумно на кресло, стоявшее по другую сторону веранды, и смотрит вдаль, на горизонт. Тут, за городами и нескончаемыми огромными многоэтажками, непривычно тихо, что даже последние мысли освобождали голову. А ветер гулял по худым доскам в некоторых местах. — Стали разными людьми, Джей-Джей? — Можно и так сказать. И снова томное, понимающее молчание. Нейтан тоже со многими оборвал связи и какое-либо участие в дружеских отношениях. Иногда казалось, что здесь, вдали, лучше всего. Анакост же словно пропускает молча соглашение с чужой мыслью и погружается в свои самые дальние воспоминания. Тогда деревья в его округе были самыми пестрыми, ведь юношеское восприятие неимоверно било ключом. Сейчас же это не больше, чем листья, которые появились в позднюю весну. Вашингтон лежал под тем самым деревом, сложив ногу на ногу, взгляд устремив на яркую листву. Раны, которые получил он много лет назад на войне, затянулись. Душевные и вовсе не терзали парня. Но что-то здесь было не так именно сейчас. — Джейми, ты чего тут приуныл? Очень знакомый голос заставил Анакоста приподняться на локтях и взглянуть в сторону улыбавшегося ему Джона, который так же бахнулся через время рядом. Через чур рядом. Заправив при этом руки, как в настоящем времени это сделал Бронкс. — Думаю насчёт... Будущего. — Тебя оно так пугает? — Не то что бы, — капля сомнения пролетела в зрачках, а сама столица свёл брови. — Просто меня беспокоит ситуация на Юге. — Да на Юге как обычно. Как может быть? Молятся, рабовладельничают и бездельничают время от времени. Или напиваются. Это тебе не... — Авраам Линкольн стал президентом и взял полномочия. Думаешь, после его заявлений все образумится? — А что, будь это конфедераты, тебе бы стало легче? Джеймс грубо смотрит на друга, отворачиваясь на другой бок и одной рукой начиная разглаживать и так ровную поверхность земли. Всегда он так реагирует, когда не может ничего ответить. Это абсолютно не удивляет Ричарда и не обижает. — Это значит, что и ты будешь с ними за одно. Неважно, хочешь или нет. Они заставят тебя. Южная Коралина терпеть не станет такие выходки. — Что за бред. — цокает город и заставляет, пусть и грубо, взяв за плечо, но посмотреть на него упрямого Джеймса, который не может отвлечься от своих беспокойных мыслей. — Ты никогда не будешь для меня "янки", понял? Фыркающий звук означает, что бороться с Бердом бесполезно. Сейчас он невероятно близок к лицу Анакоста, дышит в унисон и одну ладонь все сжимает на чужой рубашке, словно боится отпустить. Столица совсем перестаёт щуриться под навесом чужого веса и тени, глядит в чужое лицо и подмечает каждую деталь: какие-то ранки у Ричмонда не зажили, веснушки красиво блестят на белоснежной коже, а сам он один яркий луч. Сердцу в красоте ведь не прикажешь, в отличии от здравого смысла, который твердел, что рано что-то загадывать. На тебя столько надежд, что приходится чем-то жертвовать, чтобы получить знания и опыт. — Клянись. — Что? — недоумевая, о чем же Джеймс говорит, Ричард даже приподнимается. — Клянись. — вдруг повторяет Джеймс. Это была детская надежда, которую он еще не растерял, потому что руку одну с мизинцем поднимает. Поведение такое для него уже редкость, но где-то в глубине души хотелось сохранить уверенность. — Ха-ха! Ты чего, Джейми? Я не помню, когда в последний раз ты такое предлагал мне! Видя, что уже серовласый недовольно губы надул, Рич берет его за мизинец и туда-сюда качает, будто в знак постоянства. Парни выдыхают, и наконец-то Джеймс выдавливает из себя что-то похожее на ухмылку, прежде чем их разговор перейдет в русло глупой болтовни со стороны Берда. Анакост часто лишь слушатель. Но самый заинтересованный. Вечером Вашингтон и не знал, что, отправляя друга домой, видит его в последний раз за долгое время. — Ну, давай, слышишь? Не вешай ты так нос. Я ещё приеду, все нормально будет! Постарайся не думать об этом. — Конечно, Рич. "Трудно ведь не думать об этом, когда ты столица. Как ты этого не поймёшь, Ричард Берд?" Размышляя о делах насущных, не успевает даже поразмыслить, как его упекают в тёплые объятия. Джеймс опешил, но через долю секунды кладёт свои руки на чужие плечи и утыкается в плечо Ричмонда. — Просто верь мне. — шепчет ему родной голос. И Анакост верит ему предательски сильно. — Я верю. Правда. Взгляд лучшего друга хотелось поймать, зарисовать, оставить в памяти таким же ярким и завораживающим, каким остался он в том времени. Теплоту от пальцев отпечатать на себе, голос записать на что-то, что ещё тогда не изобрели. Сохранить навсегда. Хотя, на деле, ничего нет вечного. И от него, и от всех воплощений когда-то останется только прах. А то, может быть, даже праха не останется. Они ведь не совсем люди. Только память, которая через триста, четыреста, тысячу лет сотрет каждого в памяти близкого. Сменятся сезоны и годы, а ты с каждым разом будешь вспоминать все тускнее. Но пока шла война, все эти четыре года Джеймс помнил, за что сражался: освобождение Ричмонда от конфедералов. За его улыбку, голос, присутствие рядом. Сколько бы не стоило это усилий. Джей помнил каждую мелочь, каждый день и минуту, чтобы потом въехать в столицу Южных Штатов как победитель, когда сам город сгорел почти дотла. Он не получил ни письма, ни доклада об этом. Южане сожгли его третьего апреля шестьдесят пятого, когда сбежали, уничтожив за собой все, что было создано. Юноша спешился с коня и подошёл ближе к домам. Копоть, уставшие люди, где-то недогоревший пожар. "Это все, что уцелело от твоего наследия этой ночью? Нет, так не должно было быть. Нет, нет, нет..." Глаз Анакоста, что смотрел на ужас и не видел ни в едином закутке живого друга, который бы встретил Джеймса, заставил быстро снять очки и приложить две ладони к своему лицу где ещё недавно спеклась кровь. Обещание. Джон. Доверие. Где все это? Где же ты, Ричард? Тогда Вашингтону, столице сверхдержавы, казалось, что слабее его нет в этом мире. Что все, к чему он всех вёл, сошло на нет. И ему было стыдно. Ему было страшно. Ему было обидно, что не успел помочь. Даже сейчас, вспоминая это, ему погано, как никогда. Все, что когда-то строили, погасло и разрушилось. Вся эта война жадных людей убивала тысячами и миллионами чужие воспоминания и отношения. Они больше не были рядом. Никогда. Разошлись и не решались посмотреть друг на друга. А там двадцатый век, войны-войны-войны... Из своего клубка мыслей под гнетом той же усталости его вытащил Нейтан холодным тоном. — Джей-Джей, если ничего нельзя исправить, не будь мучеником. Тебе это не идёт. Значит так должно было случиться. — Я не сомневался от тебя этого услышать. — вздыхает Анакост и открывает глаза, переставая вжиматься в старое кресло. — Ты просто о многом жалеешь, хотя по тебе и не скажешь. Это работает на другие столицы и города. Но не на меня. — Бронкс слезает с бортика, решаясь сходить за пивом. А ведь жаль, что это так не работает. По крайней мере, с Нью-Йорком. Тот очень много времени бок о бок провел с этим ребенком по молодости и хорошо знает его. Скорее даже читает, как открытую книгу. И Вашингтон чувствует себя незащищённым. Но Нейтан никогда не пользовался этой слабостью, потому расположения у него больше, чем у остальных. — Как думаешь, — резко вопрашает Джеймс, заставляя старшего остановиться у двери. — Может ли человек вечность не прощать другого? — Вечного ничего не бывает, Джей-Джей. — Обещания? — И они с долей вероятности невечные. Сам же знаешь. Лучше давай выпьем пива и забудем о суете хотя бы на день. Мне уже осначертела эта жизнь, а завтра снова ехать обратно. Нейтан скрывается за дверью, в холодильнике начиная шариться, а столица вновь голову откинул на кресле уже более расслабленно. Доски на крыше веранды, что были старыми и пропускали свет уходящего солнца, напоминали ему то дерево, под которым он тогда лежал. Тепло от Ричарда, которое получал. Обещание, которое они дали друг другу. "Если нет ничего вечного, Джон, то я все ещё верю тебе, сколько бы времени не прошло и сколько еще не пройдет. Сколько бы я крови и смертей не нёс на руках. Я верю тебе."