агапэ

В неизвестной комнате с размытыми очертаниями горел приглушенный красный свет. Едва улавливался теплый, медовый аромат свечи из давно забытого пчелиного воска. Ее кожа скользила по прохладным складкам шелкового белья, а тело, томлённое сладкой негой, налилось свинцом, и отказывалось подчиняться. Сознание Лэйн откровенно плыло: вспышки мысли рассыпались, не успевая до конца сформироваться. Веки приподнимались, но тут же от тяжести опускались, не позволяя оценить обстановку в полной мере. "Ничего не понимаю". Однако же иллюзия одиночества быстро развеялась, когда правую щеку что-то щекотнуло; когда нос уловил знакомый-родной-дурманящий запах совсем рядом. Ресницы задрожали: сквозь едва приоткрытые веки проглядывал образ той единственной, кого она желала бы видеть перед собой сейчас. И вправду сон. Голубые глаза напротив цеплялись за каждое, даже едва уловимое, движение, осматривали без надоедливого врачебного хладнокровия. Пальцы Анны бездумно очерчивали ее линию подбородка, следом своевольно оттянули указательным краешек нижней губы. Лэйн могла лишь шумно дышать, заворожённо ожидая дальнейших действий. — Так вот каковы твои желания, дорогая подруга, — рука от лица потянулась ниже, мягко обхватив шею, обведя ключицы, поддела лямку тонкой, буквально невесомой сорочки. — А я так долго пыталась разгадать твое безмолвие. Кожаные штаны тёрлись с характерным звуком об оголенную часть бёдер, безбожно, но тщетно, прикрытых полупрозрачной тканью. Взгляд, как и разум Лэйн был затуманен, оставалось полагаться лишь на ощущения. Контроль над собственным телом утерян — им бесстыдно овладела девушка, чей образ так часто преследовал ее в видениях; чьи черты уже отпечатались на подкорке; чьи касания манили до дрожи; чьего внимания было неудовлетворительно мало. Но сегодня она явно вознамерилась это исправить. Пусть Лэйн уже понимала, что это сон. Пусть это очередная иллюзия. "Иллюзия самообмана". Из горла вырвался хриплый стон, когда прохлада в виде чужих рук накрыла грудь. Ласка тонких женских пальцев не давала покоя, словно стремилась пробраться вглубь: пройти сквозь кожу, превратить ребра в ксилофон, сыграв на них колыбельную, и достать до самого сердца, крепко-нежно его обхватить и посчитать пульс, пока по пальцам стекали бы теплые бордовые полосы. Лэйн позволила бы ей и это. Что угодно, лишь бы больше не отталкивала. В противовес откровенным касаниям на груди, на щеках расцвели белые маргаритки: такими невинными были ее поцелуи, что на глазах невольно выступили капли слёз. Еще никто с таким трепетом не сцеловывал соленые дорожки с ее щек, еще никто не дразнил с такой тягучей нежностью, обделяя губы вниманием. Но как бы ни хотелось взять контроль над происходящим, она могла лишь наблюдать за Анной сквозь приоткрытые веки, издавая едва различимые даже в тишине звуки, мысленно моля о большем. — Так и будешь молчать? — за шепотом, раздавшимся над ухом, последовал дразнящий укус за самый его кончик. — Ну и ладно, все равно сейчас не до разговоров. Не давая и шанса ответить хоть что-то, она опалила губы горячим дыханием, позволив расцвести на них алым розам. Весь мир сжался до крохотного пространства между ними, неумолимо исчезающего с каждым рваным вздохом и неприличным звуком соприкасающихся губ. За мелкими укусами следовали будто извиняющиеся поцелуи, ласковые, но постепенно отдаляющиеся от целомудренных. Каким бы благочестивым ни был голос бога с правого плеча, сколько бы ни напоминал о фальшивости происходящего, шепот дьявола слева всегда был громче, потому что речи его были слаще. И именно он сейчас повышал градус, разжигал огонь во всем теле и рисовал все более и более откровенные иллюзии. И вот, ночное платье Лэйн уже неподдельно мешало расцвести алым бутонам страсти на ее ключицах, груди... И чем ниже вела вереница поцелуев, тем меньше ткани оставалось на теле; тем труднее было сдерживать хриплые стоны и сохранять слабые остатки разума. Руки Анны перемещались так быстро, что отследить их положение было сложно: сначала ощупывали тазовые косточки, затем вели все ниже и уже ласково рисовали круги на чужих коленках, чтобы незаметно развести их в стороны. Шёлковая ткань подушки поглотила женский вскрик, когда пальцы остановились на внутренней части бёдер, на пробу сжимая и дразняще водя вверх-вниз. Губы нашли чужие, размыкая, не позволяя прятать стоны в постели. Лэйн откровенно дрожала: тело, разомлевшее в возбуждении, ощущалось как сплошной оголённый нерв, сознание и вовсе было окутано непробиваемым туманом. Она без явного на то согласия передала себя во власть едва знакомой, но такой близкой, девушки, от чьих смелых прикосновений прямо сейчас мир рассыпался пеплом. Руки Анны поднимались и вновь оказались на животе, прошлись по ложбинке, безбожно проигнорировав грудь, и пальцы одной остановились на шее, слегка сжав ее. Большим пальцем она очертила линию челюсти и опустила его на нижнюю губу, приоткрывая им рот. Чужой язык тут же оставил мокрый след на подушечке пальца, а затем Лэйн запечатлела кроткий поцелуй на нем — поцелуй щенячьей преданности, нежный-нежный, как тающий сливочный пломбир в июльскую жару; как бледно-розовые пионы в майскую прохладу. Она приоткрыла глаза на мгновение, чтобы поймать в голубых ответную нежность, привязанность. Лэйн так устала находить в них холод и тревогу, потому так отчаянно желала обмануться, поверить, что все происходит по-настоящему, что она не проснётся в следующее мгновение в тесной, холодной каюте и не услышит более никогда «подруга» от нее. Однако, открыв глаза, она не увидела ничего. Перед глазами стояла темная дымка, настолько плотная, что невозможно было разглядеть даже собственные руки. Обнажённое тело резко обдало холодом — тёплые прикосновения Анны исчезли, не оставив и следа, лишь чувство полной уязвимости. — Не надоело врать самой себе? Правое ухо обожгло могильным морозом. Тело предательски не слушалось, Лэйн не могла даже повернуть шею, чтобы увидеть нечто, обладающее этим голосом. Клубы дыма сгущались, а по плечам расползались длинные витиеватые тени, царапая кожу и оставляя за собой кровавые полосы. Выступающие капли походили на гранатовые бусинки. — Вспомни. Дрожь накрывала от осознания собственного бессилия. Корявые нити дотянулись до шеи, болезненно-любовно обвивая ее, тянулись выше, впивались глубже. На месте, где лоза впитала алые капли, распускались бордовые бутоны и источали отравляющий, дурманящий аромат, от которого по вискам стучали молотки. — Вспомни, Лэйн... Ядовитый шёпот теперь разносился из ниоткуда и отовсюду, будто его издавал клубящийся вокруг туман. Колючие ветви давили и отнимали возможность дышать, а из горла вырывались лишь жалкие хрипы. Лёгкие жгло — утопали в огне. Лоза безостановочно росла и врывалась под кожу в жажде оплести своими шипами бешено колотящееся сердце — завладеть им без остатка, отравить болью, болью, болью. — Лэйн! Лэйн подскочила и жадно вдохнула спертый воздух их крохотной каюты. — Боже, осторожнее! — теплые руки придержали ее за предплечье и коленки, удерживая от падения. — Ты себе так все переломаешь. Лицо Анны перед глазами плыло — сфокусироваться было ещё сложно, — судорога властвовала над телом, но от ее голоса становилось спокойнее. Сердце все еще билось в лихорадке, и Лэйн тяжело дышала, сжимая пальцами жесткую простынь, смотрела то на свои руки, то на обеспокоенную девушку, пытаясь прогнать клубок из образов вымученного сознания. — Что с тобой? Кошмар приснился? Анна неуверенно протянула руку, чтобы помочь ей спуститься с верхней койки. Ее волнение так по-странному грело. В голове Лэйн промелькнула безумная мысль: так хотелось, чтобы подобное беспокойство всегда было только за нее, чтобы Анна переживала так сильно только из-за нее. — Да. Уже в порядке, — она быстро прошмыгнула, минуя ступеньки, вниз, не воспользовавшись предложенной помощью. Касаться ее кожи сейчас было равно обжечься — эфемерные образы мешались между собой, женские пальцы чередовались с шипастыми лозами, призрачное чувство наслаждения с могильным удушьем. К горлу подкатывала липкая тревога. Тело знобило, трясло, а внутренности просто выворачивало. Здесь было до того жутко холодно и сыро, что кости начинали уже скрипеть и поднывать. Словно она и не просыпалась от кошмара. Словно застряла в нем еще три года назад. Рядом с ней на нижнюю койку спешно приземлилась Анна, смотревшая всё с тем же смятением, и, заметив чужую лихорадку, приложила ладонь к ее лбу. — Полный порядок, как же, — на лице девушки тут же появились морщинки недовольства. — У тебя жар, Лэйн. В тишине раздался нервный смешок. — Сейчас найду жаропонижающее у себя, — Анна взглянула с сомнением, — и седативное на всякий. Девушка начала медленно подниматься, чтобы достать с полки сумку, но была остановлена чужой рукой на плече. Глаза Лэйн были широко распахнуты, а нижнюю губу терзали зубы в нерешительности произнести что-то. — Подожди. Можно ты... нет, можно я побуду рядом? Сейчас. "Всегда". Она загнанным зверьком смотрела на свою ладонь на плече Анны, уже предвкушая, как та ее нервно сбросит, а вдобавок еще и посмотрит с отвращением. И вот, ее правая рука уже потянулась к ней, Лэйн отвернулась в сторону, резко заинтересовавшись облупившейся краской на стене, но не почувствовала, что ее руку откинули прочь. — Посмотри на меня. Теплые ладони Анны укрыли ее кисть, она легонько массировала костяшки пальцев, разминала мышцы, гладила и ждала. — Лэйн, я не уйду. Повернись ко мне. Взгляд опустился на ткань собственных штанов. Ничего общего с полупрозрачным ночным платьем они не имели, как не имела реальность с ее опьяняющим разум сном. Она обернулась. В голубых глазах искорками пробегали беспокойство и сочувствие, но главным, что Лэйн сумела выцепить в ее взгляде, была нежность. Было страшно ошибиться, перепутать, надумать лишнего, потому что страшно хотелось увидеть ответную привязанность. Лэйн сползла по койке, смяв за собой простыни, и уперлась ногами в стенку тесной каюты. Оказавшись головой на коленях Анны, она замедлила дыхание и ткнулась носом ей в живот, крепко зажмурившись. Руки нашли себе место на ее талии, пальцы сжали белую ткань кофты. — Позволь мне побыть рядом, — голос хрипел, слова выталкивались через силу. — Конечно, конечно... Расскажешь, что с тобой? — рука Анны, в нерешительности, на секунду замерла над чужой макушкой, но тут же опустилась, с трепетом дотронувшись до темных прядей. — Я не знаю. Волосы у Лэйн были удивительно мягкие – в их по-настоящему спартанских условиях было проблематично обеспечить себе качественный уход, – касаться их было жутко приятно. Анна нежно перебирала их меж пальцев, распутывала после беспокойного сна. — Может, попробуешь поспать еще? — одна рука опустилась девушке на спину, гладила, пробегала подушечками по позвонкам. — До завтрака еще часа два есть. Она ничего не ответила. Все ее внимание было сконцентрировано на ощущениях: Лэйн впитывала аромат ее кожи, прикосновения, тембр голоса — всё, чтобы отпечаталось как можно глубже, чтобы примешалось к крови, чтобы текло под кожей. Было страшно, что всё это может вновь исчезнуть, как только она откроет глаза. Прикосновения затихали, шум бьющихся волн на фоне растворялся. Анна услышала тихое сопение на коленях. Она аккуратно, боясь разбудить, убрала мешавшиеся пряди с лица Лэйн. Губы коснулись виска. — Прости, что не могу дать большего. Спи.