Построить счастье

Антон ни у кого ещё не встречал столько заёбов, сколько у Арсения. И, если вначале он не придавал этому особого значения, постепенно его стало подобное волновать. Хотелось понять: как Арсений думает, что чувствует, зачем то или иное делает. Арсений был потрясающим, он мог сиять на сцене, танцевать в неприлично сильно расстёгнутой рубашке, выдавать забавные каламбуры, флиртовать со всеми подряд и дарить миру свою прекрасную улыбку и милый смех. Но были моменты откровенности, когда в голубых глазах читалась грусть, когда Арсений казался совсем хрупким, и Антон боялся лишний раз его касаться. Такой Арсений был не для камер, там воспаление вокруг век маскировали тоналкой, ей же замазывали дефекты кожи. На экране он был красивой картинкой, персонажем, с несносным характером, звездой. Наедине с собой и почему-то с Антоном он показывал что-то настоящее. Шастун не понял, когда влюбился, с первого взгляда, рукопожатия, с первой сыгранной вместе импровизации. Тогда, давно, он видел только образ идеального Арсения. И почему-то именно он попал в сердце. Но Арсений не для камер, Арсений настоящий, появился на несколько лет позже, и Антон, боявшийся подойти к этому парню из-за его идеальности, увидел и его человеческую сторону. Только она его не сильно то и притягивала, не отталкивала, нет, скорее заставляла задуматься. Антон сам любил для зрителей позитивить, также он вёл себя и в компании друзей, но наедине с собой маска слетала, а наружу выходили тяжёлый мысли, от которых хотелось избавиться. Он был не в порядке, и не представлял, как на свои загоны и проблемы наслоить переживания и травмы другого человека. Спасателем он быть не хотел. Хотя, может, тут сработал бы принцип, что две израненные души нашли друг друга и соединились во что-то одно целое и счастливое, но, честно, ему в это не верилось. Главная проблема была в том, что они часто виделись, и Антон не мог ни разлюбить, ни забыть этого человека. Совместные проекты Антону нравились, но они же были причиной его метаний. Иногда Антон позволял себе что-то большее, чем должен был. Статус друзей не подразумевал такие взгляды, мысли, прикосновения. И постепенно на передний план выходил именно сам Арсений — настоящий, сложный, закрытый. С последним Антон столкнулся не сразу, но постепенно понял, что Попов постоянно молчит о чём-то. Главное, на камеру он мог показывать и откровенность, и спокойно говорить о прошлом, но в жизни словами через рот общаться просто не умел, хотя Антон, наверное, был таким же, поэтому уже девятый год душил в себе эти чувства и не мог признаться. И никто ему в душу не западал как Арсений. Была Ира, но Ира оставалась хорошей подругой, были другие люди, которые хотели с ним что-то, но Антон просто не мог. Его единственным интересом и желанием был Арсений. Попов смотрел на него, Шастун это замечал, но расшифровать чужие взгляды, увы, был не в силах. Арсений напрягал, точнее его поведение. В один момент этот человек мог смеяться рядом, а в другой резко отстраняться и держать дистанцию. Всё это Антона доводило. От такой неопределенности усилились тревожность с паранойей, а депрессия, тянущаяся к нему своими костлявыми пальцами, наконец-то схватила его за руку. И от каждого взгляда в сторону Попова становилось ещё хуже, потому что тот выглядел плохо. Арсений до сих пор был привлекательным и невероятным, но света в чужих глазах не осталось, на лбу появлялось всё больше морщин, глаза всё чаще были красными, болезненными, а сам он становился нездорово худым. Хотелось подойти, спросить что случилось, залезть ему в душу, помочь, но его никто не звал и Шастун боялся сделать всё только хуже. Они напились, Антон много раз пил и до этого, но наедине в компании этого человека — пока что никогда. Съёмки были на следующий день, но никто из них об этом не думал, Антон уж точно. Шастун, ещё трезвый, предложил переночевать у него, и Арсений почему-то согласился. Сцепленные руки под барной стойкой и горячий шёпот на ухо казались Антону чем-то не выходящим за рамки. Захлопнутая дверь в квартиру, искушающие прикосновения к телу стали началом конца. Шастун пытался контролировать это. Но всё существо тянулось к другому человеку. Хотелось чувствовать, видеть, слышать, хотелось сделать что-то запретное — то, за что бы они себя корили оба на следующий день. Но черту нельзя было переходить. Антон ярко запомнил чужие губы, вкус спирта, невнятный шёпот. Просьбу не уходить, мольбу прижиматься ближе. Почему-то он плакал. Не Арсений, он сам. Почему-то чувств в один момент оказалось слишком много: они, такие сильные, мощные, вылились наружу, и Шастун ненавидел себя, что пытался их убить и сдержать. Он столько потерял. Он столько мечтал сделать. Чужие пальцы касались его щёк. В мутные глаза смотрели пристально, не отрываясь, Арсений будто в душу ему заглядывал. И Шастун корил себя ещё за то, что испортил момент. Он не знал, как сказать, как описать всё то, что он наконец осознал. — Прости. Я должен был раньше… Мне нужно было раньше… Ты… Было горячо, когда к нему прижимались вплотную, было приятно, когда Арсений подавался навстречу, было необходимо, когда он вдыхал воздух между поцелуями из чужого рта. К сожалению, сон пришёл слишком быстро. Утром Антон столкнулся с головной болью и пустотой рядом с собой, с холодной постелью, где должен был лежать человек, важный для него. Арсений сидел на кухне и пил кофе, смотрел он в стену перед собой, и взгляд не выражал у него особой осознанности. — Мы всё сделали неправильно? — он поднял глаза на Антона. И Шастун замер. Здесь он был в корне не согласен с этим предположением. Наоборот, всё было правильно, всё было так, как надо. Но вот он столкнулся с чужими заёбами уже на этом моменте и, честно, не знал, что ответить. Арсений молчал и даже не поворачивался к нему. — Я пиздец как люблю тебя, — Антон не должен был это говорить, хотя бы не в такой отвратительной форме, но его мозг отключался, позволяя действовать импульсивно. В чужих глазах даже страх мелькнул, и Шастун не понимал, неужели его любовь считается чем-то настолько ужасным. Арсений выглядел так, будто сейчас мечтал, чтобы Антон ушёл, оставил его одного и дал подумать. Шастун хотел так сделать, но не получилось. Он ждал вердикт. — Я хотел, чтобы всё это случилось, — Арсений заговорил как-то неуверенно, — но я не знаю, к чему это может привести. Ты плохо меня знаешь, Антон. Твоего энтузиазма хватит на месяц, а потом ты заебёшься и все наши проекты полетят к чертям. Шастун долго изучал этого человека, так что он был уверен что справится. Вообще, это скорее Арсению пришлось бы с ним справляться. Переживать заранее не хотелось. А Арсения он любил и его заёбы уже любил тоже: и когда тот вскакивал рано утром на пробежки и прогулки, и когда тащил его с собой, и когда тот стремился быть лучшим, и когда отталкивал ни с того ни с сего, но позволял при этом подобраться ближе и понять, что не так, и когда тот наигранно обижался из-за пустяков, и когда убивал своим видом на сцене. — Ты меня любишь? — сейчас для Антона было важно только одно. — Скажешь тоже, — Арсений хотел отмахнуться, но Шастун готов был ждать ответа сколько угодно. — Сложные это слова, Шаст, — покачал он головой, — но люблю. Ты мне нужен, правда, очень сильно. И Антон впервые за долгое время заметил в чужих чертах улыбку. Сам он тоже ощутил её на своих губах, и появилась она непроизвольно. Возможно, фундаментом для счастья были не идеальные образы, а как раз все сложности и особенности. И Антон знал, что они это счастье вместе построят, что бы впереди их не ждало. Самый сложный шаг они уже сделали.