Ça ira, mon cher ami

Официально, с английским маршалом они виделись дважды. Официально, речи их — капли в кровавом море войны, не возымевшие успеха, отложенные до лучших времен. Предательство — страшный грех. Предатель ли тот, кто на благо страны, во имя спасений тысяч французов, вонзает нож в спину одной невинной девушке? Нет, этот человек герой. Герой, что взял на себя тяжелое, но необходимое решение, герой, благодаря которому вернутся в семьи мужья, обнимут дети отцов и увидят матери сыновей. Так говорит ему Тэлбот, вражеский маршал, известный хитрец. И Кошон хочет верить ему. Хочет верить, что делает это ради страны, а не из глупой, постыдной, недостойной епископа зависти. Где тот герой, что спасет тебя, Франция? — А правда, Ваше Преосвященство, что Жан Пти пишет: "Убийство тирана — есть благо, ибо спасает оно народ"? Англичанин часто задает вопросы из ниоткуда. Стоило бы промолчать. Каждый раз шагая на эту, казалось бы, ясную тропу, Кошон тонет в болоте. И все равно он отвечает, сам не может сказать, почему. Разговоры с Тэлботом приносят… радость? Спокойствие? Английский маршал удивительно интересный собеседник. Он дерзок, это действительно так, но у епископа не повернется язык назвать нового знакомого глупым. Граф Шрусбери всегда находит правильные слова. Очевидную лесть. — Он действительно пишет так. Сухой выверенный ответ. Ваш ход, маршал. — И что монсеньор епископ думает по этому поводу? Кошон позволяет себе подобие улыбки. Изречения Жана Пти в его памяти покрыты флером мрачной, нездоровой, обволакивающей легкие ностальгии. — Считает это заключение разумным. — У вас замечательный склад ума! — Смеется. — И редкий дар краткости. А то был интересный, знаете ли, текстик... К чему он там приурочен? Неприятное какое-то дельце... — Маршал улыбается своим театральным паузам, щелкает пальцами. — А! Точно. Речь была про отца Орлеанского героя. — Ближе к делу. — Терпеливо, лишь напоминая. — Конечно-конечно. Так следует ли из этого, что... — Тэлбот наклоняется к собеседнику, улыбка превращается в оскал. — Трагическая гибель одной помешанной — не беда, когда на кону ни в чем неповинные, не желавшие войны люди? Бедные люди.. — В каждой битве умирают сотни.. — ..Тысячи людей! — Если бы одной жизнью можно было пожертвовать ради них всех... О, если бы только он действительно так думал. Если бы это был ход его мысли, не мучили бы его кошмары. Если бы лил он слезы по тысячам несчастных, Господь простил бы ему этот грех. Каждый вечер он как молитву повторяет одни и те же домыслы, вспоминает хриплый голос врага, уверяющий его в разумности решения. Одно решение, способное примирить две державы, разве это не чудо... Как угодно он может называть свои действия, но какая этим названиям цена, если помыслы от них далеки? Раз за разом Кошон убеждает себя в необходимости такого выбора, заставляет себя до дрожи в руках ненавидеть девчонку. И за что? Только за то, что она могла бы закончить эту ужасную войну. Потому, что перед ней падает ниц поголовно влюбленный народ, каждое ее слово откликается в сердцах, запечатлённое красотой ее лика. Все то, чего он добивался десятилетиями, досталось ей за месяцы. Он ненавидел ее, потому как знал — она достойна любви. Не для спасения Франции он хочет отдать Жанну англичанам. Лишь для того, чтобы Францию не спасла именно она. Люди не замечают уродства своих душ, пока рядом не оказывается Идеал. Свет Жанны слишком ярок, от него не скрыться, не убежать. Он выжигает в сердце дыру, объясняя: рядом с ней он не достоин ничего. И эту ночь епископ проведет в молитвах. Он привык к необходимой подлости, к оправданию коварства, к придворным интригам. Он видел кошмары, творимые во имя церкви, когда-то даже испытал их на себе. То было необходимое зло. Но не приходилось ему ранее собственной рукой и по собственной воле ставить крест на чужой жизни. Так открыто, так прямо, словно меч дали в руки и поставили на эшафот. Что же, дело еще не решено. У него есть время. Время взвесить все за и все против, время убедить себя окончательно. Но как же хочется снова услышать: — Вы правы, монсеньор.

***

Они не виделись давно. Граница движется, место маршала на фронте, Кошон прикован ко двору. Для епископа он слишком много времени проводит в разъездах. Вместе с королевской семьей он перебрался в Реймс. За последний год он, кажется, провел в пути больше времени, чем в собственном приходе. Его он, впрочем, тоже сменил. Глупая история. Зато как весел был Тэлбот, когда узнал, что епархия Кошона — подконтрольный Англии Бове. Он изучает стены храма в Реймсе, кончиками пальцев проводит по спинкам скамей, взглядом скользит по колоннам. Позволяет себе, пусть только на мгновение, забыть о том, что он в первую очередь политик. Близится май, отступает отрезвляющий холод, начинает цвести и дурманить виноградная лоза. Реймс был городом его юности, городом первых восторгов, наивных фантазий, детских игр и майских цветов. Теперь станет городом придворных интриг. События кажутся фарсом бесконечных противоречий. В очередной раз карл дает бал, в очередной раз Кошон должен одним своим появлением являть гротеск абсурда спорящих между собой позиции церкви. И все же, он любит танцевать. Он едет ко двору. Едва перевалило за полдень, но епископ уверен, возвращаться он будет по темным улицам. Он едва помнит эти места. В последний раз по этим переулкам пробегал еще мальчишка Пьер. Беззаботный, наивный, верящий в справедливость, даже смеющийся иногда. Ребенок повзрослел в четырнадцать, отправился в Париж, изучал науки, Божье слово и, что не менее важно, слово двора. Теперь, вернувшись, он разрушает в своей памяти эти места сильнее, чем разрушили их англичане. Зачем предаваться меланхолии, Ваше Преосвященство? Возрадуйтесь своим успехам, восхититесь своей чуткости, способной предсказать направление ветра в политике и заметить знакомое лицо в толпе. В отвоеванном французами Реймсе? Да, вон, там за углом, только что мелькнул берет с привычной брошью. Вот только остановиться сейчас будет глупо. Ему не назначено встреч. Нетерпеливый конь продолжает идти вперед, невзирая на скованного удивлением всадника. Король не любит ждать. Кошон оборачивается, но взгляд его не находит уже ничего. Что же не так, Ваше Преосвященство? Вам следовало бы придумать, как парой колких фраз пристыдить графа Де Ре, следовало бы также сообразить, как не дать заскучать в политической беседе мальчишке рода Валуа. Следовало составить пламенную проповедь, стоило бы делать совершенно что угодно, но не рассуждать снова и снова о неожиданной не случившейся даже встрече. В конце концов, вам следовало бы предупредить королеву. Вот только знакомый лик снова и снова маячит перед глазами, смеётся и щурится, руки протягивает, будто предлагая что-то. Как славно, Ваше Преосвященство, кажется, вы постепенно сходите с ума. Вот уже кажется, что за углом снова должна появиться знакомая тень. Появиться и тут же исчезнуть, ловко ускользая от взгляда. Почти мерещится знакомый смех. Не демон ли вы, Джон Тэлбот? Весь вечер мысли возвращаются к тому переулку, пробуждая странное чувство, смешавшее паранойю и нетерпение. Вот она гротескная противоречивость, он знал, что повсюду будет гротеск. Кошона пугает возможность слежки, он боится не знать хоть чего-то, он видит подвох в каждом не предугаданном жесте, но как же ему хочется найти этого человека снова. Почему? Он сам не уверен. Хочется встать перед Тэлботом, надменно улыбнуться: «Вы зря надеялись меня одурачить, ваш план мне известен!» Только плана он не знает. Это раздражает, Кошон ненавидит проигрывать, от ненависти этой продолжает играть. Нерешенная загадка всегда считается вызовом. Часы тянутся одну бесконечность за другой, а действо смешивается в одном нелепом хороводе, где омерзительный шутовской смех перекликается с музыкой лиры, а некромант пытается пригласить на танец названную святую. Пьер ненавидит гротеск, Кошон снисходителен к этому инструменту. Он прикрывает глаза на пошлые выходки и низменные изречения шутов, игнорирует то, что неразумный король вот-вот опустится до их уровня, смеется над его выходками, сдержанно, как смеются, желая не обидеть ребенка. И танцует, словно снова настал «день наоборот» и пришла пора знати нарядиться в крестьян. Ему следует презирать танцы, но даже он все еще человек.

***

В тот вечер он так и не нашел мгновения достаточно удачного, чтобы сообщить Изабо о замеченном в толпе силуэте. Быть может, убедил себя, что показалось. Но почему тогда теперь, покончив с делами дня следующего, он ищет в сундуках старого покроя плащ? На что вы надеетесь, Ваше Преосвященство, выходя на улицы Реймса в одежде небогатого торговца? Неужели вашего ума человек ожидает, что снова найдет на тех улицах знакомый силуэт? Понимаете ли вы, что Джон Тэлбот не демоническая тень, а человек, неподвластный законам из темных легенд? Себе Пьер Кошон говорит, что на улицу его вывела ностальгия, что сердце его бьется так часто, переполненное чувством о давно забытом детстве, что нету в его решениях порочного мистицизма. Еще только начинает опускаться солнце, хорошо видны узкие переулки. Он не заблудится, пусть и не помнит давно этих дорог, стены собора всегда возвышаются над городом. Церковь не отводит глаз. — Впервые в Реймсе, ваше преосвященство? На мгновение Кошон уверен в своей смерти. Кажется ему, что в спину по рукоять вогнали кинжал и вылилась на землю вся его кровь, оттого вдруг так холодно, оттого перехватило дыхание и сковал ужас. Но он жив. И чем он думал? Чего ждал? Что планировал сделать? Только сейчас он осознал, что плана, как такового, не было вообще. — Мне стоило бы задать этот вопрос вам. — Он не оборачивается. Ждет пока собеседник сам покажет себя. Если есть что-то, чем Кошон мог гордиться, так это самоконтролем. Спокойствие тона ничем не выдает внутренней паники. — Я здесь родился. — Он продолжает разговор так, будто не находит ничего странного ни в появлении Маршала в Реймсе, ни в том, что тот до сих пор бродит по этим улицам. — Вы же должны быть не здесь. Англичанин хрипло смеется в ответ, показывает себя наконец. Все такой же, только одет попроще. Раскрывает ладонь. Епископ сомневается не долго, протягивает руку для поцелуя и гордится тем, что может сдержать дрожь. — Но я вижу, монсеньор, вам без меня ужасно скучно. Дерзость заставляет епископа поморщиться хотя бы потому, что попадает в цель. — Вы недооцениваете изобретательность двора и особенность столетия. Едва ли человек в моем положении способен скучать. Он вежливо улыбается, выжидающе складывает руки. — Совершенно не понимаю в таком случае, что монсеньор епископ делает так далеко от своего прихода. — Взгляд Тэлбота смеется, он знает, что говорит. — Я не поеду в Бове, вы знаете. — Он позволяет себе грубость. — Не хватало прослыть англичанином. — Быть англичанином не так уж плохо. — Тэлбот пожимает плечами. — Но каюсь, был некорректен. Ваше преосвященство далеко от дворца. — Мне хотелось вновь познакомиться с улицами родного города. И священнику позволительна сентиментальность. Вы же так и не ответили на мой вопрос. Прошу, пусть у этого будет разумное объяснение, мне кажется, что я схожу с ума. — М? Ах да, Реймс. Совсем забыл. Шпионю за вами, разве не очевидно? — Говорит, будто это что-то само собой разумеющееся, улыбается хищно, с угрозой. — Не очень. — Честный ответ. — Маршал Англии слишком ценная фигура для разведки, не находите? Англичанин рад чужой догадливости, ему не хватало этой их игры. Улыбка становится доброй. — Не только с вами я беседую, монсеньор епископ. — Подробнее вы, естественно, не расскажете. — Конечно! Как вы не расскажете, с какого фланга собрался нападать Дюнуа. — Маршал качает головой. — Я надеюсь, вы позволите быть вашим спутником в этой спонтанной прогулке. Мне не хотелось бы, чтобы вас так глупо убили на улицах родного города. Неожиданный поворот беседы заставляет Кошона потерять самообладание. — Убили? — В голосе больше возмущения чем страха. — Не говорите, что пытаетесь мне угрожать. — Напротив, монсеньор, напротив.. — Насмешка в голосе англичанина оскорбительна и все равно Кошон продолжает слушать. — Но смею заметить. Человеку вашего статуса, гулять по вечерним переулкам, имея в качестве охраны одну только веру.. Похвально! Но не разумно. — Не вам судить о моей «разумности», Тэлбот. — Замечание задело священника за живое. — Если вы не заметили, одет я ко дню дураков. Маршал спокоен, этот дерзкий выпад не был ошибкой, лишь частью хорошо просчитанной серии ходов. Он осматривает французского дипломата со снисходительным умилением. — Вам говорили, что у вас прекрасные волосы? Пауза в несколько секунд кажется бесконечной, Пьеру кажется, что его вполне разумный шахматный оппонент вдруг поднес ко рту и проглотил фигуру. — Что-что простите? — У вас, Ваше Преосвященство, чудесные ухоженные длинные волосы. Они не засалены и хорошо вычесаны, вы не носите их в косе и не прячете под шаперон. Иными словами, у вас много денег. — Очевидный вывод из этого заключения Тэлботу проговаривать не надо. Он видит осознание на лице собеседника. — Красота очень дорого стоит. — Маршал разводит руками. — Еще дороже стоит ваш перстень. — Я повернул его камнем вниз! — Кошон чувствует себя пристыженным ребенком, пойманным за шалостью, отправленным к строгому учителю. Щеки его краснеют от гнева. — Это действительно хорошее решение. Но в этой части города не носят и самых дешевых колец. Эта партия за вами, Маршал.

***

Прогулка, если этот фарс можно так назвать, кажется нелепым сном, лишенным всякой логики. Кошон идет по улицам французского города, обменивается фразами ни о чем с маршалом Англии, не знает даже союзники они или враги, не знает как давно Тэлбот взял его под руку и не помнит, чей настал ход. Придется импровизировать, отказаться от игры – все равно, что сдаться. — Трагичен век, в котором слуги господа знают детали сражений. — Бездумная фраза, призванная заполнить собой тишину. Все их разговоры таковы: бесконечные потоки вежливых слов ни о чем, скрывающие ужас их намерений. На удивление маршал подхватывает идею. — Дипломаты в этом сражении важны не меньше военных. — А сохранение мира — прямая обязанность церкви, — епископ договаривает мысль. Улыбка на лице маршала становится шире, за первым смешком следует второй, за ним и третий. Отчего ты смеешься, Джон Тэлбот? Почему впервые за множество выверенных фраз ты так искренне весел? Эта смена настроения удивляет Кошона. Военный всегда был смешлив, но смех его был выверен, так же как выверено спокойствие духовного лица, так же театрален. Этот смех запланирован не был. Это не украшение диалога, не новый ход. Напротив, священнику следовало бы оскорбиться. — Вы, стало быть, не согласны? — Нет, что вы! Просто вы, монсеньор епископ, очень удачно напомнили мне о письме от брата. — У вас есть брат? — А у кого их нет? — Подыгрывая ситуации, маршал наигранно стирает выступившие от смеха слезы. — И вы не посвятите меня в иронию моих слов? — Почему же? Все очень просто. Все слуги Господа очень схожи в изречениях. Даже, когда разделены границами. Вот и он в последнем своем письме проповедовал, что роль его «сохранение мира и спокойствия на землях грешной Ирландии». Абзацем ниже мой добрый архиепископ поведал, как выбил два зуба несогласному с ним члену совета. Так что теперь, вы простите мой примитивный юмор, я задумался, как украсите свой миролюбивый аргумент вы. Кажется, у каждого епископа должен быть подобного рода секрет! — Я обещаю вам, — не пытаясь скрыть смеха, Пьер отвечает, — в любви к кулачному бою меня еще никто не подозревал. Вы большой оригинал, Тэлбот. О своем удивлении епископ промолчит. О неожиданной близости англичанина к церкви можно упомянуть и позже. О чем говорить не следует, так это о том, что, подтверждая догадки Тэлбота, в перстне его, том самом, который целуют сотни людей, уже много лет спрятан яд.

***

Официально, с английским маршалом они виделись дважды. Прибывший в Реймс епископ больше не бродит по улицам города в нелепых одеждах. Отдавая предпочтение привычной рясе и безлюдным берегам рель Вель, он отпускает стражу, покидая город. Его безрассудство для них обусловлено философией. На деле? То азарт. — Позволите вас проводить? Ночь уже, не видно ни черта! Ответом ему осуждающий вздох. А англичанин лишь смеется. — Простите, Ваше Преосвященство, армейские привычки. Так вы позволите? Наглость этого человека не знает границ. — Разумеется.