Affective state

Хан не пытается сопротивляться, когда его толкают в полностью сокрытую мраком комнату звукозаписи — он ещё не осознаёт. Пользуясь моментом растерянности, с него начинают стягивать мешковатый, немного помятый худи, откровенно плюя на все его попытки предотвратить это безобразие. Тёмная ткань, в глухой тишине отдаленного помещения, вульгарно-громко трещит по швам, не выдерживая напора. Хану режет уши. Он начинает понимать. Джисон ненавидит грубость. Презирает хамов и всячески пытается найти, да вытеснить таких людей из своего окружения. Старается избежать стычек и драк, ведь терпеть не может побои на теле, да и работа не соответсвует. Но в данную минуту инстинкт самосохранения берёт верх — он со всей возможной силой бьет незнакомца кулаком в щеку, пока адреналин бушует в крови, а мозг выдаёт одну-единственную команду. "Бежать". Тень отшатывается, впадая в секундный ступор. Сплёвывает куда-то в сторону сгусток крови, совершенно не волнуясь о нарушении чистоты. Хан выше этого. Хан явно сильнее этого. Хан, мать вашу, не позволит трогать себя без собственного согласия. Ватные ноги наконец подчиняются и несут владельца прочь из этого места, заранее ставя перед собой четкую цель забыть эти несколько минут, как страшный сон, в будущем обходя чёртову комнату десятой дорогой, если вдруг опять до поздней ночи останется один-одинешенек в здании компании. Глаза плохо видят в темноте, но подсознательно ведут к выходу, пока незнакомец за спиной приводит мысли в норму, пытаясь собраться. Время ограничено. В голове невыносимо громко цокает таймер, будто отсчитывая каждую секунду до неминуемой смерти. Перед мутным взглядом еле-заметной картиной отблеск дверной ручки, словно надежда для утопающего. Но желанный кислород перекрывают, порывисто одергивая его на дно. Звериный оскал сверкает в темноте и это, кажется, последнее, что видит Хан, прежде чем его швыряют к стене, вколачивая в неё чёткими быстрыми ударами. У Джисона напрочь сбивается дыхание, а глаза с дури туманит слезами, отбирая у него, точно как у ребёнка конфету, последнюю возможность видеть и как-либо действовать. Он их жмурит старательно, а работа лёгких значительно притупляется от ощущения, будто грудная клетка вот-вот взорвётся к чертям собачьим. Тело, что в данный момент будто было хрустальным — точно треснет в любую секунду, скатывается по шершавой стене, предательски давясь каждым коротким вздохом. Грубая ладонь вгрызается в тёмные пряди, рывком возвращая в прежнее положение; до невозможности стягивая кожу головы, будто совсем пытаясь их вырвать. Хан крючковатыми пальцами панически цепляется в чужую руку, полумесяцами ногтей впиваясь в неё, точно от этого зависит чья-то жизнь. В частности, его же. В груди болезненно щемит то ли от недавних побоев, то ли от чего-то ещё, а с глаз скатываются первые слёзы, как отблески тысяч маленьких драгоценных жемчужин, обжигая побледневшие фарфоровые щёки. Парня возвращают на бывалое место, вплотную прижимая к стене, грубо вдавливаясь в дрожащие плечи, пока голова безвольно свисает вниз, утеряв всякую надежду. Противное дыхание, будто пронзает острым кинжалом, опаляет ухо и Хан чувствует, как незнакомец нахально улыбается, коротко дёргаясь после утомительного поединка, из которого, как считал, вышел победителем. Слишком близко. Слишком мерзко, до неприличия мерзко. Глаза озаряются гневным пламенем, грозясь полностью уничтожить рядом стоящего, стереть в пух и прах, лишь бы он не смотрел на него так. Животным, готовым разорвать на парне всю оставшуюся одежду и вдоволь насытиться добычей. Джисон кусает незнакомца точно в шею, с остервенением сжимая меж зубов уязвимую кожу. А на языке пестрит вкус металла, что в этот момент ощущается как его личная маленькая победа. Незнакомец рычит гортанно, что, быть честным, пробирает до самых костей, и, реагируя тот же час, со всей дури впечатывается костяшками в скулу, отрывая Хана от себя с характерным стуком зубов. — Закрой свой блядский рот и успокойся наконец. Последние отголоски ясного разума отчаянно откликаются и внутри что-то больно, с характерных хрустом ломается. Не материальное, а, скорее, душевное. Рвётся по швам, вопит и горько плачет. Так умирает его гордость — медленно и мучительно. Голова затуманена, будто нарочно не давая вспомнить то, из-за чего внутри всё сжалось. Он узнаёт этот голос. Нет, его невозможно с чем-то спутать. Минхо. Хан, наконец, осознаёт в какой действительно паршивой ситуации находится, и чувствует себя необычайно раздавленным, когда колени предательски дрожат то ли от страха, то ли от ещё большего желания надрать зад противнику. Хан не хочет быть униженным в очередной раз. Ему приказывают снять брюки. Глумятся. Испытывают. Выжидают. Джисон ядовито выплёвывает пару матерных и улыбается провокационно, наивно полагая, что от него отстанут. Опять пытается быть твёрдым. А в глазах напротив стоящего новая вспышка азартного пламени, что отнюдь не предвещает ничего хорошего. Ли цедит сквозь зубы, и границы, что он старательно прорисовывал у себя в голове, постепенно начинают стираться. Впервые, когда заваливает Джисона на холодный пол, старательно стягивая с тела под собой свободные джинсы. Ногтями царапает молочную кожу, одурманено притягивая к себе, пока тот срывается на редкие слёзы, пытаясь отползти. В глазах Минхо он выглядит ужасно слабо. Как подстилка, абсолютно мерзкая и вытраханая подстилка. Но хочется эту подстилку до скрежета в зубах. До самых сильных хлопков яиц о бледное тело. До самой сильной головной боли на утро. Минхо сильный, возбужденный, готовый прямо сейчас сломить и отодрать его к чертям собачьим — он добьётся своего. Он всегда добивался своего. Во второй раз, когда наваливается на него всем своим весом. Джисон теряет рассудок и совсем забывает как дышать. Зрачки судорожно мечутся в поисках спасения, а изо рта вылетают рваные вскрики, что совсем не напоминают самого себя. Больше всего на свете Хану хотелось, чтобы злосчастные джинсы намертво вросли в него. Его разворачивают лицом к полу. Прижимаются сзади, трутся каменным стояком о задницу, до боли сдавливают соски и кусают загривок. Он чувствует себя абсолютно беспомощным. Он хочет, чтобы всё закончилось. Хочет оказаться дома, в своей тёплой кровати. Хочет заснуть и проснуться на следующий день, будто ничего подобного и не происходило. Будто Минхо никогда не становился монстром. В третий раз, когда напористо подносит к сухим губам тройку пальцев, бросив требовательное «оближи» где-то возле уха. Хан противится, рычит, и руками, что неподвижно сжаты за спиной, сминает чужую футболку. Ли только хмыкает. А потом горячим указательным и средним обводит колечко мышц, что тут же сжимается от непрошенных ласк. И проталкивается внутрь, прежде чем Джисон успевает возразить в очередной раз. У младшего глаза на лоб лезут, а губы замирают в немом крике. Жадно глотает воздух, ногтями намертво впиваясь в чертову футболку за спиной, точно сейчас дыру в ней проделает. Минхо всё видит. Всё видит и всё слышит, тешит своего изголодавшегося зверя сладкими мучениями под собой. А на лице вновь цветёт хищный оскал, когда Джисон жалобно скулит от движения внутри и мечется, совсем не понимая куда себя деть. Хо нарочно делает всё грубее положенного, дабы выудить желанную реакцию — такую приятную и долгожданную для его маленьких внутренних чертёнков, что скребут от удовлетворения где-то внизу живота. Границы в голове стёрты. Он ластится к чужому телу и пальцы сухо выходят из тёплого нутра, давая принимающему такое желанное, но совсем недолгое облегчение. Напористо кусает мочку и прикрывает дрожащие веки в ожидании, когда снова врывается одним мощным толчком, добавляя безымянный. Джисон кряхтит, предпринимает попытку сдвинуться, инстинктивно вжимая таз в пол, подальше от чужой напористой руки, которая, несомненно, вскоре настигнет его и там. А у Минхо внутри разливается приторное тепло возбуждения, что зверски окутывает его разум. Ли давит подушечками на узкие стенки и насмешливо шепчет, склоняя голову набок. — Попроси. Хан честно по-началу не понимает о какой просьбе идёт речь. Зад непрерывно ноет от любого кривого движения, отдавая тупой болью по всему телу, от чего мозг не пропускает ни одну здравую мысль, пока в висках многократно пульсирует единственное слово — «больно». А потом чувствует, как внутри, с новым толчком, будто взрывается всё, и наконец кричит, тут же ломая голос. Тело бьет крупная дрожь, пока лицо по новому кругу превращается в месиво из жгучих слёз и тягучей слюны. Звуковой вакуум нарушает неестественно громкий голос, будто по голове несколько раз подряд ударяют увесистым молотком. Джисону приходится вернуться в реальность. — Будь хорошим мальчиком, Хан. Попроси. И он просит, хотя сам до конца не уверен о чём именно. Скулит и вымаливает, теряясь в их количестве, пока не чувствует желаемую пустоту и жжение внутри. Продолжает просить и после, даже когда голос срывается на шёпот от того, что глотку сводит. И судорожно давится, когда длинные пальцы проталкиваются сквозь дрожащие губы. Минхо давит на язык, сжимает до онемения, наслаждаясь жалким зрелищем. Собирает подушечками подтёки слюны с подбородка, требовательно заталкивая её назад. И, вдоволь наигравшись, вытаскивает пальцы, за которыми слабо тянется ниточка вязкой субстанции. Про себя думает, что Джисон действительно хорошо постарался, потому даёт свободу давно затёкшим рукам. Кровь к посиневшим конечностям приливает не сразу, но чувствительно-болезненно. Ладони обдаёт неприятным покалыванием и Хан совсем немного жмурится, возвращая себе здравый рассудок. Он чувствует облегчение, когда Минхо отстраняется, и, наконец, вдыхает полной грудью, стабилизируя состояние. Ли пальцами ведёт мокрую дорожку вдоль позвоночника, мучительно-медленно и вульгарно, вязкой жидкостью вырисовывая известные только самому Богу фигуры. С нажимом проходится по ложбинке, средним раздвигая упругие половинки, и пристраивается возле приоткрытого сфинктера. Кольцевыми движениями обводит его по несколько раз, вызывая копошение внизу то ли от дискомфорта, то ли от холода. Ему это не известно и уж точно не интересно, даже если бы хотел притворится. Хо неспешно вводит два пальца, на этот раз успокаивая напряженное тело редкими поцелуями возле лопаток. Хан дёргается, слёзно пытаясь слезть с настойчивых движений, от чего ладонь на его талии сжимается до чёртиков неприятно. Младший хватается за неё инстинктивно, будто пытается встретить опору в жилистых руках своего же обидчика. До чего абсурдно. Пальцы внутри двигаются на манер ножниц, давят и растягивают, что сопровождается немного ослабевшим дискомфортом. Минхо думает, что Хан жалкий. Чертовски беспомощный и очень глупый. Хан ищет спасение в своём же насильнике, хватаясь за него, как за спасательный круг. Хан перестал бороться за свою гордость, жертвенно отдавая себя на растерзание в чужие лапы. Хан осознал и смирился. Или, по крайней мере, так думал сам Хо. Думал, пока не приставил к тугому входу безымянный, что по телу младшего ударило сильнейшим разрядом тока, от чего он взвыл жалостливо. Старший останавливается, позволяя привыкнуть к ощущениям. И, с тяжелым вздохом, мысленно констатирует факт: внутри Хана узко даже, блять, для этого. — Всё в порядке, Джисон, — успокаивает, постепенно возвращая движения внутри. И, слыша очередной, порядком ослабевший протест Хана, думает, мол, как у него ещё сил на это хватает? Однако, скрипя зубами, переступает через себя, когда свободной рукой зарывается в пушистые волосы непривычно мягко, массируя кожу головы. — Просто потерпи. Хан терпит. Покорно прикрывает глаза, время от времени шмыгает носом и редко подрагивает, если вдруг становится уж слишком неприятно. Хан теряется в собственных мыслях и вопросах, что давно смешались в один огромный клубок, распутать который, честно, не было ни сил, ни желания. Хан пропадает. Он явно не здесь. Не в этой чёртовой студии, не с этим чёртовым человеком. Везде, где будет угодно. Но, о боги, только не это место. Будто измученная душа покинула тело, отнюдь не желая находится в эпицентре всего происходящего. Некая прострация, что окутала всего и полностью. Защищая и укрывая, точно тёплым детским одеялом с запахом стирального порошка от подкроватного монстра. От злого-злого монстра, что рано или поздно настигнет. Овладеет и уничтожит. Присвоит себе на веки вечные. Ведь Джисон, если так подумать, всегда знал о мотивах Минхо. Не воспринимал всерьёз или сводил в глупую шутку. Но где-то далеко, в самых потайных уголках своего сознания, грел эту мысль, ни за что не давая ей забыться наверняка. К такому никогда не бываешь готов. Ты можешь замечать все сигналы и флажки, жить с фразой, жирно выведенной на лбу: "Минхо сделает это". Но когда это случится по-настоящему, ты сделаешь вид, будто монстр настигает тебя впервые. Будто не он тысячи раз заставлял проснуться в холодном поту под утро от очередного кошмара. Будто это всегда был не он. А Минхо всегда мечтал. Упивался назойливой фантазией с самой первой встречи, кажется, уже выучив её вдоль и поперёк, как собственную молитву. Минхо любил ублажать себя глубокими ночами, представляя, как заваливает и трахает Хан Джисона. Всё всегда начиналось с яркой улыбки, но заканчивалось громким плачем и криками. И по-началу совесть действительно грызла. Но границы в голове постепенно стирались. Ли абсолютно трезво отдавал себе отчёт, что заводился от слёзных мольб младшего. Заводился от его жалкого положения. От того, как низко тот пал перед ним. Ли заводился с полуоборота от одного только вида Джисона — такого маленького и сломленного, походившего на тряпичную куколку. Такого Джисона он вожделел всегда. И внутри всё бушевало от желания и похоти. Сносило крышу. Минхо возносился под сладкие всхлипы, много-много целовал дрожащие плечи и терял голову от вкуса молочной кожи. Царапал изнутри короткими ногтями, готовый задохнуться от его приторного шампуня, коим пропиталось всё вокруг. Хану до жути страшно. Хан не хочет стать посмешищем. Хан не хочет быть использованным. Хан хочет только лишь забыть вечер четверга, как кошмарный сон. И не плакать, не вспоминать, не жалеть. Не пытаться стереть с себя фантомные прикосновения, стоя по три часа под ледяным душем. И никогда не повстречать Ли Минхо. Хо берёт жестко даже пальцами. Заставляет поверить ласкам и бессовестно обманывает. Делает больнее с каждым разом, но приказывает молчать. Таить в себе все болезненные стоны и рваные крики. Он делает всё возможное, чтобы услышать мольбы о пощаде. Хо походит на садиста. Минхо не заботится, а играет. Он скажет, что сделать, дабы избежать боли, но сам же причинит боль в два раза сильнее. Минхо любит насмехаться. Разом вынимает все пальцы и вытирает их о посиневшие бока. Противно. Пряжка ремня звонко шумит в немой тишине, предвещая отнюдь не позитивный исход. Хану сковывает тело от понимания. Внутренности скручивает, когда грубые руки давят на поясницу, заставляя прогнуться. Хана тянет блевать и голову туманит окончательно. Он отдалённо слышит плевок где-то сзади, после чего часто сокращающийся сфинктер нетерпеливо смазывают, пристраиваясь. Перед мутным взглядом ладонь, что крепкой хваткой ложится на губы. Время замирает, а глаза вдруг расширяются, пока в груди колотит неумолимо сильно. Минхо опьяняюще дышит где-то возле уха, мокро целуя в загривок. И улыбается, Джисон кожей чувствует. По спине бегут мурашки, когда он толкается впервые. Головку обволакивает влажное тепло, от чего старший рычит гортанно, рукой вжимаясь в лицо сильнее. Хан давится криком. Глаза слезятся, тут же пуская по розовым щекам горячие дорожки, что теряются в чужой жилистой ладони, а тело выкручивает так, будто кости неистово ломятся одна за другой. Минхо останавливается лишь на мгновение. Затем снова толкается, проникая всё глубже. Прикрывает веки, чувствуя, как сильно дрожит Хан. Слышит, как тот царапает пол, пытаясь унять жгучую боль, и задыхается от всего спектра новых ощущений, что острым лезвием полосят прямо по сердцу. Чувствует влагу его щёк от непрекращающихся слёз. И ликует. Внутри Джисона хорошо. Слишком хорошо, чтобы описать словами, будь он проклят. Минхо думает, что это неземное наслаждение. Награда за долгие годы терпения и кормёжки самого себя томным ожиданием. И пусть его обвинят во всех смертных грехах, приговорят к самым жестоким пыткам или казни, но, видит Бог, это определённо того стоило. Хан громко мычит и дёргается, когда Хо начинает двигаться. Входит плавно, точно пытаясь запечатать в памяти каждую секунду, проведённую внутри Джисона. Вдоволь насладится зрелищем, сегодняшней ночью ставя на кон всё своё существование. И пусть. Минхо поклянется, что будет жить лишь для того, дабы из раза в раз втрахивать своего мальчика в твёрдый пол, выбивая из него такие желанные стоны и вскрики. С каждым толчком старший наращивает темп, доводя Хана до изнеможения. Вколачивается в тело под разными углами и с разной скоростью, издеваясь. Зарывается в тёмные волосы грубой ладонью и, совсем не жалея, тянет на себя, заставляя выгнуться, встав на ободранные колени. Позволяет Джисону остервенело кусать свои пальцы и искать опору в мясистых бёдрах. Впивается в мокрую спину, нагло оставляя после себя кровавые метки. Хан болезненно мычит в ладонь, рвано дышит и много-много плачет. Покорно принимает член и ждёт желанной отключки, лишь бы не чувствовать боли. Минхо выглядит, как его персональная пытка. Глаза Джисона, ранее спокойное, цветущее поле, отныне бушующее и серое. Цветы в поле высохли все до единого, не оставив ни малейшей надежды на жизнь. Минхо ускоряет темп, вбиваясь в обессиленное тело на последнем издыхании. Он явно близок к разрядке, кусает обветренные губы и царапает рёбра, не щадя. Ещё пару жестких толчков и старший, наконец излившись внутрь Хана с гортанным стоном, отпустит его. А напоследок притянет за подбородок в сладостно-горьком поцелуе, запечатывая его на дрожащих устах навечно. Хан не пытается сопротивляться, когда его толкают в полностью сокрытую мраком комнату звукозаписи — он осознаёт, что давно не принадлежит самому себе. И покорно подчиняется, пока тёмный худи, в глухой тишине отдаленного помещения, вульгарно-громко трещит по швам, не выдерживая напора.