Сплелись

      В панике открываю дверь, даже не посмотрев в глазок, и меня тут же больно вжимают мордой в стену. «Пиздец» — таким словом осознание врывается в мои мысли. Осознание собственной вселенской тупости.       — Привет, Евгений Архипов, — мужской голос будто смакует имя на языке.       Не решаюсь даже попытаться вдохнуть. Тело, что-то подозревая, замирает: на всякий случай притворяется мёртвым.        — Вы не мой сосед? — бред невольно сам слетает с языка, и я прикусываю его. Лишь бы не до крови (которая, кажется, и так сегодня прольётся).       — А ты догадливый! Может, ещё и вспомнишь название организации, которая решила пригласиться к тебе на чай?       Естественно, я всё помню, но теперь, раз уже сглупил, точно не дам волю языку, а то наговорю себе на пожизненное... Хотя, сколько мне там осталось?       — Мгм, тишина. «Вы имеете право хранить молчание, всё сказанное будет использовано против вас», или как там было? — опускает руку чуть ниже, на плечи, и вдруг со всей силы сжимает.       Истошно айкаю, пытаясь вырваться из лап садюги. Давить на мышцы, превращавшиеся потихоньку от многочасовой ежедневной учёбы в оголённые провода, — есть самое настоящее проявление садизма.       Я выкручиваюсь, готовый обматерить нарушителя спокойствия, но запинаюсь о взгляд. Должно быть, вид мой его устраивает, потому что он растягивает губы ехидно на пару миллиметров в стороны, а голубые глаза чуть прищуриваются, как у заклинателя... Ещё никогда в жизни я настолько сильно не ощущал себя коброй. Змеёй, которая столкнулась лицом к лицу с безжалостным браконьером.       — Я настроен мирно. Частично. Пока что, — растекается его голос по комнате.       От такого замечательного успокоения сердце заходится в предсмертной агонии. Слюна слишком обильно выделяется во рту, и я ужасно, отвратительно громко сглатываю. Ясно, в ближайшее время буду только сплёвывать, и желательно в лицо лжесоседу. Тот продолжает пялиться, застыв с выражением лица, которое так и говорит: «Мне похер, что это твоя квартира. Я здесь хозяин».       Какая же наглость! Ну всё, пора выпроваживать этого говнюка!       — Знаешь что, урод! — с запалом начинаю я, незаметно опуская руку к заднему карману джинс, в который так удачно переложил несколько недель назад электрошокер.       Ну это я думал, что незаметно.       Моргнуть не успеваю, как моё запястье, а затем и второе, фиксируют у меня над головой. Лёгкие сдавливает тяжестью широкой груди, распластавшей меня по стене, но дышать тяжело ещё и от осознания того, что мудила сильнее раза в два. Его свободная рука опускается на мои тазовые кости, ощупывая передние карманы.       — И что же?       Он почти рычит, когда, скользнув к ягодицам, обнаруживает мой последний шанс хоть как-то взять ситуацию под свой контроль. Обхватив шокер, вытаскивает его на свет и, бегло рассмотрев, переводит потемневший злой взгляд прямиком в мою душу.       Меня всего передёргивает от предательской дрожи, сковавшей всё тело, несмотря на упорные попытки её подавить.       — Может быть мне...       Я чувствую, что стальная хватка на запястьях пропадает, но так и не осмеливаюсь поменять их положение, пригвождённый одними только глазами. На горло ложится рука, чуть сжимая сильными пальцами.       — ... стоит засунуть это тебе глубоко в глотку?       Щёку холодит от прикосновения металла, и я, чувствуя, как страх стучится в каждую клеточку тела, пытаюсь отстраниться, но рука на шее сжимается сильнее. Слишком сильно. Делает доступ к кислороду почти нереальным. Я открываю рот и жалко сиплю в попытке вдохнуть хоть немного. Электрические дуги царапают кожу, спускаясь вниз, и останавливаются у губ.       Я не смею отвести взгляд. Не смею опустить руки. Губы слишком сухие — бегло облизываю их. Наблюдаю, как он прослеживает этот жест. А через секунду чувствую на языке холод шокера. Проталкивает его чуть дальше, вытаскивает, а потом загоняет почти на всю длину. Я сжимаю напряжённо горло, непроизвольно силясь вытолкнуть инородный предмет, но он не двигается ни на миллиметр.       Обжигающее дыхание обдаёт ушную раковину.       — Плохому мальчику нечем отдавать долги. Да, Женя?       Блять-блять-блять-блять.       Да я уже нихрена не соображаю.       Какой же у него сексуальный голос.       Провожу по металлу языком.       Наблюдает, не двигаясь.       Обхватываю губами и начинаю вылизывать, как если бы хотел начисто отмыть от чего-то грязного.       Например, от его взгляда, в котором мне мерещится страх желания — похотливого, низменного. Хочется от этих глаз скрыться, спрятать наготу, которой нет, и одновременно раздеться. Изнывающий член больно упирается в грубую ткань. Я плавлюсь, уверенный, что от меня уже ничего не осталось; слышу молящий сдавленный стон где-то за пеленой возбуждения.       И вдруг всё прекращается. Рот покидает прохлада, а всё тело, наоборот, от контраста между жаром вулканической лавы и осенним сквозняком протестует, инертно подаётся вперёд, но не встречает желаемого. Грудная клетка больно заходится. Когда мне удаётся прийти в себя достаточно, чтобы оттолкнуться от стены, я следую глупому порыву подтянуться к столу и достать из-под стопки конспектов деньги, которые мне самому сейчас нужны позарез. Там осталась примерно треть суммы, которую я должен потратить в ближайшие дни.       Обернувшись, вижу уже почти вышедшего в тьму подъезда сукиного сына. Кем надо быть, чтобы теперь так просто сбегать?! Ссыкло! Бессердечное!       Злясь, хватаю его за предплечье и, пока ещё ничего не успел понять, всовываю в руку купюры.       — Как тебя зовут? — спрашиваю.       Он кидает взгляд на бумажки и уходит, не сказав ни слова.       Позднее я трогаю свою шею поверх его синяков и дрочу на воспоминания об агрессивных своей ясностью глазах.

***

      Смотрю на профиль серой хрущёвки, туша третью сигарету о ещё влажную после дождя скамейку. Уже темнеет, но света нет нигде — с электричеством сегодня что-то; лишь в паре квартир люди зажгли свечи, поставив их на стол напротив окна. Настроение паршивое. Будь у меня хоть немного больше права выбора и хоть немного меньше счетов на оплату — никогда бы не вернулся в этот дом, к этому безмозглому пе...       Захлопываю дверь подъезда сильнее приемлемого, оглушая себя и поток мыслей. Правда ненадолго. Отойдя от контузии, те снова пробираются в мою измученную голову. Вспоминаю невольно пацанёнка, который задолжался до того, что пришлось ему чуть подправить указательный палец; вспоминаю тёлку его, ставшую невольной свидетельницей (и, к тому же, очень громкой, пока я её не заткнул, превратив крики в сдавленные рыдания). Вспоминаю слюни на своей руке, зажимавшей рот, и создаётся впечатление, что эта влажность никуда не исчезла, въелась под кожу, хотя тот заказ мы выполнили пару дней назад. Придя после домой, я первым делом пошёл в ванную и долго-долго мыл руки, пытаясь так избавиться от ощущения липкости, захватившего грудную клетку. Не получилось нихуя.       Из размышлений меня выводит звук проворачивания дверного замка, когда я уже заношу ногу на ступеньку между четвёртым и пятым этажами. Смекаю, что к чему, и резво спускаюсь на пролёт вниз. Вовремя, потому что через секунду уже слышу возню сверху, а затем по подъезду от стен начинает отскакивать звук торопливых шагов.       Угадал, не угадал?       — Блять... — доносится обречённое.       Угадал.       Начинает бежать обратно и я срываюсь за ним, хватая уже у заветной двери. Ушлый, сучёнок, но удача сегодня повернулась к нему одним местом, чтобы раскрыть свои тёплые объятия для меня.       Грубо разворачиваю парня за руку и по привычке прижимаю к двери, чтобы не убежал.       — Ключики доставай, — говорю с наигранным дружелюбием и сам не понимаю, зачем. Ещё минуту назад сил не было даже на ленивое напоминание о том, что долг обычно не имеет такого волшебного свойства, как исчезновение, а теперь я почти физически ощущаю прилив воодушевления. Хочется продолжить игру.       Игрок номер два тем временем лупит на меня свои ахеревшие пешки. Кажется, его желание снова остаться со мной один на один в запертой квартире не очень-то сильно, но тело подводит — рука, пытаясь защитить самое ценное, уже на переднем кармане брюк.       «Ловлю дежавю».       «Заткнись нахуй!»       Слишком резко отдёргиваю его руку и достаю из кармана связку с брелком в виде пилы со стёртым металлическим покрытием, а затем услужливо протягиваю ему.       — Прошу, — по-джентельменски опускаю голову.       Замирает на несколько бесконечно долгих секунд, и, прежде чем протянуть медленно руку к ключам, сглатывает на весь подъезд. Я бы хмыкнул или даже раскошелился на полноценную насмешку, но чё-то передумываю, когда он разворачивается спиной ко мне и пытается попасть чуть дрожащими руками в замочную скважину. Чувствую грудью тепло его спины и то, что она тоже подрагивает. Не двигаюсь, наблюдая за тщетными попытками, и быстро понимаю, что он специально. Гадёныш.       — Молодёжь уже в дырки попадать не умеет? — выдаю херню, которая меня очень веселит, и накрываю его ладонь своей, с первого раза просовывая ключ в отверстие.       Пальцы у Жени длинные, но рука всё равно меньше, чем моя.       «У кого-кого?»       «Началось, бля...»       — Ты меня и на десять лет не старше, мразь.       Что слышат мои уши!       Заваливаемся наконец в квартиру, и я первым делом прижимаю его к обивке на обратной стороне двери. Старенькая такая хата, дверь точно пережила ещё девяностые, судя по тёмно-бордовой неизбежно слезающей тут и там экокоже. Интересно, проживёт ли столько же её хозяин.       — Повтори, я не расслышал, — рычу ему на зардевшееся ухо.       В ответ даже не дышит, не брыкается — так и замирает с зажатыми между собственной грудью и стеной руками. Беззащитный, но я не забываю о том, какая отчаянная смелость прячется за этим внешним прикрытием.       — А ты не думал, — делаю непродолжительную паузу, понемногу начиная чувствовать масштаб надвигающегося пиздеца. — что я могу отрезать твой грязный язык за такие слова?       Не могу сопротивляться порыву провести языком по ушной раковине, что будто примагничивает к себе, от чего Женино дыхание всё-таки отмирает, сразу же перейдя на чересчур быстрый ритм.       — Если бы я не был обездвижен, то уже давно харкнул бы в твою рожу, — выдаёт тихо, но твёрдо.       — Надеешься, что твоя электрическая игрушка поможет тебе?       Провожу руками от его живота до груди...       — На этот раз у меня нет ни денег, ни шо...       ... и специально сжимаю через свитер вставшие соски. Откидывает голову мне на плечо и распахивает рот, не издавая ни звука.       «Какого. Хуя».       «Что я делаю?»       Отдёргиваю руки и отталкиваюсь от двери. Нужно как можно быстрее закончить с этим и вернуться домой. Муська уже голодная, небось... Щас опять сгрызёт к херам мне все провода, а чё ей сделаешь — животное же! Тьфу ты...       Женя разворачивается и смотрит на меня. Стоит тут, пыхтит злобно с уже растрепавшимися с какого-то перепуга волосами. Прелесть, бля!       — Зачем ты пришёл?! — выдаёт, поглядывая исподлобья.       — За шкафом! Ты непонятливый у нас, да? — сам уже закипаю.       Отлипает от вертикальной поверхности и напирает на меня, а я не успеваю отменить инстинктивный приказ мозга отшатнуться назад, неприятно ударяясь лопатками о стену.       — Нет у меня денег, я же сказал!       — И мозгов! На что бабки брал? На херню какую-то, бля буду! А как отдавать — так нечем! — делаю шаг вперёд, но Женя не отступает.       Нечасто я горю желанием нравоучать должников; никогда, если быть точнее. Но сейчас слова сами слетают с языка. Да и к тому же: в чём я не прав?       — На что я потратил — не твоё дело, даже если и действительно мозгов нет! Зато смелости хватает, чтобы признаться себе, что на мужика встал!       Приближается почти вплотную, напором своим второй раз впечатывая меня в стену. Смотрит снизу вверх, раздувая ноздри. Весь такой из себя взбешённый. Горячий.       «Сука!»       Заковываю его запястье в железную хватку своих пальцев, и, не обращая внимания на отбрыкивания, кидаю пацана на высокий коричневый комод поверх разбросанных на нём бумажек, что мнутся, шуршат и слетают на пол.       «Да он сам, блядь, не понимает, о чём говорит!»       Неловко спотыкается, теряясь на секунду в пространстве от резкого толчка, но я быстро возвращаю его в вертикальное положение, потянув за горло вверх, и встаю между широко расставленных в попытке удержать равновесие ног.       «И я тоже уже ничего не понимаю».       Шарф смягчает хватку, но недостаточно. Женя поначалу кривится и судорожно пытается оторвать мои руки, но, потерпев неудачу, тянется дальше. Ладони хаотично носятся по моим короткостриженному затылку, плечам, груди... А сам пацан тем временем и так влажные губы свои облизывает, чтобы через секунду я впечатался в них со всей дури. Со всей дурью, что накопилась во мне. Чувствую и то, что сильнее ногами сжимает, и то, что язык тут же проталкивает в мой рот. Сразу нападает, пытаясь то укусить меня, то смять губу, как будто мстит. Бешеный.       «Кто из?»       Хватаю за волосы и откидываю голову назад, нечаянно (пиздёж) ударяя затылком о зеркало. Шипит болезненно, но не отстраняет, всё наоборот — выгибается, сливаясь со мной через слои одежды. Оттягиваю наконец настоебенивший шарф и с вожделением оглядываю наполовину зажившие синяки от удушья. Разжимаю хватку, спускаюсь плавно пальцами по линии челюсти, на подбородке оставляя лишь указательный и средний. Спускаюсь ниже и дотрагиваюсь до гематом, как будто не веря, что они настоящие. Нагинаюсь, грубо царапаю зубами и тут же зализываю, слыша сверху что-то из крайне неизящной словесности. Вместо слов в качестве ответа вгрызаюсь в истерзанную кожу.       — Уёбо-ок, — тянет измученно.       — За базаром следи.       — Да чтоб я тебя ещё слушался, гнида!       Будешь слушаться. Потому что я так сказал. Так заебало делать то, что не хочется, всё держать под контролем, подчиняться приказам, чтобы вылезти из грёбаной помойной ямы, в которой я вязну, хоть на пару сантиметров ближе к солнцу. Подставить лицо под тёплые лучи на минутку, прежде чем снова окунуться в это дерьмо с головой, потому что по-другому я не могу. Потому что другого я не достоин.       Обхватываю его за бёдра и разворачиваю лицом к зеркалу.       — Ты будешь говорить только тогда, когда я разрешу.       — С какого перепуга ты мной командуешь, а? Я тебя не боюсь.       Смотрю в отражение и вижу зажмурившегося пацана, по-прежнему упорно трепыхающегося в моих руках.       — Почему?       — Потому что твои угрозы пустые! Кто-то, кажется, говорил, что отрежет мне язык.       Больно сжимаю его подбородок, поднимая голову к зеркалу.       — А кто-то говорил, что харкнёт на меня. Чего ждёшь?       Судорожно дышит через рот, переставая вырываться наконец. И смотрит-смотрит-смотрит. Зрачки бегают то вниз, — туда, где я держу его за задницу — то вверх — к моему лицу, что опять оказывается так близко.       Снова его влажные губы.       На этот раз месть удаётся на славу, разливаясь металлическим привкусом по нашим ртам. Прокусил, сука.       Возвращаю его голову в прежнее положение, другой рукой отыскивая вслепую шарф. Расправляю перед нами и просовываю ему между губ, зафиксировав на затылке. Принимается тут же недовльно-истерично мычать, возобновляя попытки вырваться из моей хватки.       Непослушный.       И гордый.       Потому что единственное, что может дать человеку силы продолжать сопротивление, когда у самого уже крепко так стоит, — это гордость. Ощупывать его член через ткань брюк уже не хватает терпения, поэтому спускаю их вместе с трусами, тут же обхватывая напряжённый ствол, пока он не сообразил, что к чему. Пока мы оба не сообразили. Звуки из-под шарфа метаморфируют во что-то более скулящее, а руки его хватаются за моё запястье. Просто хватаются, не пытаясь отнять. Тогда провожу несколько раз, особое внимание уделяя головке, и Женя снова крепко зажмуривается, откидываясь на моё плечо.       — В зеркало смотри.       Не двигается. Тогда замираю и я.       Обречённо мычит, но поднимает голову. Глаза у него на мокром месте, но в них томная чернота становится ещё темнее, почти до невозможного. Оглядываю бегло комод. В углу лежит плохо закрученный тюбик «Бархатных ручек». И, прежде чем возобновляю дрочку, я выдавливаю крем на вторую руку, заводя её за спину. Провожу по кольцу сжавшихся мышц, а Женя тут же пытается руками влезть, умудряется даже заверещать через ткань. Такой расклад мне не нравится.       — Убрал нахуй.       Останавливается, кажется, сто раз мысленно проклиная мой род до десятого колена, но перекладывает руки на край комода, в который тут же до побелевших костяшек вцепляется, когда я на всю длину ввожу палец. Не жду, сразу же синхронизируя движения рук сзади и спереди — на чуть обмякшем члене. Ускоряюсь постепенно, поедая глазами отражение пацана, плавящегося от противоречивых ощущений. На его губах размазалась моя кровь.       Когда прибавляю второй палец и пытаюсь развести их в стороны, слышу тот же самый звук, что и неделю назад в этой же квартире. Блядский пидорский стон, который окатил меня ледяной водой страха. Да, я испугался тогда. Того испугался, что эта мерзость снова взяла надо мной верх. Отвратительная бо...       Ещё раз.       Теперь уже протяжнее, и раза в два больше похоже на мольбу. Или так и было — хер чё разберёшь из-за шарфа. Скидываю его на пол, готовясь слушать гневную тираду, но встречаю лишь злые попытки восстановить дыхание. Повторяю движение и успеваю услышать миллисекундное «А», прежде чем Женя затыкает себе рот.       — Убрал, я сказал.       Начинаю вколачиваться в него пальцами до упора, не прекращая движений другой руки. Кусаёт себя за ладонь, не издав ни звука. Сделал свой ход. А теперь моя очередь ходить. Надавливаю ему на поясницу, кладя грудью на комод, высовываю пальцы и, не дав опомниться, вхожу, почти шлёпаясь яйцами о его вспотевшую кожу. Болезненно полувскрикивает, кладя руку поверх моей на стволе, и я тут же убираю и свою, и его, придавливая к тумбе. Второй тем временем спускаюсь к внутренней стороне бедра, нарочно обходя сочащийся предэякулятом член. Прижимаюсь к нему всем телом. Провожу языком влажно за челюстью. Тихо скулит.       — Мне кажется, что я с тобой слишком нежен. Нужно было порвать тебя сразу, как шлюху на её первом вызове, и драть, пока ты не потерял бы сознание.       Говорю ему низко и тихо, прямо в ухо. Не вижу, но знаю, что от этого покрывается мурашками, — Женю слишком возбуждает эта хрень.       — Когда ты ушёл, я дрочил на то, что ты сделал с моей шеей, — чуть сипит, как будто сорвал голос.       Рычу, задавая сразу же бешеный темп двойной стимуляции. Кусаюсь: чтобы неповадно было такую мерзость нести. Провожу цепочку следов до кадыка: чтобы замучался скрывать. Чтобы не скрывал. Чтобы все видели и все знали. Наконец-то слышу его полноценные стоны, и сам стону гортанно куда-то ему в скулу. Кончает на сумевшие не слететь с комода бумаги, и я выдаиваю его до последнего, срываясь следом в сжимающие меня горячие стенки.       А когда дыхание восстанавливается, наконец понимаю, что наши пальцы сплелись.