Шрамы, которые мы носим

В первый раз Лань Ванцзи просыпается со шрамом, который ему не принадлежит, в шесть лет. Шрам похож на след от укуса: очертания зубов, образующие полумесяц на тыльной стороне его ладони и такой же с другой стороны. Не больно, но покалывает, когда он прикасается к нему. Кожа горячая. Испуганный и не понимающий, что с ним происходит, Лань Ванцзи ищет своего брата. Он никогда не забудет выражение ужаса на лице Лань Сичэня, когда тот увидел шрам, хотя его лицо быстро приняло более доброжелательное выражение — беспокойство вместо страха. — Это называется меткой души, — объясняет Лань Сичэнь, колеблясь, словно пытаясь понять, как сказать то, что он хочет, так, чтобы Лань Ванцзи понял. — Ты знал, что у каждого есть родственная душа, А-Чжань? Лань Ванцзи кивает, широко раскрыв глаза. Он знает о родственных душах. Мама и папа были родственными душами — так сказала мама перед смертью. «Каждый человек рождается с половиной души, А-Чжань, и где-то в мире у кого-то есть вторая половина твоей души. Это и есть родственные души», — сказала она ему. «Вы с отцом — родственные души?» — спросил он с любопытством, глядя на нее. Он еще не знал правды об отношениях своих родителей, был слишком мал, чтобы понимать, почему он может видеться с матерью только раз в месяц, и даже не знал, как выглядит его отец. «Да, А-Чжань, мы соулмейты». Он знает о родственных душах. — Ну, когда твоя родственная душа поранится, у тебя появляется шрам в том же месте, — объясняет Лань Сичэнь. Он откидывает воротник своего ханьфу, обнажая плечо, рассеченное серебристым шрамом. Напоминает рану от меча; похоже, что это было больно. — Видишь? У меня тоже есть метки. — Ты знаешь, кто это? — спрашивает Лань Ванцзи. Лань Сичэнь качает головой. — Пока нет, — говорит он. — Не всем везет найти свою вторую половинку. — А я встречу? Улыбка Лань Сичэня кажется немного грустной. — Я уверен, что так и будет, — говорит он, но его слова не звучат обнадеживающе. Его голос смиренный, печальный. В шесть лет Лань Ванцзи задается вопросом — почему. К пятнадцати годам тело Лань Ванцзи покрыто шрамами, и лишь немногие из них — его собственные. Даже в таком юном возрасте его уровень развития достаточно высок, чтобы полученные им раны не оставляли шрамы. И все же, у него их много. Вот этот — на внутренней стороне запястья, несколько — на ступнях, а особенно странный — на затылке. Но, пожалуй, самыми ужасными являются длинные шрамы от кнута на его спине — серебристые и изящные, слишком красивые для той боли, которая, должно быть, сопровождала их появление. Они появились не сразу, и с годами их количество неуклонно увеличивалось. Это похоже на наказание, на удар от дисциплинарного кнута. Что же это за человек, его родственная душа, если его так часто и жестоко наказывают? Было время, когда он беспокоился, что его вторая половинка может оказаться преступницей или умереть до того, как он с ней познакомится. Но все меняется, и есть вещи поважнее, чем поиск второй половинки его души. Последние пятнадцать лет он прекрасно справлялся без нее — кем бы она ни была, — а их мир находится на грани войны. Возможно, до этого еще несколько лет, но он доверенное лицо своего брата и знает, что ситуация с Вэнями накаляется. Все началось со смерти Главы Не, оставившего своего старшего сына — которому еще не было и двадцати, — во главе, и он знает, что и Не Минцзюэ, и Лань Сичэнь опасаются, что это только начало. А еще есть новые ученики, которые прибывают на обучение в Облачные Глубины. В этом году они одного возраста с Лань Ванцзи, и хотя он может повторить весь материал даже не просыпаясь, от него ждут, что он будет ходить на занятия вместе с ними. Так что он ходит. И именно там встречает Вэй Усяня, воплощение хаоса, который постоянно нарушает правила без всякого уважения к клану Лань Ванцзи и с постоянной ухмылкой на губах. Впервые за целую вечность Облачные Глубины наполняются смехом, и Лань Ванцзи в равной степени презирает его и заинтересован. То же самое можно сказать и о самом Вэй Усяне, если Лань Ванцзи честен с самим собой — а он старается быть честным, ведь честность по отношению к себе и другим — одно из правил, которые он должен соблюдать. Как бы ни раздражал его Вэй Усянь своими еретическими теориями и постоянным пренебрежением правилами, Лань Ванцзи постепенно влюбляется в этого юношу со звездами в глазах и музыкой в смехе. В течение долгих дней, которые они проводят вместе в библиотеке — наказание Вэй Усяня, хотя Лань Ванцзи всегда кажется, что это он наказан, — Лань Ванцзи не может не смотреть на него. Краем глаза он наблюдает за Вэй Усянем, который притворяется, что переписывает правила, едва скрывая, что на самом деле рисует на отдельном листе или складывает из бумаги животных. Он наблюдает за тем, как Вэй Усянь держит кисть, или за тем, как он высовывает кончик языка, когда сосредотачивается. Он прекрасен и сводит с ума, и он — все, чего Лань Ванцзи не должен хотеть, но хочет каждой клеточкой своего тела. Лань Ванцзи задается вопросом, что было бы, если бы Вэй Усянь был его родственной душой, а не безликий человек, покрытый шрамами от кнута, — потому что Лань Ванцзи видел Вэй Усяня без рубашки и на нем нет шрамов от кнута, а значит, он не его родственная душа, как бы ему ни хотелось обратного. Или, что еще более запретно, что было бы, если бы он был с Вэй Усянем, независимо от того, кто его родственная душа. В конце концов, как он мог бы относиться к незнакомцу так, как относится к Вэй Усяню? А потом его дом сгорает — Облачные Глубины превращаются в дым и пламя — и ему снова приходится гнать от себя все мысли о любви и бороться за выживание, чтобы не попасть в неприятности и не допустить, чтобы в результате пострадали немногие оставшиеся члены его клана. Именно в пещере Сюаньу Лань Ванцзи приходится столкнуться лицом к лицу со своими чувствами. Они двигаются вместе, словно созданы друг для друга, единое существо в двух телах — но это невозможно, потому что они не родственные души, — и на мгновение Лань Ванцзи позволяет себе просто существовать в этом моменте, потому что, возможно, другого такого момента у него больше не будет. Потому что если Вэй Усянь не его родственная душа, то это значит, что родственная душа Вэй Усяня все еще где-то там, и он никогда бы не подумал отнять у Вэй Усяня шанс на счастье — даже если это будет стоить ему собственного. Только когда Вэй Усянь лежит в бреду и полубессознательном состоянии, Лань Ванцзи позволяет себе признаться в своих чувствах так, как никогда бы не позволил в других обстоятельствах. В отчаянной попытке не дать возлюбленному (потому что он является его возлюбленным, несмотря ни на что) уснуть, Лань Ванцзи играет песню, которую сочинил в тайные ночные часы, когда оставался наедине с луной и своим одиночеством. Все его скрытые чувства заключены в этой песне, чувства, которые он никогда не сможет выразить вслух, и он почти чувствует облегчение, наконец-то выпустив их наружу, откуда не сможет забрать обратно. Он уверен, что Вэй Усянь не слышит названия песни, которое он с любовью выбрал в надежде на будущее, которого никогда не будет, но он ни о чем не жалеет. В конце концов, приближается война и нет времени на сожаления.

***

Пристань Лотоса сожжена. Пристань Лотоса сожжена, а Вэй Усянь пропадает без вести. Поначалу он думает, что те три месяца, которые он провел в отчаянных поисках Вэй Усяня, пока мир был охвачен войной, были худшими в его жизни. Он неправ. Еще хуже, когда он находит Вэй Усяня, и любая радость и облегчение, которые он испытывает, увидев его после столь долгого времени, меркнут перед лицом того факта, что такой яркий свет превратился во что-то темное. Вэй Усянь, которого он находит на постоялом дворе, — это не тот Вэй Усянь, которого он знает; он сломлен, и в его глазах, покрасневших от боли и страданий, Лань Ванцзи никогда раньше не видел ничего подобного. Что-то изменилось за те месяцы, что Вэй Усянь отсутствовал. Он видит это по его пустому смеху, который так отличается от смеха, некогда наполнявшего Облачные Глубины, и по тому, как он небрежно управляет темной энергией и обиженными духами. Это неправильно, и сердце Лань Ванцзи разрывается на части, когда его отсылают за то, что он предложил отправиться в Гусу. Однако он никогда не перестает пытаться. Когда они с Вэй Усянем оказываются на одном поле боя, он предлагает сыграть для него — секретные техники Лань для успокоения израненной души и другие мелодии, которые помогают поврежденному разуму, — и неважно, сколько раз ему отказывают. Даже когда он видит грустные взгляды, которые бросает на него брат в те редкие моменты, когда они пересекаются, даже когда он видит жалость в глазах Цзян Ваньиня, когда тот уводит Вэй Усяня. В конце концов они выигрывают войну, заплатив за это высокую цену, и после битвы Вэй Усянь меняется еще сильнее — Лань Ванцзи почти не узнает его. Бессердечный и непочтительный, Вэй Усянь отворачивается от общества и правил, которые его поддерживают, а общество в ответ отворачивается от него. То, что он делал во время войны — осквернял мертвых, практиковал запрещенные методы культивации, — недопустимо в мирное время, и когда он защищает остатки секты Вэнь, их мир полностью разрывает с ним связи. Лань Ванцзи — один из немногих людей, которые не отвернулись от него полностью, и день, который он проводит в Илине с Вэй Усянем и маленьким, но очаровательным Вэнь Юанем, — один из самых счастливых в его жизни, независимо от того, чем все закончится. Но демоническое совершенствование не может быть стабильным, и, несмотря на прорывы в создании совершенно новой формы совершенствования и возвращение Вэнь Нина в виде разумного лютого трупа, Вэй Усянь постепенно теряет контроль. Кульминацией становится смерть Цзинь Цзысюаня — ужасный несчастный случай, хотя все предпочитают притворяться, что это не так, — и в последующие дни Лань Ванцзи вынужден наблюдать, как человек, которого он любит, теряет контроль и впадает в безумие. В последовавшей за этим резне погибают три тысячи культиваторов — потому что это была именно резня; ни у кого из них не было шансов против скорбящего Старейшины Илина и его Стигийской Тигриной Печати — и после этого именно Лань Ванцзи забирает своего раненого и обезумевшего возлюбленного и возвращает его на Луанцзан. Он знает, что не сможет вечно оберегать его, знает, что время Вэй Усяня ограничено, но он также знает, что никогда не сможет жить в мире с самим собой, если хотя бы не попытается помочь. Даже когда Вэй Усянь пытается оттолкнуть его, он остается. Даже когда его брат умоляет его вернуться домой, он остается. Даже сражаясь с тридцатью тремя членами своей секты, он изо всех сил старается остаться в живых. Он недостаточно силен. Его оторвали от Вэй Усяня и утащили обратно в Облачные Глубины. Там он сталкивается с последствиями своих действий, и Лань Сичэнь приговаривает его к тридцати трем ударам дисциплинарного кнута — смертельным для обычного человека, почти смертельным для человека с уровнем совершенствования Лань Ванцзи — и каким-то образом ему удается сохранять молчание на протяжении всего наказания. Даже сейчас, когда его брат стоит, отчаянно пытаясь сдержать слезы, которых Лань Ванцзи не видел с тех пор, как их дом сгорел, а отец умер. Ему еще больнее видеть страдание на лице брата, зная, что он стал его причиной, но он не может заставить себя чувствовать вину за свои поступки. Это кажется почти уместным: шрамы от кнута, полученные при защите того, кого он любит, совпадают со шрамами от его безликой родственной души. Он даже не знает, появились ли у него за последние годы новые метки души, — так много собственных новых шрамов, и все они сливаются воедино, — он не чувствует вины за то, что забыл свою нежеланную родственную душу. Во всех смыслах Вэй Усянь — его родственная душа, может, и не вторая половинка его души, но точно вторая половинка его сердца, и это то, что действительно важно.

***

Лань Сичэнь присутствует при осаде Луанцзан, он становится свидетелем смерти Вэй Усяня, разорванного на части собственным вышедшим из-под контроля заклинанием, и именно он сообщает эту новость своему выздоравливающему брату. Видеть Лань Ванцзи таким сломленным кажется неправильным, и еще хуже осознавать, что он стал причиной этого. Конечно, у него не было другого выбора, кроме как наказать Лань Ванцзи — за такое преступление могли убить и менее опытного заклинателя, — но он ненавидит видеть брата таким. Когда Лань Сичэнь входит в цзинши, Лань Ванцзи сидит, уставившись в окно, накинув на плечи только нижние одежды. — Ванцзи? — нерешительно зовет он, хотя и не ждет ответа. Плечи его брата напряжены, и его можно было бы принять за статую, если бы не кровь, проступающая сквозь белую ткань его одеяния. Лань Сичэню, скорее всего, придется сменить повязки перед уходом — он мог бы поручить это целителю, но все равно делает это сам, потому что это похоже на покаяние. — Ванцзи, у меня новости. Тишина. Лань Сичэнь делает глубокий вдох и жалеет, что у него нет хороших новостей. Жалеет, что его брат не влюбился в кого-то другого — кого угодно. Жалеет, что не нашел свою вторую половинку, потому что даже тот, кого постоянно наказывают так сильно, что остаются шрамы, лучше, чем тот, кто умер и не любил в ответ. Хотел бы он, чтобы все было по-другому. Но желания ничего не значат в их мире. — Ванцзи, Вэй Усянь мертв, — говорит он, стараясь казаться спокойнее, чем есть на самом деле. Его сердце бешено колотится в груди, он боится реакции Лань Ванцзи. — Говорят, это сделал Цзян Ваньинь, но… его сила дала обратный эффект. Ванцзи, мне так жаль. Его разорвало на части. Тишина. Затем, раздается так мягко, что Лань Сичэнь почти думает, что ему померещилось: — Я знаю. — Мне жаль? Лань Ванцзи с большим трудом поднимается на ноги и оборачивается. Когда Лань Сичэнь видит лицо своего брата, он вскрикивает. Сначала в глаза бросается неровная рана на его лице, но когда он распахивает ханьфу, Лань Сичэнь видит, насколько обширны шрамы. Шрамы полностью покрывают его тело, почти не оставляя неповрежденной кожи. Суровые и жестокие, рваные и уродливые, они обвивают его тело, как удушающие змеи. Лань Сичэнь знает, что если бы его брат действительно получил такие шрамы, он был бы мертв. Он знает, потому что видел эти раны. Он знает, потому что видел, как умер тот, кто носил их. Разорванный на части собственными лютыми мертвецами. Вэй Усянь. — Я знаю, — говорит Лань Ванцзи, его голос звучит по-настоящему надломленно, и Лань Сичэнь знает почему. В золотых глазах Лань Ванцзи стоят слезы, а ведь он не плакал во время наказания дисциплинарным кнутом, и Лань Сичэнь чувствует, как наворачиваются его собственные. Он никогда не хотел этого для своего брата, никогда не хотел, чтобы он повторил путь их родителей. Он хотел защитить его, как и подобает старшему брату, но, очевидно, он потерпел неудачу. — Это был он, — глухо шепчет Лань Ванцзи. — Все это время это был он. Вэй Усянь. Родственная душа Лань Ванцзи.

***

Всего через несколько дней после известия о смерти Вэй Усяня Лань Ванцзи тащит свое израненное и избитое тело, покрытое свежими шрамами, доказывающими то, на что он никогда не осмеливался надеяться, к тому месту, где он в последний раз видел свою любовь (свою родственную душу, о боги, Вэй Усянь был его соулмейтом), и находит там лишь кровь и смерть. Резня. Он обыскивает каждый уголок последнего места, которое Вэй Усянь называл домом, в поисках следов того, кого он любил — любит, потому что даже смерть не смогла заставить его разлюбить Вэй Усяня, — и находит кое-что. Вэнь Юань. Мальчик, которого он встретил в тот единственный раз, когда видел Вэй Усяня до осады, маленький комочек любви и солнечного света, который цеплялся за ногу незнакомца и звал своих родителей — родителей, которых больше нет, и родителей, которые выбрали его после этого. Вэй Усянь смотрел на этого маленького ребенка с такой любовью и обожанием, несмотря на то, что знал его совсем ничего, и спустя еще более короткий промежуток времени Лань Ванцзи тоже привязался. Вэнь Юань был светом среди такой тьмы, надеждой на то, что будущее может быть лучше. Лань Ванцзи находит Вэнь Юаня, прячущегося в дупле дерева, без сознания и горящего в лихорадке. Его тело кажется таким маленьким в руках Лань Ванцзи, дрожащим и слишком теплым для морозного воздуха вокруг них, и он несет Вэнь Юаня обратно в Облачные Глубины, не обращая внимания на боль в спине и горячую кровь, проступающую сквозь его одежду, лишь бы добраться как можно быстрее. Его брат ждет в цзинши, когда он возвращается, и на его лице написано беспокойство, такое же, как у него самого. — Ванцзи, — говорит он, едва успевая подхватить падающего с меча брата. — Тебе не следует вставать, твои раны… — он замолкает, увидев сверток в руках Ванцзи. — Ванцзи, кто это? Лань Ванцзи смотрит на своего брата, безмолвно умоляя его понять. — Позаботься о нем, — с трудом выговаривает он. Мир вокруг начинает расплываться, и в голове становится пусто. Но Лань Ванцзи не может отключиться, пока не убедится, что Вэнь Юань будет в безопасности, пока он сам без сознания. — Кто он такой? — повторяет Лань Сичэнь, забирая Вэнь Юаня у Лань Ванцзи. — А-Юань. — Ванцзи… — Сюнчжан, — умоляет Лань Ванцзи, и ему все труднее и труднее различать черты лица брата, хотя он и видит, как Лань Сичэнь сдается и его желание защитить невинные жизни берет верх над беспокойством и любопытством по поводу происхождения этих невинных. — Ладно, — вздыхает Лань Сичэнь. — Давай отведем тебя обратно в дом, — говорит он, подхватывая Вэнь Юаня одной рукой и помогая Лань Ванцзи, держаться на ногах. — Я позову лекаря и отнесу А-Юаня в лазарет. — Спасибо, — слабо говорит Лань Ванцзи. И теряет сознание.

***

Лань Ванцзи потребовалось три года, чтобы достаточно оправиться после ранения и покинуть цзинши. Срок пребывания был увеличен вследствие его полета на Луанцзан. Моментов безумия и просветления и еще одного шрама на груди. В ту пьяную ночь, когда он украл клеймо Вэней и поставил его себе на грудь, он спросил брата, почему тогда в пещере Сюаньу он не получил новую метку души. Лань Сичэнь объяснил, что она была создана специально для того, чтобы не давать работать связи родственных душ — извращенное заклинание, разрывающее души на части, заставляющее их сомневаться друг в друге, отмечая одного, но не другого. Еще один способ клана Вэнь контролировать людей. Иногда Лань Ванцзи задается вопросом, что бы изменилось, если бы он получил метку Вэней одновременно с Вэй Усянем, если бы он точно знал, что тот — его родственная душа. Изменило бы это хоть что-нибудь? Или изменило бы все? Лань Сичэнь говорит ему, что не стоит зацикливаться на том, что могло бы быть, но по ночам, когда он один и не может уснуть от боли, Лань Ванцзи ничего не может с собой поделать. Лань Сичэнь и Вэнь Юань — теперь он носит имя Лань Юань после официального принятия в клан — это единственное, что помогает ему пережить заточение, что отвлекает его от боли в спине и в сердце. Ему все еще больно от осознания того, что его родственная душа ушла из этого мира, но становится чуть легче от мысли, что какая-то его часть все еще жива, все еще живет, все еще счастлива. Лань Юань — светлый и жизнерадостный ребенок, хотя он ничего не помнит о своей жизни до того, как попал в Облачные Глубины. Возможно, однажды Лань Ванцзи расскажет ему, откуда он родом, о людях, которые пожертвовали собой ради него, о Вэй Усяне и остатках Вэней. Однажды, когда имя «Вэнь» перестанет быть смертным приговором, хотя никто не знает, сколько времени это займет. Но не сегодня. Сегодня он официально покидает уединение. — Ты можешь остаться, если хочешь, — тихо говорит Лань Сичэнь, но Лань Ванцзи качает головой. — Я не могу вечно сидеть здесь. Он бы этого не хотел, — отвечает он. — Хорошо. Я верю в твое благоразумие. Лань Ванцзи смотрит на своего брата. — Спасибо тебе, — говорит он. — За все. Он не уточняет за что, но знает, что Лань Сичэнь понимает, что брат имеет в виду. Спасибо тебе, что заботишься обо мне. За заботу о Лань Юане, за то, что его приняли в семью и дали ему будущее. За то, что не осуждал его за любовь к Вэй Усяню и не рассказывал людям о его метках. Те отметины, которые сейчас прячутся под еще большим количеством слоев одежды, чем он привык носить, скрыты краской и тканью, аккуратно и элегантно охватывающей его руки, — условие, при котором ему разрешили покинуть Облачные Глубины, чтобы никто не узнал, что родственная душа Лань Ванцзи была преступником. — Я бы хотел сделать больше, — признается Лань Сичэнь, и, как и Лань Ванцзи, ему не нужно ничего объяснять. Он видит вину в глазах брата каждый раз, когда Лань Ванцзи двигается слишком быстро и вздрагивает, стоит шрамам натянуться, или когда ему трудно сидеть или стоять. Он не обижается на Лань Сичэня за наказание — прекрасно понимает, что у него не было другого выбора. Наказание соответствует преступлению; он знал, что его действия повлекут за собой последствия, и принял их. Лань Сичэнь не виноват. Любая вина — его собственная, любые недостатки — его и только его. — Лань-цзунчжу, Лань-гэгэ! — Лань Юань, которому явно надоело ждать старших, кричит с порога цзинши, держа в руках корзину с морковью и листьями салата. — Поторопитесь! — В Облачных Глубинах нельзя кричать, — автоматически говорит Лань Ванцзи, и Лань Юань тут же виновато опускает глаза. — Прости, Лань-гэгэ, — говорит он, склонив голову в знак извинения, но Лань Ванцзи видит в его глазах проблеск смеха. Даже после трех лет, проведенных в Облачных Глубинах, в Лань Юане все еще чувствуется порода Вэнь, его часть, которая никуда не делась. Лан Ванцзи надеется, что этого никогда не случится. Лань Юань — превосходный Лань, он очень уважителен и может наизусть рассказать все правила, но Лань Ванцзи надеется, что он никогда не станет идеальным Ланем. Он надеется, что эта искра никогда не погаснет, что, даже когда его отчитывают, он не перестанет хихикать. Иногда, несмотря на то, что Лань Юань провел в Облачных Глубинах гораздо больше времени, чем на Луанцзан, он так сильно напоминает Лань Ванцзи о Вэй Усяне… — Мы идем, А-Юань, — говорит Лань Сичэнь, пряча улыбку за рукавом. Затем он протягивает руку Лань Ванцзи и они вместе покидают цзинши, ступая в будущее, которое обязательно наступит.

***

Прошлое настигает его, когда однажды ночью он охотится с несколькими младшими учениками и, выслеживая добычу, пересекает границу Юньмэна. — Хангуан-цзюнь, — холодно говорит Цзян Ваньинь, — ты далеко от Гусу. Прошло пять лет, и эти годы были к нему так же добры, как и жестоки. В последний раз Лань Ванцзи видел Цзян Ваньиня в Безночном городе, в ту ночь, когда Цзян Яньли умерла, а Лань Ванцзи предал все, во что верил. Он больше не похож на испуганного юношу; потери и боль закалили его так же, как и всех остальных из их поколения. Он знает, через что прошел этот человек, слышал истории о том, как он восстановил Пристань Лотоса и свой Орден, воспитывая маленького племянника, и все же… Лань Ванцзи обнаруживает, что едва может смотреть на Цзян Ваньиня, зная, какую роль он сыграл в смерти Вэй Усяня. Зная, что он охотится и убивает всех темных заклинателей, которых может найти, как он убил бы Вэй Усяня. Один его вид напоминает Лань Ванцзи обо всем, что он потерял, обо всем, что мог бы иметь. Он смотрит на Цзян Ваньиня и почти видит другого мужчину, стоящего подле него, с улыбкой ярче солнца и глазами, похожими на звездный свет. Он слышит голос, зовущий Цзян Чэна и Лань Чжаня, в равной степени нежный и раздраженный. Этого достаточно, чтобы сердце разрывалось. — Глава Цзян, — говорит одна из учениц Лань — Лань Минь, почтительно кланяясь в ответ на безмолвие Лань Ванцзи. Лань Ванцзи сам не знает, что сказать Цзян Ваньиню, поэтому молчит. Наблюдает. Тихо кипит. — Что, ты не можешь сам за себя ответить? — говорит Цзян Ваньинь, бросая на Лань Ванцзи убийственные взгляды. — Приносим извинения главе Цзян, мы охотились на Серебряного Волка и не собирались заходить на территорию Юньмэн Цзян, — говорит Лань Минь, явно более чем довольная тем, что говорит за Лань Ванцзи, который с не меньшим удовольствием позволяет ей это. Цзян Ваньинь только насмешливо фыркает на нее. — Что ж, ваша добыча пересекла границы Юньмэн, так что отныне она находится в юрисдикции Ордена Цзян. Адепты Гусу Лань могут быть свободны. Неприятно, но не неожиданно. Ведь их объединяла лишь неприязь друг к другу. — В таком случае мы оставим охоту в умелых руках главы Цзян, — говорит Лань Минь, еще раз кланяясь, а затем выжидающе поворачивается к Лань Ванцзи. — Неужели могущественному Хангуан-цзюню нечего мне сказать? — спрашивает Цзян Ваньинь, и его голос пропитан насмешкой. — Нет, — просто отвечает Лань Ванцзи, прежде чем развернуться и увести своих учеников.

***

В последующие годы Лань Ванцзи много раз встречает Цзян Ваньиня — как на официальных мероприятиях, так и во время других охот, — и ему не становится легче. Единственное утешение в том, что он видит отголоски собственных страданий в глазах Цзян Ваньиня, отражение его собственной потери. Он надеется, что боль Главы Цзян хотя бы в малой степени похожа на его собственную. Все меняется во время очередной конференции, которую проводит Орден Не. С помощью Лань Сичэня и Цзинь Гуанъяо Не Хуайсан, который все еще пытается удержать свой Орден на плаву после безвременной кончины брата, организует конференцию в стенах Нечистой Юдоли, а также несколько мероприятий для учеников. Ничего необычного, и при участии Лань Ванцзи все пройдет без проблем. К сожалению, как бы Лань Ванцзи ни хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, он обязан присутствовать. Ради своего Ордена. Единственный недостаток в том, что Цзян Ваньинь тоже тут, как глава одного из великих орденов, и, как наследник Ланей, Лань Ванцзи должен сидеть рядом с ним и наблюдать за происходящим. Цзинь Лин тоже здесь — ему восемь лет, и он такой же избалованный, как и его покойный отец, — что немного облегчает ситуацию. Ребенок шумный и непоседливый, но пока он в комнате, внимание Цзян Ваньиня направлено только на него. Видно, как сильно он любит своего племянника, и у Лань Ванцзи колет в груди, когда он видит их вместе. Он знает, как сильно Вэй Усянь хотел встретиться со своим племянником, как сильно он любил Цзян Яньли и желал ей и ее сыну всего наилучшего. Как сильно он бы избаловал этого ребенка, если бы у него было время и средства, как сильно он бы осыпал Цзинь Лина любовью. Но Вэй Усяня больше нет, а Цзян Ваньинь есть. Это причиняет боль и заставляет его скучать по Лань Юаню еще сильнее, чем обычно. Его приемного сына, которого на людях называют воспитанником клана Лань, пришлось оставить в Гусу с Лань Цижэнем и другими учениками. В свои двенадцать лет Лань Юань еще недостаточно взрослый, чтобы сопровождать его, и, будучи идеальным учеником Лань, он даже не жаловался, хотя Лань Ванцзи видел, что он хотел поехать. Такой хороший мальчик. Вэй Усянь гордился бы им. Лань Сичэнь слишком занят тем, что поддерживает Не Хуайсана вместе с Цзинь Гуанъяо, чтобы обращать внимание на Лань Ванцзи, — хотя время от времени бросает на него взгляд, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, — так что Лань Ванцзи предоставлен сам себе и мечтает оказаться где угодно, только не здесь. Он мог бы быть в более подходящем месте, мог бы помогать людям, но вместо этого вынужден вести бессмысленные разговоры с людьми, которых терпеть не может. Он всегда ненавидел находиться рядом с людьми, никогда по-настоящему не понимал их и даже не хотел понимать — до тех пор, пока Вэй Усянь не разрушил все стены, которые Лань Ванцзи возвел вокруг себя, чтобы обезопаситься, — и подобные события каждый раз с трудом переносил. Сейчас все намного хуже. К счастью, все знают, что Второй Нефрит спокоен и неприступен (по крайней мере, для знати; у простых людей никогда не было с ним проблем и никогда не будет), и никто не ожидает, что он будет вести себя по-другому. Спасением для всей конференции становится охота в ночь перед тем, как все должны вернуться в Ордена, в лесу на окраине владений Цинхэ. Все участники заперты на территории, пока не будет убита вся дичь — для защиты окрестных деревень, — но территория большая, а дичи много. Это не та охота, к которой привык Лань Ванцзи, но это хорошая возможность отвлечься. До тех пор, пока он может держаться подальше от Цзян Ваньина.

***

Лань Ванцзи сражается со змееподобным зверем на краю утеса у озера, когда это происходит. Ошибка новичка, которую мог бы совершить младший ученик, но не Лань Ванцзи, который провел столько лет, сражаясь и охотясь. Который посвятил большую часть своей жизни учебе и тренировкам, пока каждое движение его меча, каждый аккорд гуциня не стали идеальными. Их было двое. Этот вид, о котором Лань Ванцзи читал только в книгах и который является уникальным для фауны Цинхэ, всегда живет парами. Итак, пока он сражается с одним из них, отчаянно пытаясь парировать удары острого жала на конце хвоста, другой подкрался к нему сзади — бесшумно и смертельно. Он даже не понимает, что происходит, пока не чувствует острую боль в спине и жжение, а после довольное шипение существа. С криком он разворачивается и успевает отрубить конец хвоста, но уже поздно. Он чувствует, как от ожога распространяется онемение, и знает, что без лечения его тело просто выгорит — сначала меридианы, а затем и органы. Яд. Зная, что Лань Ванцзи отравлен, и готовясь защищать свою самку, первый зверь нападает спереди, но раздается звон тетивы, и существо отшатывается назад, взревев от боли из-за торчащей в груди стрелы. Лань Ванцзи пытается обернуться, чтобы поблагодарить лучника, но у него кружится голова, и он спотыкается. Падает. Пытается встать на ноги. Терпит неудачу. Падает. В затем ударяется об воду и начинает тонуть, не в силах вдохнуть, потому что перехватило дыхание. Если бы он не был отравлен, ему было бы очень легко задержать дыхание и выплыть на поверхность, но его конечности кажутся такими тяжелыми, а ци — вялой и непослушной. Он умрет здесь? Не от лап зверя во время настоящей ночной охоты, когда он защищает невинных, а во время игры? Вэй Ин посмеялся бы. Вэй Ин. Если он умрет здесь, увидит ли он Вэй Ина? Он так долго искал его, играя «Распрос», сбивая пальцы, но так и не получил ответа. Неужели именно так он наконец-то найдет свою потерянную вторую половинку? Это все, что нужно? Он просто должен оставить все позади. Его орден, его дядя, его брат. А-Юань. Нет. Это не то, чего бы хотел Вэй Ин. Он бы хотел, чтобы Лань Ванцзи жил. Но это так трудно, его тело такое тяжелое, и было бы проще погрузиться в бездонные глубины озера. Больше никаких сражений, никаких страданий, никакой тихой и горькой ярости. Лишь умиротворение. Яд сковывает его, из раны на спине в воду сочится кровь, и Лань Ванцзи смиряется со своей судьбой. Но прежде, чем он успевает действительно утонуть, чья-то рука обвивает его талию, а тело прижимается к нему, вытаскивая на поверхность. Зрение туманится, легкие горят, и Лань Ванцзи не может понять, кто это, даже когда они выныривают и он хватает ртом воздух. Дышать получается с трудом. Он больше не тонет, но все еще отравлен. Все еще умирает. — О нет, гуй побери, — ругается его спаситель. — Ты не умрешь прямо сейчас. Слишком поздно. Все погружается в темноту.

***

Он просыпается и тут же натыкается на фиолетовые глаза и хмурое лицо — и это последний человек, которого он хочет видеть. — Цзян Ваньинь… — хрипит он, чувствуя боль и першение в горле, и, должно быть, ему кажется промелькнувшее облегчение, которое на мгновение стирает с лица напротив хмурое выражение. — Конечно, это я, — усмехается Цзян Ваньинь. — Тебе, гребаный ты идиот, чертовски повезло, что я оказался поблизости, иначе ты был бы мертв. Кажется, только что Цзян Ваньинь выдал больше слов, чем сказал ему за все годы. — Ты спас меня, — говорит он. Утверждение, а не вопрос. Не совсем. — Конечно, я тебя спас, — отвечает Цзян Ваньинь с обидой в голосе. — Как я мог не, когда… — он замолкает и исчезает из поля зрения Лань Ванцзи. Лань Ванцзи пытается встать, чтобы последовать за ним, но рука на груди удерживает его в лежачем положении, а другая обхватывает запястье и начинает передавать ему ци. — Не двигайся, ты только навредишь себе, — говорит Цзян Ваньинь. — Гуй, идиот, о чем ты думал, когда в одиночку полез на двух ящериц-скорпионов? В Юньмэне шестерым моим ученикам потребовалось время, чтобы одолеть пару ящериц, как ты, демоны тебя побери, собирался победить их в одиночку? Голос Цзян Ваньиня становится все выше с каждым упреком. Он звучит почти… истерично. — Цзян… цзунчжу… — Что? — Цзян Ваньинь почти рычит. Лань Ванцзи знает, что у Цзян Ваньиня такой же вспыльчивый характер, как у его матери, но он никогда раньше не видел его таким — рассерженным и… напуганным? Он ненавидит этого человека, и это чувство, вероятно, никогда не отступит, и он хочет, чтобы тот почувствовал хоть каплю той боли, которую Лань Ванцзи испытывал все эти годы, но это… это кажется неправильным. Вэй Усянь не хотел бы такого для своего шиди. Лань Ванцзи снова пытается сесть, и на этот раз Цзян Ваньинь позволяет ему, лишь раздражённо вздохнув. Боль в спине утихла до тупой пульсации — болезненной, но в миллион раз лучше, чем то ужасное онемение, которое обещало только смерть. Эта боль обещает исцеление, как и боль от дисциплинарного кнута, которая прошла, оставив шрамы и болезненные воспоминания. Он сидит в наспех разбитом лагере, посреди поляны, у небольшого костра, рядом с несколькими талисманами, разложенными прямо на земле. Цзян Ваньинь расположился рядом, но… не смотрит на него. Он отводит взгляд, даже когда передает ему ци. Отказывается смотреть на него. — Цзян-цзунчжу? — нерешительно зовет Лань Ванцзи. Гуй, он понятия не имеет, что делать в такой ситуации. С кем угодно другим было бы просто плохо, но с Цзян Ваньинем может стоить ему всего. — Почему ты никогда не говорил? — тихо спрашивает Цзян Ваньинь едва громче шепота. — Ты никогда не говорил… — Что я никогда не говорил? На мгновение воцаряется тишина, затем движение. Цзян Ваньинь оборачивается, и на мгновение Лань Ванцзи кажется, что в свете костра его лицо меняется. Но это не так. Это краска, такая же, как на его коже, частично смытая водой из озера. А под ней, словно в зеркале, он видит узоры, которые знает наизусть. Шрамы. Шрамы, как будто его разорвали на части, а потом собрали обратно, раны, которые не смог бы пережить ни один человек. Раны, которые он пережил, потому что не он их получил, точно так же, как и Лань Ванцзи. Метки души. Рассеянно Лань Ванцзи подносит руку к лицу, а когда отводит ее, на ней остается краска. Цзян Ваньинь видит все так же, как и Лань Ванцзи. Родственные души. Они оба были… Родственными душами Вэй Усяня? Двое? — Невозможно, — шепчет Лань Ванцзи, и Цзян Ваньинь бросает на него горький взгляд. — Почему? Потому что только тебе было позволено любить его? — он выплевывает эти ядовитые слова, но Лань Ванцзи видит неуверенность в его глазах. — Ты знал, — обвиняет Лань Ванцзи. — Конечно, я знал! С самого начала, когда отец привел его домой с кровоточащей рукой после укуса собаки, который был похож на мой свежий шрам, — говорит Цзян Ваньинь. — Но ты! Ты ничего не сказал! — Я не знал, — отвечает Лань Ванцзи, все еще не оправившись от потрясения. Две родственные души. Редкое, но не неслыханное явление. Лань Сичэнь, его брат… у него их было две. Он потерял одного. Лань Ванцзи никогда не осознавал, как много у них общего. — Как ты мог не знать?! — Шрамы, — говорит Лань Ванцзи. — Они не совпадают. Цзян Ваньинь моргает, и так странно видеть, как его метки души отражаются в нем. Неправильно, но и… правильно. Примерка. — Удары плетью… — бормочет Цзян Ваньинь, затем его глаза расширяются. — Нет, — тихо выдыхает он. — Цзян-цзунчжу? — Твоя спина, — говорит Цзян Ваньинь. — Покажи мне свою спину. Сейчас же. Слишком удивленный, чтобы не подчиниться, Лань Ванцзи сбрасывает с плеч порванную одежду и оборачивается. — Нет, — повторяет Цзян Ваньинь. — Не ты. Только не ты. Лань Ванцзи поворачивается к нему, начиная беспокоиться, что, возможно, его тоже отравили и что он бредит. Но Цзян Ваньинь не выглядит обезумевшим. Он выглядит растерянным, обиженным, расстроенным, недоверчивым и каким угодно еще, но совершенно вменяемым. — Восемь лет назад, — тихо говорит Цзян Ваньинь, так тихо, что Лань Ванцзи почти не слышит его. — Восемь лет назад я проснулся с новыми метками души. Он уже ушел, но они все равно появились. — Он делает глубокий вдох, и Лань Ванцзи знает, что Цзян Ваньинь собирается сказать, и все равно хочет, чтобы он ошибся, но… — Дисциплинарный кнут. Тридцать три удара. Сердце Лань Ванцзи замирает. — Нет, — шепчет он, повторяя слова Цзян Ваньиня. Мольба. Но никто за пределами Ордена Лань не знает о наказании, все, что им известно, — это то, что он ушел в уединение на три года. Никто не знает почему. За исключением Цзян Ваньиня. Цзян Ваньинь поворачивается и спускает одну сторону своего ханьфу, обнажая плечо и шрамы на шрамах — новые и такие знакомые. Его шрамы. Дисциплинарный кнут. — Покажи мне свое правое запястье, — приказывает Цзян Ваньинь, и Лань Ванцзи снова — все еще безропотно, все еще в шоке — протягивает ему запястье. Цзян Ваньинь с силой хватает его и подносит к лицу, мгновение изучает, а затем вскрикивает. — Вот эта, — говорит он, указывая на крошечную царапину на ладони Лань Ванцзи. Он даже не помнит, когда она появилась, просто одна из многих. Честно говоря, он думал, что это его собственная царапина, оставшаяся с тех времен, когда его золотое ядро еще не развилось настолько, чтобы помочь ему исцелиться без шрамов. Цзян Ваньинь поднимает свою ладонь и указывает на точно такой же шрам. — Мне было одиннадцать, когда я получил это. Я случайно порезался мечом, думая, что он тренировочный. Мне было слишком стыдно признаться в этом, поэтому рана так и не зажила как следует. — Две родственные души, — тихо и недоверчиво произносит Лань Ванцзи. — Как такое вообще возможно? — восклицает Цзян Ваньинь. — И почему это должен был быть ты? Разочарованный, он отбрасывает руку Лань Ванцзи в сторону и поворачивается лицом к огню. Лань Ванцзи видит, как трясутся его плечи. Он не знает, что делать. Он ненавидит Цзян Ваньиня, но теперь знает… что не только он любил Вэй Усяня, не только он был его родственной душой. И каким-то образом он тоже является родственной душой Лань Ванцзи. У него есть только один вопрос, на который ему нужно знать ответ. — Он знал? Не нужно уточнять, что за «он», они оба знают; разве это может быть кто-то другой? — Нет, — говорит Цзян Ваньинь после долгой паузы. — Ты никогда не говорил ему? — Нет, — вздох. — Он не думал обо мне в таком ключе. — Ты этого не знаешь. Лань Ванцзи видел, как Вэй Усянь относился к Цзян Ваньиню: постоянно был рядом с ним, когда не докучал самому Лань Ванцзи. Любой, у кого есть глаза, мог бы заметить, что Вэй Усянь любил Цзян Ваньиня — любой, кроме самого Цзян Ваньиня, очевидно. Когда Лань Ванцзи был моложе, он так завидовал их простым отношениям, желая, чтобы между ним и Вэй Усянем все было так же просто, и никак не ожидал, что Цзян Ваньинь не видит, как ему повезло. Это кажется таким несправедливым. Цзян Ваньинь смеется глухим и горьким смехом. — Да, — говорит он. — Он никогда не верил в эту чушь про родственные души, говорил, что хочет сам выбирать, в кого влюбляться. — Пауза. — Он выбрал тебя, знаешь ли. Гуев идиот, не понимал, что выбрал свою родственную душу, даже не заметив этого. Он и тебя выбрал тоже. — Иди спать, Лань Ванцзи, — говорит Цзян Ваньинь с тяжелым вздохом. — Тебе еще нужно восстановиться, и никто из нас не выйдет отсюда до утра. Я буду дежурить. Он замолкает, и Лань Ванцзи не возражает. Ему есть о чем подумать.

***

Цзян Чэн провел детство, скрывая следы своей души. Он никогда не хотел найти родственную душу, никогда не просил об этом и уж точно не стремился узнать, кто она такая. Он никогда не верил в то, что родственные души будут счастливы просто потому, что они родственные души; его родители были соулмейтами, но презирали друг друга. Он никогда не хотел, чтобы у него были такие отношения, как у них. А потом он нашел свою вторую половинку, и все изменилось. Вэй Усянь был подобен солнечному свету: яркий, сияющий и совершенно выводящий из себя. Он повсюду приносил с собой хаос и неприятности, и когда он входил в комнату, никто не мог отвести от него взгляд. Цзян Чэн ненавидел его и любил в равной степени, с пылкой яростью, которой не было равных. Он был готов на все ради Вэй Усяня, и Вэй Усянь был готов на все ради него. И когда Вэй Усянь впервые получил взбучку Цзыдянем, Цзян Чэн понял, что Вэй Усянь принадлежит ему. Но Вэй Усянь не хотел его. Не так, как Цзян Чэн. Вэй Усянь хотел выбрать себе спутника жизни по любви, а не потому, что он был его родственной душой. Он видел Цзян Фэнмяня и госпожу Юй, как и Цзян Чэн, и пришел к такому же выводу. Только, в отличие от Цзян Чэна, он никогда не сомневался. Он видел отметины своей души и игнорировал их. Он не хотел знать, откуда они взялись, потому что это ничего бы не изменило. Так что Цзян Чэн никогда ему не рассказывал. Он скрывал свои шрамы; скрывал следы от плетей, укус собаки и все остальные маленькие шрамы, которые Вэй Усянь зарабатывал по мере взросления. Это было нелегко, но, по крайней мере, Вэй Усянь просто смирился с тем, что Цзян Чэн не любит говорить о своем теле. В любом случае он никогда не присматривался слишком внимательно — для этого ему пришлось бы обратить внимание. Особенно когда они отправились в Облачные Глубины и Вэй Усянь встретил Лань Ванцзи. Лань Ванцзи. Тот, кого выбрал Вэй Усянь. Цзян Чэн думал, что сможет смириться с этим, думал, что, может быть, ему будет достаточно знать, что любимый человек счастлив, — даже если Лань Ванцзи поначалу был слишком холоден. Потом сгорела Пристань Лотоса, и они потеряли все. Его родители были убиты, его Ордена не стало, а Вэй Усянь пропал без вести. Цзян Чэн и Лань Ванцзи оба искали его, и когда они наконец нашли — сломленного, потерянного и ставшего жестоким, — Цзян Чэн почувствовал извращенное удовлетворение от того, что Вэй Усянь выбрал его вместо Лань Ванцзи, отослав того прочь. Он наслаждался выражением боли на лице Лань Ванцзи, хотя и ощущал легкую вину и сочувствие. Он знал, каково это — быть тем, от кого отвернулись. Они выиграли войну, но, прежде чем они успели отпраздновать победу, все пошло наперекосяк. Вэй Усянь предпочел Вэней Цзян Чэну, и Цзян Чэн оказался в безвыходном положении: он отчаянно хотел защитить любимого человека от самого себя и от последствий своих поступков, но не имел никакой возможности. Их Орден был таким маленьким, он все еще восстанавливался, и у него не было союзников или положения, которое позволило бы ему встать на сторону Вэй Усяня. У него никогда не было выбора; он должен был мыслить шире. Как бы сильно он ни любил Вэй Усяня, что значил один человек по сравнению со всем их Орденом? Он сделал все, что мог, — привез Цзян Яньли в Илин, чтобы Вэй Усянь увидел свою шицзе в свадебном платье. Они все вместе планировали ее свадьбу с самого детства, и было странно не видеть Вэй Усяня рядом в такой день. Он не стал возражать, когда Вэй Усянь выбрал для их племянника имя Жулань. Цзян Чэн сделал все, что мог. Как всегда, этого было недостаточно. Цзинь Цзысюань умер, убитый Призрачным Генералом (Цзян Чэн не мог думать о нем как о Вэнь Нине, добром юноше, который, как он знал, спас ему жизнь. Если бы он так поступил, все слишком сильно изменилось бы, и он не знал, смог бы он с этим жить или нет). Цзян Яньли умерла у него на руках, пронзенная клинком, предназначенным для Вэй Усяня. Тысячи заклинателей погибли, убитые безумным Старейшиной Илина. Разум Вэй Усяня исказился до неузнаваемости из-за энергии инь, над которой он стремительно терял контроль. Вэй Усянь умер, разорванный на части своими же лютыми мертвецами, а Цзян Чэн наблюдал за этим — каждый укус, каждая рана идеально отразились на его собственной коже. Цзян Чэн остался один, рядом с ним был только Цзинь Лин. Он отстроил свой дом и позаботился о том, чтобы его племянник рос в такой же любви и заботе, как хотела бы его сестра. Жить в мире без своей второй половинки всегда было больно. Жить в мире, где его вторая половинка выбирала всех, кроме него, и умерла, даже не узнав, что чувствует Цзян Чэн… Но жизнь должна продолжаться. Это то, чего хотел бы Вэй Усянь, и если это единственное, что Цзян Чэн может для него сделать, то он сделает. Он надеется, что, где бы ни был Вэй Усянь, он, по крайней мере, в безопасности. Он был так зол на него в те первые несколько лет, его горечь и гнев были всем, что у него было, но Цзян Ваньинь устал. Он не мог воспитывать А-Лина, если был слишком занят, злясь на призрака, на человека, которого больше нет, чтобы даже выслушать его. Он не мог управлять Орденом, не мог защищать людей, гоняясь за мертвецом. Гнев никогда не пройдет, как и боль или горе, но он научился жить с этим. Особенно когда он понял, что Лань Ванцзи страдал так же сильно, как и он. Лань Ванцзи должен страдать за все, что он сделал. За то, что отнял у него Вэй Усяня, за то, что был настолько идеален, что у Цзян Чэна никогда не было шанса. Вэй Усянь пожертвовал всем их Орденом, чтобы защитить Лань Ванцзи, и Лань Ванцзи — единственный, кто остался в живых, чтобы Цзян Чэн мог его за это ненавидеть. Он должен страдать. Но потом все меняется. Потому что у Вэй Усяня было две родственные души. Как и у Цзян Чэна. Первоначальный шок от того, что он видит на коже Лань Ванцзи те же шрамы, что и у Вэй Усяня, — и свои собственные, — не проходит в течение первой недели. Лань Ванцзи засыпает после их разговора, ему все еще нужно восстановиться после нападения. Цзян Чэн уходит задолго до того, как Лань Ванцзи просыпается. Он почти сбегает после окончания собрания. Он не может находиться с ним в одной комнате, все еще потрясённый откровением и в ужасе от того, что может сделать, и поэтому отступает. Возвращается обратно в Пристань Лотоса, таща за собой Цзинь Лина — к большому неудовольствию Цзинь Гуанъяо, — там у него будет немного времени, чтобы подумать. Только оказавшись в безопасности своего дома, сидя на краю одного из самых дальних пирсов, куда никто не ходит, он позволяет себе молча запаниковать. Лань Ванцзи был родственной душой Вэй Усяня. Лань Ванцзи — его родственная душа. Он не знает, что делать. Никто даже не сказал ему, что такое возможно. Он хотел бы, чтобы Цзян Яньли была здесь, она бы знала, что делать. Она всегда знала, она бы усадила его и сказала, что все будет хорошо. Но ее здесь нет. В конце концов он понимает, что не должен справляться с этим в одиночку. Он не хочет Лань Ванцзи, не желает быть в отношениях с человеком, которого Вэй Усянь выбрал вместо всего их Ордена, вместо Цзян Чэна, но Лань Ванцзи заслуживает знать об этом, по крайней мере. И в конце концов люди заметят их шрамы. До сих пор им обоим везло, но краска и ханьфу с высокими воротниками и узкими рукавами — лишь временные меры. Однажды кто-нибудь узнает, и тогда все поймут. Им нужен план того, что они будут делать, когда это произойдет. Итак, он пишет письмо и отправляет его Гусу. Три дня спустя приезжает Лань Ванцзи. Цзян Чэн приглашает его в свой кабинет, подает им обоим чай (свой второй лучший сорт, потому что Лань Ванцзи не заслуживает самого лучшего) и садится. — Нам нужно поговорить, — говорит он. Неуважительно, без формальностей, но внутри у Цзян Чэна все кипит, и во всем виноват мужчина, сидящий перед ним, поэтому он не может заставить себя стыдиться своего поведения. — О чем? — спрашивает Лань Ванцзи. Он выглядит таким идеальным и безмятежным, сидя здесь, словно не испытывает бури эмоций, которая бушует внутри Цзян Чэна уже несколько дней. Словно для него это не важно, просто еще одно досадное недоразумение, с которым он хотел бы поскорее разобраться. Цзян Чэн стискивает зубы, чтобы не сказать какую-нибудь глупость или не закричать. — Вэй Усянь, — говорит он. — Метки души. — Что тут можно сказать? Никогда в жизни Цзян Чэну так не хотелось набить эту холеную морду. — Люди рано или поздно узнают, ты же понимаешь, — говорит Цзян Чэн. — Следы слишком заметны, мы не сможем скрывать их вечно. Мы… — он замолкает, разочарованно вздыхая. Он никогда не умел говорить о своих чувствах, о том, что его волнует, и это усугубляется присутствием Лань Ванцзи. — Ты мне не нравишься, — наконец говорит он. — Ты мне тоже не нравишься, — говорит Лань Ванцзи, изящно пожимая одним плечом. Возмутительно, что такой привлекательный человек может быть таким мудаком. — По крайней мере, мы на одной волне, — ворчит Цзян Чен. — Но Вэй Ин сделал это, — добавляет Лань Ванцзи, и Цзян Чэн вскидывает голову, глядя на Лань Ванцзи так, словно пытается понять, что тот имеет в виду, по одному лишь его невозмутимому выражению лица. — Что ты имеешь в виду? — В ту ночь. Ты сказал, что он не заботится о тебе, что он не выбрал тебя. — Он не сделал этого. Зачем ему это, если у него есть ты? Ты, ради которого он подверг опасности весь наш Орден, — не упускает возможности уколоть Цзян Чэн. По крайней мере, у Лань Ванцзи хватает порядочности выглядеть слегка виноватым. — Он любил тебя, — говорит Лань Ванцзи, и Цзян Чэн недоверчиво фыркает. Лань Ванцзи качает головой. — Это было видно каждому. Цзян Чэн не верит ему, но, в конце концов, это не важно. — Как бы то ни было, это не имеет значения. Вэй Усянь был глупцом, — яростно говорит он. — Глупцом, который верил, что сможет спасти всех, и, как глупец, умер за это. Он мертв. Лань Ванцзи отшатывается, как от пощечины. Хорошо. — Ему было бы больно видеть тебя таким, — нерешительно говорит он. — Хорошо! Ему должно быть больно! Он бросил нас, Лань Ванцзи! В конце концов, ни один из нас не был достаточно хорош для него. Вэй Усянь был слишком благороден, чтобы поступать эгоистично, но он поступил самым эгоистичным образом! Он ушел! Он умер и оставил нас одних! Он отказывается признавать, что у него глаза на мокром месте. — Вэй Ин принес много великих жертв, — мягко говорит Лань Ванцзи. — И сделал еще больше неверных шагов. В конце концов… он потерял себя. — Думаешь, я этого не знаю?! Думаешь, я не говорил ему сотню раз, чтобы он остановился? Думаешь, ты единственный, кто настолько беспокоился, что поехал в Илин и попытался вернуть его домой?! Цзян Чэн злится, и ему нравится эта злость, потому что злиться легче, чем грустить и печалиться. Может быть, именно поэтому его мать всегда была так зла: ей было легче злиться, чем горевать о неудавшемся браке, потерянной любви и муже, который ее не любил. Лань Ванцзи просто смотрит на него, в его глазах ясно читается сочувствие. — Это была не его вина, — говорит он. — И в этом разница между нами, не так ли? Ты не будешь винить его ни в чем! Даже в том, что было его выбором! — Когда мы были моложе, — начинает Лань Ванцзи, на мгновение запинаясь, прежде чем продолжить. — Мы с Вэй Ином дали клятву. Клятву всегда поступать правильно, защищать тех, кто не может защитить себя сам. — Он делает паузу. — Вэй Ин хранил эту клятву до самой смерти. Как я мог его за это винить? — А как насчет того, что было правильно для его Ордена? Что было правильно для людей, которые приняли его и вырастили? Он был нужен и им! Он был нужен мне! Я был его родственной душой, и он был нужен мне! Теперь он все-таки плачет, вытирая злые слезы, которые только злят его еще больше. Почему он плачет по Вэй Усяню сейчас? Прошло восемь лет, он должен был пережить это, но вместо этого все время возвращается, как в первый раз, и будь он проклят, если это не ощущается так же остро, как тогда. Восемь лет обиды и боли, которые он сдерживал и прятал там, куда не мог дотянуться, вырвались наружу. — Я тоже по нему скучаю, — говорит Лань Ванцзи мягким и понимающим голосом. В его глазах тоже блестят слезы. Потому что именно к этому все и сводится, не так ли? Он скучает по Вэй Усяню. Жизнь без него похожа на жизнь без конечности, как будто часть вырвали, когда умерла его вторая половинка. Цзян Чэн так много сожалеет, так много злится, но на самом деле… он просто скучает по нему. — Он был таким глупым, — бормочет Цзян Чэн. — Гуев идиот. — М-м-м, — соглашается Лань Ванцзи, и это улыбка, мягкая и грустная, но все же улыбка? Лань Ванцзи умеет улыбаться? — И теперь он мертв. — Да. Цзян Чэн вздыхает. — И мы живы. Нам-то и нужно жить дальше. — Да. — Как ты это делаешь? Как ты живешь без него? — Цзян Чэн ненавидит то, как его голос срывается в конце. — День за днем, — просто говорит Лань Ванцзи. — И надеюсь, что однажды это перестанет причинять боль. Этого бы хотел Вэй Ин. — Я знаю, — говорит Цзян Чэн. — Ты мне все равно не нравишься, знаешь ли. Мне все равно, что мы родственные души. Я не люблю тебя и не думаю, что это изменится. Мы не поженимся, и у нас нет такого будущего. Но… для него… — он замолкает, и невысказанные слова повисают в воздухе между ними. Ради него, ради Вэй Усяня они могли бы хотя бы попытаться больше не ненавидеть друг друга. Это то, чего бы он хотел. Лань Ванцзи кивает. — Для него.