SeungIN

      На полу мастерской лежит бейсбольный мяч. Потёртый, с испачканным травой боком. Кожа на шнуровке кое-где потрескалась, и от него вокруг веером рассыпались песчинки. Мяч, купающийся в солнечных лучах, настолько чудовищно-инороден здесь, настолько неуместен, что кажется ненастоящим. Чонин подходит к нему поближе, склоняет голову на бок, чтобы получше рассмотреть. Безобразный. Грязный. Хаотичный объект.       Чонин оглядывается и находит совсем не мистическую причину возникновения мяча на полу — открытое, теперь совсем нараспашку, окно. Он раму сам так оставил, чтобы очередной подмалёвок высох и цвета стали честнее. Чонин бросает косой взгляд на мольберт… всё снова не то, снова ужасно не так. Ничуть не прекраснее вот этого мяча. Который надо убрать! И тщательно подмести пол!       Протянув было руку, Чонин её одёргивает — какая вопиющая грязь! Кто знает, где этот мяч валялся и сколько лет, по каким загаженным собаками лужайкам и потным ладоням катался! Но что-то же надо с ним делать!       Пошарив по столу, Чонин находит мастихин — ну да, всё равно, что лопатка. Как раз чтобы убирать… дерьмо вроде этого безобразия. Осталось найти какую-нибудь ветошь, чтобы его туда закатить и выбросить… хотя бы в то же окно! Может, он вовсе и не из соседнего корпуса прилетел, а вообще собачья игрушка!       И, главное, побыстрее. День давно клонится к закату, время, которое осталось для работы, не бесконечно. Универ и так делает большие поблажки, разрешая ему пользоваться мастерской в любое время, и Чонин не хочет подвести преподавателей. До конца года остались считанные дни, а его выпускная работа…       Чонин сглатывает. В подсобном помещении накрыта простынëю вовсе не шедевральная скульптура. Там просто… кусок засохшей глины, нанизанный на глаголь. К которому он ни разу не притронулся. Даже до коропластики макетов дело не дошло — только до сотен эскизов, из которых ни один не передал… может быть, ощущение сна? Чонину казалось, ещё чуть-чуть и он вспомнит. Лицо, одежду, запах. Незнакомки… или галлюцинации? Мечты… или проклятия бессонных ночей? Озарение обязательно придёт, обязательно…       Но пока — всё смутно, как расплывшиеся краски на старом хлопковом полотне, висящем на перекладине мольберта. Оно точно подойдёт, чтобы поднять эту неуместную пакость с пола. Однако, как только Чонин наклоняется к мячу, в дверь мастерской стучат.       Чонин тут же нервно лезет в карман за телефоном, проверяет время — у него ещё два с половиной часа, рано. Может быть, кому-то понадобилось поработать? Но зачем стучать, если тут должно быть пусто и заперто?       Стук повторяется. Осторожный, но настойчивый. Чонин, кинув тряпку на стол, открывает дверь, уже готовясь как следует возмутиться поведением какого-нибудь заблудившегося в поисках кабинета первокурсника.       Но за дверью оказывается парень-ровесник, выше его на полголовы и шире в плечах. Короткие взмокшие от пота волосы взлохмачены, на футболке у ворота расплылось пятно, рукава мастерки закатаны, а ещё у него в руке так не сочетающаяся с приветливой улыбкой… бейсбольная бита.       Чонин отступает на шаг, выставляя вперёд ладони, старается, чтобы голос не дрогнул:       — Ты наверняка меня с кем-то перепутал, я никому ничего не должен!       — О, прости, — незнакомец смущается и забрасывает биту на плечо. — Я боялся, ты уйдёшь отсюда и прибежал… ну как есть. Ты тут мяча не видел?       Чонин сглатывает, облегчённо выдыхая. Ему как-то не пришло в голову, что мяч не мусор и может быть тоже кому-то нужен и… дорог? Или имущество факультета, за которое придётся отвечать. Как и Чонину за кучу расходников…       — Да забирай, — Чонин отступает, кивнув в сторону. — Ты чудом окно не разбил, в курсе?       — О, ещё как, — парень проходит мимо и легко подхватывает мяч с пола. — Мне очень повезло, раз открыто. И что ты сегодня здесь, не пришлось лезть с улицы.       — А взять ключ не судьба? — фыркает Чонин в ответ.       Забывает задержать дыхание и готовится к худшему — но от незнакомца не воняет. Скорее, наоборот, очень приятно пахнет немного травой, слегка — выстиранным льном и совсем легко — то ли цитрусом, то ли цветочным чаем.       — Кто бы мне его дал? — парень снова обезоруживающе улыбается. — Меня и так едва впустили. Я же не с вашего факультета… как его там? Что вы тут вообще изучаете? Да не важно. Ещё раз извини, что побеспокоил. Занимайся… чем ты там занят. Творческим.       Чонин нервно сглатывает, но парень произнёс это без издёвки. Как человек, который просто не разбирается. Ещë б его легко пустили, с битой-то наперевес! И очень здорово, что быстро уходит, хлопнув дверью раздражающе-громко. Впрочем, это наверняка сквозняк постарался — Чонин тут же идёт к окну, чтобы его запереть. Бросает взгляд наружу — до игрового поля далеко, с трудом можно различить лица студентов на тренировке. Если мяч долетел, то подача была очень хорошей. Чонин раздражённо задёргивает штору. Мячи от хороших подач не влетают в окна! И не оставляют повсюду… да ужас что!       Лучи солнца падают уже немного по-закатному косо и песчинки на полу поблёскивают маджентой. Их стало гораздо больше, спортсмен этот притащил на обуви ещё и измочаленную сухую травинку, а убирать конечно же предстоит не ему!       Чонин сметает грязь с пола в совок, высыпает в корзину. Вот, так намного лучше. Уже ничего не напоминает о вторжении и разрушении творческой атмосферы. Но подмалёвок от воцарения порядка не стал привлекательнее, Чонин выдёргивает кнопки и сдёргивает холст. Счищая краску выверенными движениями, понемногу успокаивается. Если сама судьба распорядилась так, что творить сегодня не получится, надо хотя бы поднадбить руку. Всё же когда-нибудь он вспомнит… вообразит?       Закончив с холстом, зажигает лампу, берётся за карандаш. На акварельном листе быстро возникают опорные линии, абрис лица. Чонин рисует, не задумываясь, добивается симметрии полупрофиля — но один из зрачков всё время норовит сместиться в сторону, Чонин трёт, перерисовывает — напрасно, тот же результат. Закусив губу, сдувает со лба прилипшую прядь. Неправильно, несовершенно… но так и нужно. Как и пятнышко-родинка у виска. Потому что это не галлюцинация и не абстракция — грубые и рваные штрихи выхватили из белизны листа контуры проблемного незнакомца. Убийственно-чётко и точно, у Чонина всегда получалось рисовать по памяти. Кроме душного сна, кроме полувоображаемой незнакомки. Она опять словно истаяла — с листа насмешливо щурится лохматый бейсболист. Неожиданный, но реальный.       Царапнув лист ногтями, Чонин всё же не решается его смять. Не академический рисунок, конечно, но может пригодиться. Суёт его в лохматую и пухлую папку со своими работами между каких-то пейзажей, не глядя. Снова злится на себя, но не может толком понять, почему. Погасив лампу, оказывается охваченным липкими сумерками. Спохватившись, выбегает из мастерской, запирает её и спиной ощущает чьё-то присутствие. Медленно оборачивается через плечо — коридор не пуст. Ему приветливо машет тот же самый парень со спортивного.       — Опять напугал? — интересуется. — Заметил, что свет горит, пришёл вот…       Заминается, отводит взгляд в сторону. Уже не выглядит неопрятно — чуть влажные вымытые волосы зачёсаны назад, свежая футболка-оверсайз с крупным логотипом какой-то лиги, рюкзак на одном плече, джоггеры цвета хаки и чистые, несмотря на поношенный вид, кроссовки. Студент как студент, уже не кажется бандитом.       — Нет, но что ты здесь забыл? — неприветливо огрызается Чонин.       — Мой мяч… что-нибудь разрушил? Скульптуру там… я могу как-то компенсировать?       — Нет, всё в порядке, — выплёвывает Чонин, злясь на навязчивость. — Я домой иду, отойди.       — Ты торопишься? — парень не отстаёт. — Может, я угощу тебя в кафе? Плата за беспокойство?       — Ты всегда такой настойчивый? — ворчит Чонин. — Ты беспокоишь меня прямо сейчас.       — Да я… ничего такого!       Чонин вспоминает, что от стипендии осталось не так уж и много, из еды в общежитии только рамён, а снова просить деньги у отца очень не хочется. И так в семье считают, что он безнадёжно «мается дурью», а вот старшенький Чонбин, смотри, уже и контракт с армией подписал, и трëх детей заделал. Да и Чонюн… в общем, все серьёзные люди, а ты! Ещё и объяснять им, почему нельзя работать медовой акварелью из наборов для дошколят…       — Ладно, — соглашается Чонин. — Но не надейся отделаться одним бургером.       Парня этот ответ, впрочем, не огорчает, а только радует, он тут же предлагает неоригинальное:       — Суши-роллы?       — Пожалуй, — Чонин пожимает плечами. — Только не отрави меня.       — Так я тоже есть буду… — недоумённо ворчит парень уже ему в спину и догоняет. — Ключи сдавать идёшь?       — У меня свои, — Чонин зачем-то делится этим. — Давай через чёрный ход выйдем, неохота видеться с охраной.       — У вас как у нас, — вдохнув вечерний воздух, комментирует навязчивый незнакомец. — Тоже только парадный охраняют. Надо было сразу другой вход искать, а то меня уже в журнальчик записали, как подозрительного.       — Нам повезло, что не заперли, поздновато, — отзывается Чонин.       Он не особо расположен к болтовне, но замечает за собой, что отвечает охотно. У этого парня очень приятный тембр голоса, обволакивающий, и говорит он негромко и участливо, так и приглашая к беседе. Чонин решает для себя быть более осторожным с ним, так и выболтать что-то личное, посерьёзнее владения ключами, недолго.       — Я Сынмин, — догнав Чонина и идя чуть сбоку, представляется парень.       Чонин не горит желанием знакомиться поближе, но если уж идут вместе ужинать, как-то же надо общаться, поэтому цедит сквозь зубы:       — Чонин. Как пишется твоё имя, мне не интересно. А как моё — тебе не нужно.       — Как скажешь, — соглашается Сынмин. — Хочешь пойти в конкретное место?       — Конкретное место тебе будет не по карману, — Чонин решает набить себе цену.       Казалось, всё забыто, но больно колет воспоминание о том, как ожидания столкнулись с реальностью. Он всего лишь пытался быть как все. И та девушка не была незнакомкой из сна. Галлюцинация не истерична, не капризна, не требовательна. Но… никак не желает быть пойманной хотя бы в набросок светотени, гризайльный силуэт в цветном мире… и уж тем более оказаться заточённой в гипс и глину.       — А я уже приготовился брать заём, — отшучивается Сынмин.       — Под залог своей наглости? — Чонин сам не знает, зачем участвует в перепалке.       — Я же не остров в Дубае собираюсь покупать, — Сынмин в долгу не остаётся.       Хотя на самом деле он ведёт себя не так уж и нагло, и вопросы задаёт вполне обычные:       — Ты на художника учишься? Ну, у вас же есть профили.       — Скульптура. Хотя и рисовать тоже умею. Не так нравится.       — Предпочитаешь щупать, да? — хохотнув, Сынмин тут же извиняется: — Прости, я не привык… общаться с такими, как ты.       — А какой я? — Чонин приостанавливается.       — Творческий. Как-то так.       — Особенный что ли?       — Как бы… богема, что ли.       Чонин улыбается такой наивности. Так вот, оказывается, какое впечатление он производит?       — И что тебя натолкнуло на эту мысль? — интересуется.       — Да как бы… у тебя пальцы такие… да глупости. Прости.       — Ты прекратишь извиняться? — фыркает Чонин.       Раздражается. Он не один раз уже слышал про свои «музыкальные пальцы» и ненавидел клавиши пианино. Все играли во дворе, а он — гаммы. Абсолютный слух! Отличная память! И пальцы. И никого не волновало, чего хочет глупый малыш. С заботой о будущем, вырастет — «спасибо» скажет! Вздохнув, Чонин украдкой бросает взгляд на пальцы Сынмина, сжимающие лямку рюкзака. Тоже очень длинные. Наверняка на широких ладонях мозоли от биты. Или от гитарных струн.       — Прости, я больше не буду, — теперь Сынмин точно его дразнит.       Проигнорировав, уже Чонин задаёт вопросы. Ловит себя на том, что ему действительно становится интересным, как живут студенты там, за заборами и полем, по которому они так беззаботно бегают, называя это учёбой. Или только кажется, что беззаботно? Сынмин отвечает охотно и подробно, но ничего особенно и не рассказывая о себе — скорее о факультете и бейсболе, об устройстве кампуса и каких-то несущественных мелочах.       Чонин ловит приятное чувство потока и немного расслабляется. Все проблемы будто отодвигаются на второй план, даже творческий кризис перестаёт точить и нервировать — хочется просто дышать прохладным вечерним воздухом и всматриваться в сумерки, кое-где уже разгоняемые редкими фонарями. Чонин удивляется себе, как он мог принять Сынмина за хулигана или бандита — наоборот, он излучает спокойную уверенность и безопасность. Ещё и не обманул — привёл в недорогую, но неплохую кафешку. Или суши-бар, скорее. Чонин тут был всего пару раз — даже в недорогом надо было себя ограничивать. Особенно, если очень нужно купить очередную пару «конверсов», потому что остальные как-то не подходят к новому кардигану…       — Тут не травился, — заявляет Сынмин вполголоса, но всё равно достаточно громко, чтобы девушка за стойкой приподняла бровь.       Вздохнув, Чонин смиряется — пусть посчитает за комплимент. Персоналу Сынмин не хамит. Просто он немного… неуместный. И слегка эксцентричный. Не то, чтобы за него было стыдно или… но и не комфортно. Но он и не потрёпанный кожаный диван в студии, чтобы быть всем удобным. Подпоркой под каждую тряпку.       — Буду это, это и это, — Чонин выбирает пункты в меню, не глядя на цены.       Кажется, перестарался — принимая заказ, девушка дважды переспрашивает, не с собой ли им. Чонин задумывается, засматриваясь на её профиль. Могла ли та, что ему снилась, быть похожей? Вдруг она не магнетически красива? И вовсе даже не мила?       — Взять номерок?       Сынмин перегнулся к нему через стол и шепчет почти в ухо. Чонин вздрагивает, отстраняясь. Успев судорожно вдохнуть перебивший запах соевого соуса запах шампуня. Лаванда? Лимон? Чай?       — Да ну нет, — шипит на него Чонин и оправдывается: — Я как художник смотрел.       Покусывает губу. Зачем оправдываться? Какое этому наглецу вообще дело?       — Как скажешь, — сдаётся Сынмин. — Не лезу.       Приносят первую порцию, Чонин облегчённо утыкается взглядом в тарелку. Перекатывает ролл палочками и чувствует себя несколько смущённо. Видимо, он и правда странный со стороны, постоянно залипающий в одну точку, погружённый в свои мысли. Но это не значит, что он не заметит неслыханное воровство!       — Положи мою еду обратно!       Сынмин, впрочем, уже запихнул ролл за щеку и пожал плечами. Чонину осталось только закатить глаза. Раз он платит… нет, это всё-таки не повод есть с чужой тарелки! Пусть хотя бы в свою перекладывает, а не таскает прямо в рот! С другой стороны, разве что-то изменилось бы? Тем более, Чонин действительно пережадничал — одному столько не съесть.       Теперь он наблюдает за Сынмином — тот ест очень интересно, не торопясь, не набивая щёки, не чавкая, но сосредоточенно и непрерывно, подхватывая всё, что Чонин отодвигает на край тарелки, сочтя не очень вкусным или подозрительным по текстуре. Но похищает еду осторожно, их палочки не сталкиваются в борьбе за один и тот же кусочек. Хотя повод поворчать всё равно находится:       — Теперь все думают, что у нас свидание.       — Но я же тебя не кормлю, — недоумевает Сынмин. — То есть, не со своих палочек.       — Ох, и не нужно, — обрывает его Чонин.       В зале он знакомых лиц не заметил, но не то, чтобы он часто обращал внимание на людей. Да и глупости какие, ну поболтают немного, сочтут пьяными. Так себе инфоповод.       Сынмин, прожевав, улыбается. Чонин спешит отвести взгляд — и придумать, как попросить на себя не смотреть. Вообще. Но не здесь же!       Чонин пытается отвлечься и снова уделяет всё внимание еде. Уже не жадничает, но вскоре чувствует себя невероятно объевшимся и круглым. Героически допив колу, прикрывает рот салфеткой. Сынмин издевается, не дав и минуты посидеть:       — Наелся? Пойдём. Скоро будет дождь.       Чонин вспоминает яркие солнечные лучи на полу студии и сомневается в таком прогнозе. Однако, как только они выходят на улицу, с неба срываются отдельные капли. На половине пути до станции метро они превращаются в мерзкую морось и Сынмин осторожно касается плеча Чонина, останавливая.       — У меня есть… вот. Давай накроемся.       Достаёт из рюкзака мастерку, и прежде, чем Чонин примет какое-то решение, накрывает его плечи и поднимает над головами. Чонин вжимает голову в плечи, чтобы ткань не коснулась волос — всё-таки Сынмин в ней тренировался. И вообще лучше было бы промокнуть…       От Сынмина идёт тепло. Он старается подстроить свою походку так, чтобы их не мочил дождь. Чонин смотрит на его профиль и ловит себя на мысли, что ситуация напоминает глупую и дешёвую дораму. И тут же спотыкается.       — Осторожнее, — Сынмин придерживает его за плечо.       И его мастерка теперь лежит у них обоих на головах, как тент от палатки. Чонин ёжится и глубоко вздыхает, мечтая только побыстрее добраться до общежития. Голову придётся вымыть трижды. И всю одежду перестирать.       — Пошли уже быстрее!       Сынмин не возражает, а Чонин внимательно смотрит себе под ноги, обходя рождающиеся лужи и ручьи. Войдя в метро, Сынмин прячет мастерку в рюкзак наполовину, нервно, и явно не знает, как проститься. Чонин решает самостоятельно помахать ему рукой, но не успевает.       — У нас завтра после обеда игра. Против «Лам», на большом поле. Приходи посмотреть, если хочешь. Там бесплатно, — выпалив на одном дыхании, Сынмин смотрит на него с надеждой.       Глубокие тёмно-карие глаза поблёскивают. Совсем как у щенка-переростка.       — Я подумаю, — уступает Чонин. — Мне пора.       — Возьмёшь? — Сынмин протягивает ношеную мастерку.       Не сдержавшись, Чонин передёргивает плечами, надеясь, что не было заметно, и заставляет себя улыбнуться:       — Пока доеду, дождь кончится. А тебе ещё возвращаться.       Уходит. Не оборачивается, не думает о том, махнул ли рукой Сынмин вслед. Устроившись на сиденье в вагоне, прикрывает глаза. Старается не думать о налипшем запахе и о том, кто посидел на этом же месте до него. Неприятно, но не заразно и не смертельно. Неприятно… всё-таки это запах чёрного чая.       Общага всего в паре станций по розовой ветке, но Чонину кажется, будто поезд тащится вечность. И дождь не кончился — лишь усилился до ливня, промозглой мокрой стены, которая очень быстро смывает все запахи, оставив лишь бензиновую гарь и сырость.       Ванна не занята, Чонин брызгает её чистящим спреем и быстро ополаскивает, тут же ставит набираться — слишком замёрз. Где опять носит соседа не знает и не интересуется. Тот тоже в его жизнь не лезет — иногда сталкиваются на кухне, делят санузел и сбрасываются деньгами на бытовые нужды. Комнаты у них свои. Пока вода наливается, Чонин скидывает промокшие вещи сразу в стиралку и расхаживает в одном белье. Включает подогрев одеяла и осушитель воздуха — предусмотрительно перед сном, хотя усталости почти не чувствует.       Наконец-то забравшись в ванную, погружается с головой, отрезая себя от звуков и запахов внешнего мира. Темнота закрытых век. Плотная, окутывающая теплота. Растущее желание вынырнуть, вдохнуть, покинуть уютный и безопасный подводный мирок, но где так хочется увязнуть, как в тяжёлом сне, остаться, понять, увидеть… Чонин выныривает, глубоко, до рези в лёгких, вдыхает горячий воздух. Долго сидит, уставившись на воду перед собой и не видя её, пока та совсем не остывает. Вздрагивает — рука будто сама привычно скользнула вниз по животу. Да, он всегда перед сном… не сегодня.       Резко встав, выбирается из ванной, стряхивает воду с тела, растирается полотенцем. Злится на себя за то, что не захватил домашнюю одежду. Шлёпает в комнату как всегда быстро — но сосед не явился, подглядывать некому. Всё равно Чонин одевается поспешно и ныряет под одеяло. Слишком жарко — выключает его и лежит без сна, уставившись в потолок. Не хочет проверять соцсети, тупить в ленту шортсов или дораму. Ничего не хочет — в голове так много обрывков мыслей, что не удаётся оформиться ни одной. Подушка намокает от волос — Чонин вспоминает, что так и не вымыл голову, не то, что трижды, вообще. Глубоко дышит, будто надеясь почувствовать запах чая, но добивается только того, что засыпает.       Проснувшись, щурится на солнечные лучи — он забыл закрыть жалюзи. Нашаривает телефон, стряхивая с себя остатки сна и забывая то, что вместо ускользающей незнакомки привиделось высокое голубое небо и зелёное, безграничное травяное поле. Почти полдень — Чонин раздражённо морщит нос. Утренний будильник он не услышал и пропустил половину выходного дня! На который были планы — к тому, что он посещает мастерскую каждый день, охрана уже привыкла. Даже билет и пропуск не спрашивает — примелькался.       Есть не хочется, помывшись и окончательно разлепив сонные глаза, Чонин подтаскивает себя к кофемашине на кухне. За бормотанием кипятка и молотых зёрен внутри всё равно слышен храп — похоже, сосед всё же заявился под утро. Чонин точно не собирается того будить и созерцать, поэтому отключает кофеварку за мгновение до сигнала и осторожно переставляет стакан на стол. Хотелось бы добавить льда, но морозильник тоже пищит при открытии, и Чонин лишь осторожно дует на жидкость. Всё равно обжигает, Чонин решает сначала развесить постиранные вещи и собраться в мастерскую. И, конечно же, только выйдя из дома вспоминает о том, что стакан с кофе так и остался на столе. Лишь бы сосед не решил, что забота такая, Чонин едва-едва смог отстоять своё личное пространство от навязчивой «дружбы».       Решив, что покупать кофе по дороге совсем уж расточительно и можно набрать воды и в кампусе, Чонин торопится, удачно успевая на метро, поезд подъезжает к станции почти мгновенно. Но уже на подходе к кампусу Чонин останавливается, прислушиваясь к шуму. Точно же, матч, о котором говорил Сынмин! Уже начался, фигурки спортсменов снуют по полю туда-сюда, а зрителей на трибунах полно. А Чонин ничего и не обещал. Но… в студии тоже не будет никакого покоя от этих криков каждый раз, когда мячик летит куда-то особенно далеко и высоко.       Поразмыслив ещё немного, Чонин всё-таки разворачивается и идёт на звуки. В животе после вчерашнего обжорства всё ещё тяжесть, неплохо будет проболтаться на свежем воздухе часик — до вечера ещё так далеко.       Пускают действительно без проблем — ворота открыты настежь, но пустых мест не много, Чонин долго ищет, куда присесть. Он понятия не имеет, как называется команда Сынмина, но вот те, у кого на плакатах и зелёных шарфиках нарисованы ламы, точно соперники. Так что Чонин пристраивается посидеть где-то в пестрящих фиолетовым рядах, так и не разглядев логотипы — пытается высмотреть среди игроков Сынмина. Исключительно из любопытства.       Но все парни в форме выглядят похоже, то бегают, то отбивают или ловят мяч, беспрестанно меняясь. Ещё и солнце слепит. Чонин вспоминает, как ходил на бейсбол с отцом и старшим братом. Тогда, когда ещё не успел разочаровать родителей, когда впереди было огромное и радужное будущее. Рассыпавшееся, как листы нотной грамоты. Но сейчас заполненное бликами солнца, криками людей, радостными с одной трибуны и огорчёнными с другой . Чонин наслаждается моментом, глядя уже не на игроков на поле, а выше них, поверх, туда, где над городом выгнуло лазурную безоблачную спину небо.       — Ты всё-таки пришёл.       Чонин дёргается от неожиданности, очнувшись. Он снова задумался, замечтался и не заметил, что обстановка вокруг и звуки сменились — на редкие девичьи повизгивания. Потому что перед трибуной стоит Сынмин — в бейсбольной форме и улыбается… ему, Чонину. Девушки крутят головами, надеясь узнать, на кого же смотрит — и растерзать соперницу, без сомнения. Чонин хочет закопаться в землю и прикрыться сверху газоном, потому что даже не подумал, насколько спортсмены популярны. И очень не хочет становиться центром всеобщего внимания, поэтому быстро показывает Сынмину руками крест и мотает головой. Улыбка гаснет, Сынмин поправляет кепку и уходит прочь, не дожидаясь окончания перерыва, провожаемый разочарованным поскуливанием девиц. Впрочем, те тут же переключаются на шушуканье и демонстрации фото, которые успели наделать.       Чонин ловит себя на мысли, что тоже хочет снимок. Момент, когда Сынмин смотрел на него, улыбаясь, искупанный в солнечном свете и любви толпы, но видя только Чонина, он хочет запечатлеть. В картине или скульптуре — не важно. До мании безумия. До того, что принуждает себя сидеть и не привлекать внимание, а не тут же помчаться в мастерскую и запереться до ночи. Теперь уже обращает внимание на то, что против лам на зелёном фоне выступают какие-то собаки на фиолетовом. И что счёт равный — но почти тут же «Псы» вырывают победу, и трибуны скандируют фамилии. У Чонина, правда, так и не получается найти Сынмина на поле или хотя бы покричать в поддержку — и не знает фамилии, и не в состоянии прочесть на майках. Но «Псы» побеждают — самое важное. Точно можно порадоваться.       А желание творить никуда не исчезает, наоборот, оформляется в дикую по смелости идею, но Чонин решает действовать, не задумываясь, проталкивается не туда, где бейсболисты раздают толпе приветствия, а ближе к раздевалкам, и успевает схватить Сынмина за рукав формы раньше и наглее всех. Тот кажется удивлённым, но совсем не сопротивляется, когда Чонин его ворует, прямо на глазах у всех утягивая за собой прочь. Только через несколько десятков шагов всё же спрашивает:       — Что случилось?       — Я… хочу… тебя… эскиз тебя… — запыхавшись, Чонин едва может связно говорить.       — А, ну побуду моделью, без вопросов, но как бы мне бы в душ или типа того, — тянет Сынмин.       Чонин на это только мотает головой и дёргает его за рукав сильнее, боясь, что вдохновение исчезнет. Но уже на дорожке к корпусу Сынмин мягко перехватывает руку Чонин своей, останавливая, отцепляя от себя.       — Меня туда не пустят в выходной. Точно нет.       Чонин прикусывает губу, прикидывая, что все остальные входы заперты. Лихорадочно жаждущий творить мозг подбрасывает очередную безумную идею:       — Ты же говорил, что можно влезть в окно?       — Как нех… очень просто сделать, — соглашается Сынмин. — Я тебя подсажу. А нам точно ничего не будет?       — Если никто не увидит, — ободряюще улыбается Чонин.       И даже ободранная об обломанный кирпич ладонь его не останавливает — не тогда, когда Сынмин поднимает его над собой, обхватив за бёдра. Едва не кубарем ввалившись в студию, Чонин сбрасывает сумку на пол и хочет подать Сынмину руку — но тот уже сам неведомо как забрался по стене и, перекинув ноги через подоконник, спрыгивает на пол. Чонин суетится, ища листы и карандаши, роняя и рассыпая их. Наконец, вывалив кипу на стол, смотрит на Сынмина. Тот так и сидит на подоконнике, только кепку снял, взъерошил вымокшие волосы и отирает пот со лба. Победитель. И снова улыбается Чонину. Широко, показывая краешки зубов. Солнечно. Рождённый солнцем и в нём царящий.       — Что делать, куда стать? — спрашивает.       — Так и останься, — заверяет его Чонин, — только голову чуть-чуть…       Подходит к нему, дотрагивается до подбородка с блестящей каплей пота, чтобы слегка поправить угол наклона… чисто художественный интерес, ловля нужного ракурса! Заглядывает Сынмину в глаза, полные солнечных вспышек… и пропадает. Наклоняется, накрывает его губы своими, прижимается. Жадно и отчаянно, бесконтрольно. Сынмин на мгновение замирает, но потом отвечает. Страстно и очень… опытно. Тут же обнимает Чонина, не давая сбежать, раздвигает губы языком и вталкивает его в рот, лишая дыхания и опоры под ногами. Чонин закрывает глаза, вцепляется ему в плечи и теряется в поцелуе, в собственных эмоциях, ощущениях, и разочарованно скулит, когда Сынмин отстраняется. Тот же говорит серьёзно, облизнув губу:       — Если хочешь на один раз, так и скажи.       — А ты… хочешь? — Чонин сам не узнаёт своего хриплого голоса.       — Я хочу… чего-то другого.       — Не меня?       Выдохнув, Чонин вспоминает пищащих от восторга девушек на трибунах. Красивых…       — Я не… я бы…       — Если против — оттолкни.       Чонин снова целует Сынмина, теперь отчаянно и без оглядки. Зная, что это единственная и последняя возможность, ни на что не надеясь… но Сынмин отвечает на поцелуй без раздумий и снова перехватывает инициативу. Всё смешивается, смещается, как в трансе — и вот уже пальцы Чонина скользят по обнажённой коже, по груди Сынмина, влажной от пота. Тот прижимается спиной к стене и не сопротивляется, изящно изогнув шею, подставив и её поцелуям. Ласке. Чонин гладит его по плечам и ключицам, по животу, бокам, запоминая каждый изгиб, впадину, рельеф и упругость мышц. Целует, не задумываясь ни о чём, вдыхая запах лавандового чая и травы, пробивающийся через них естественный, телесный… но теперь от него с ума сходит, слизывая бисерики пота, скользя языком всё ниже и…       — Стой, — Сынмин перехватывает его пальцами под подбородок, подталкивает наверх.       Чонин тянется за поцелуем, но Сынмин тихо шепчет:       — Тебе не понравится. Если хочешь, то… рукой, ладно?       Чонин сглатывает, немного приходя в себя, ощущая на языке солёный привкус пота. Должно тошнить. Должно, на деле… так хочется! Но если нельзя… Чонин чуть смещается в сторону, чтобы не мешать солнечным лучам косо падать на кожу Сынмина, так лучше видеть его член, скользнувший в ладонь, но не поместившийся — бархатно-гладкий, не темнее кожи. Необрезанный и с поблёскивающей, как бриллиантик, капелькой на кончике. Хотел чего-то другого, вот как? Лжец! Чонин беззвучно усмехается, сдвигая тонкую кожу вверх и вниз, медленно и осторожно. Сынмин обхватывает его за талию и не даёт насладиться зрелищем — отвлекает поцелуем. Опытным… и всё равно чуть дрожит. И подаётся навстречу. Отстраняется, наклоняется — целует Чонина за ухом. Чуть ниже, скользя влажными губами и языком по шее, ещё и ещё… Забираясь рукой под рубашку — но то и дело замирая, потому что Чонин вновь им любуется и мучает, то стискивая член, то отпуская, то ускоряясь, то замедляясь и едва касаясь. Не как себе, нет. Больше наугад и беспрерывно, наслаждаясь каждой реакцией, каждым звуком, тяжёлым, сбивчивым дыханием и тихими полустонами. Наслаждаясь беззащитностью и… красотой. Впитывая, вбивая в память пластику движений, полутона и полусветы кожи, блеск и текстуру… до тех пор, пока Сынмин не пытается перехватить его руку и сам… ну нет!       Чонин глубоко целует его, охватывает его член пальцами так, чтобы все подушечки оказались спереди и равномерно, по очереди слегка надавливали и тёрли, не сбиваясь с ритма. Быстрее дыхания. Под оглушительный стук их сердец и заглушённые стоны. В россыпи солнечных лучей, так близко и так неравно, хищно… Сынмин дрожит, сильно давит на плечо, цепляясь за Чонина. Разорвав поцелуй, хватает приоткрытым ртом воздух, но как только взгляд становится чуть осмысленным — улыбается. Счастливо и слегка… лукаво?       Чонин отвлекается, оглядываясь в поисках злополучной тряпки, чтобы вытереть ладонь, но Сынмин пользуется его беззащитностью — подтянув полосатые бейсбольные штаны, подталкивает Чонина в грудь, не сильно, но настойчиво. Чонин отступает, пока не натыкается задницей на спинку видавшего виды и заляпанного всеми расходниками дивану. Он брошен здесь как отлично драпируемый объект, сидеть на нём — окраситься во все цвета радуги. Но именно это Сынмин и заставляет сделать Чонина, беспомощно держащего перепачканную ладонь на весу. Опираясь о диван коленом и так же безнадёжно пачкая брюки, Сынмин быстро расстёгивает пуговицы на рубашке Чонина, распахивая её и подставляя кожу солнцу. Тоже взмокшую от пота, и тоже… не избежавшую поцелуев. Чонин жалеет, что не закрыл глаза, что увидел этот взгляд, брошенный Сынмином на него снизу-вверх. Абсолютно парализовавший волю, выжегший желание возразить, сославшись на то, что душ он принимал несколько часов назад, и после этого…       Сынмин берёт в рот резко и сразу глубоко, выгнувшись, бесцеремонно продолжая стягивать с Чонина джинсы и бельё, не отвлекаясь на это. Чонин прогибается, откидывает голову на спинку дивана, забыв о том, сколько на волосы налипнет глиняной крошки и гипсовой пыли. Вцепляется одной рукой в подлокотник, отчего тот становится только почище, а второй сжимает плечо Сынмина, будто пытаясь его оттолкнуть. Но тот лишь поводит плечами и вычерчивает обжигающим языком зигзаг. Чонин не может сдержаться, глухо стонет сквозь сжатые зубы, путает пальцы в волосах Сынмина, давит тому на затылок… но куда уж глубже. Сынмин сглатывает, ещё и ещё, специально двигая горлом, и тут же чуть выпуская, заласкивая языком, и вновь берёт на всю длину. Чонин снова стонет, но это Сынмина лишь провоцирует — он обхватывает Чонину бёдра, разводит шире, тянет к себе, побуждая прогнуться, податься ближе… и только за тем, чтобы выпустить член из губ и зацеловать его. Чонин, и так сдерживающийся из последних сил, открывает глаза и вновь натыкается на этот взгляд. И именно он и провоцирует… от совсем лёгкого поцелуя и касания языка.       Чонин бы застонал, даже закричал — но для этого нужно было вдохнуть, а он забыл. Вообще всё забыл, растворившись в этом хищном и страстном взгляде, в собственном сжирающем удовольствии, в солнечной вспышке…       — У меня есть… салфетки. Там, в сумке, — лëжа, извалявшись во всëм диване и едва разлепив губы, произносит он еле слышно, не открывая глаз, заслонив их локтем от солнца.       — Ага, вот, — Сынмин не раздумывая плюхает сумку с пола Чонину на голый живот. — Ищи, будут кстати.       Вмиг стряхнув с себя сумку и блаженную негу, Чонин вскидывается, уже готовясь ругаться, но видит перед собой присевшего на корточки на уровень глаз Сынмина. Взъерошенного, улыбающегося и склонившего голову на бок слегка по собачьи.       — Всё нормально? — он тут же интересуется.       — Да я… чёрт, — Чонин пользуется предлогом и всё своё внимание сосредотачивает на внутренностях сумки. — Я не такой, не подумай. Я вообще… первый раз.       Чонин жалеет о своём признании и уверен, что Сынмин сейчас издевательски отшутится. Но тот неожиданно участлив:       — Я… не знал, прости. И не должен был себя так вести.       Чонин поднимает на него недоумевающий взгляд:       — Но ведь это я начал.       — А я должен был взять на себя ответственность, — Сынмин хмурится. — И остановить тебя. Чтобы этого… не случилось.       В горле рождается колючий комок. Шумно вдохнув, Чонин сглатывает его и требует:       — Ах вот как. Не случилось… считай, что не случилось. Пошёл вон. Дверь захлопни, мне нужно работать.       — Да я…       — Дверь там!       Чонин сосредотачивается на очистке себя салфеткой, протирает даже подлокотник дивана, лишь бы отвлечься от шума, лишь бы не унижаться. Не вскочить, не схватить Сынмина за руку, не остановить… решили, так решили. Но этот единственный раз, эти мгновения… он изваяет. Он увековечит.       Как только дверь захлопывается, вскакивает, быстро подходит к кому глины, стаскивает простынь. Схватив мастихин, счищает верхний засохший слой — некогда тащить в ванну в подсобке и размачивать. Для основных, грубых форм и такое состояние сгодится. Отсекает лишние куски и сминает глину пальцами. Резко и грубо, вымещая на ней злость. Тоску, разочарование, острую обиду. И тут же гладит её нежно, переплетая с солнечными лучами, пропитывая вспышкой желания, видением невероятной красоты… неидеальной и живой. Общие черты лица, пока грубо. Нос, скулы… полуоборот, полупрофиль. Линия губ сразу же таит улыбку. Так как он и хотел. Как задумано. Теперь всё получится. Не сон, не галлюцинация. Воспоминание болезненной яркости солнечного протуберанца. Ласково-тёплое, но сжигающее изнутри дотла. Мгновение, замершее в прекрасной неопределённости прошлого, натолкнувшееся на резцы настоящего и отточенные цикли будущего.       Всё равно приходится сбегать к ванне, замешать нужный раствор. Для горбинки носа. Мочек ушей. Век и губ. Уже не грубый набросок — не законченный бюст. Вздохнув, Чонин разминает шею. Почти готово, момент уже никуда не убежит. Вот он, Сынмин, смотрит на него ласково и насмешливо. Будто нечёткое тёмное фото — смазаны текстуры, но ты его безошибочно узнаешь. Кажется, что работы немного — но на целую ночь до хорошего. А до идеала — несколько дней. И перенос… хотя бы в гипс.       Чонин ходит по мастерской туда-сюда — время на исходе, уже совсем темно. Но на проходной его не было, значит, никто и не знает, что он здесь. Погасить свет, затаиться — на время, пока придёт ночной сторож. И снова творить. Замерев у стола, он барабанит пальцами по кнопке лампы, решая и не решаясь. Пока позади не раздаётся глухой стук.       Обернувшись, Чонин видит на полу мяч. Тот же самый, потёртый, старый и грязный. Но теперь он знает, чей и откуда. Подхватив его как есть, ладонью, перепачканной глиной, быстро подходит к окну, намереваясь кинуть куда подальше этого «гостя», но…       Под окном стоит Сынмин. Свет фонаря рассыпается за его плечами, выхватывая только отдельные черты лица. Но Чонин видит его улыбку. И то, как он тут же поднимает руку, готовясь поймать мяч. Чонин вдруг понимает, что он больше не в спортивной форме и биты нет, а значит… просто так закинул мяч в окно? Зачем?       — Я… хочу поговорить, — убедившись, что Чонин не собирается бросать, Сынмин опускает руку и подходит ближе.       — Я попрошу, чтобы на окно установили решётку, — зло выплёвывает Чонин и готовится закрыть раму.       — Пойдёшь ужинать со мной? — выкрикивает ему Сынмин в ответ.       Чонин замирает от такой наглости, и этого мгновения Сынмину хватает, чтобы ничуть не тише прокричать:       — Я не так сказал, а ты не так понял. Я хочу встречаться с тобой. Попробовать. На свидание там…       — Заткнись ты, боже мой, — Чонин перегибается через подоконник наружу и громко шипит. — Зачем, если всё уже… было?       — Ты мне нравишься. Честно. Как только я тебя увидел, — бесхитростно, но уже тише, поясняет Сынмин. — Это не вина и не долг, ничего такого. Я просто не хотел… торопить события.       Чонин понимает, что после «нравишься» не услышал ровным счётом ничего. Только общий смысл. Слово затрепыхалось в груди, забилось в голове, лимонадно запузырилось на языке, побуждая повторить вслух, сейчас, немедленно. Чонин сглотнул его, приберегая на… звеняще-солнечное «потом».       — Я сейчас выйду, жди. Счёт пополам.       Выйду… он наскоро моет руки и бежит по коридору так, что ветер разгоняет пыль. И по двору несётся, не видя пути и не чувствуя ног. Но как только заворачивает за угол — переходит на ленивый, медленный шаг. И улыбку прячет. Но она снова расцветает. Как только Сынмин согревает его ладонь своею, слегка сжав. Да. На пальцах жёсткие мозоли. И от них слегка ноют бёдра. А ещё… он влюбился в эти руки. И в улыбку. В голос. В запах. И… «нравишься» не задержится невысказанным надолго.       — Можно? — Сынмин нежно поглаживает его скулу и линию подбородка, трогательно прося разрешения на поцелуй… как будто впервые. Ничего не случилось?       Чонин подается вперёд и прикрывает глаза вместо ответа. И… поцелуй теперь нежный. Тянущийся и ласковый, не требовательный, не глубокий. Бесконечно ласковый. Мятный и сладкий.       Вот так и должно всё начинаться, а не… но шедевр уже рождён. Пока не завершён, не одобрен — но прекрасен. А ещё Чонин, отстранившись и глядя в блестящие и бездонно-тёмные глаза Сынмина, знает, что сон-наваждение ему больше никогда не приснится. Никакой девушки-галлюцинаций нет и не было. Не было ни лица, ни тела, ни формы, ни… чего. И никогда не будет.       — …не будет, — повторяет Сынмин.       — Что? — вздрогнув, вынырнув из своих мыслей, переспрашивает Чонин.       — Дождя, говорю, не будет сегодня, — повторяет Сынмин. — Потому что я зонтик захватил. Ты как вчера, не сильно вымок?       — Нет, — врёт Чонин, улыбаясь. — Сегодня съедим пиццу?       — Большую, — соглашается Сынмин. — А мяч мой…       — Я в студии оставил.       — Хочешь его нарисовать? А что я буду в окно бросать?       — Если я буду тебе нужен, позвони, ок?       — Что значит «если нужен»? — возмущается Сынмин. — Мы же вроде как…       — Ничего не было.       — …начали встречаться?       — Возможно, — тянет Чонин. — Я подумаю после большой «пепперони».       Вспомним об оставленном стакане, Чонин думает о перспективах позвать Сынмина на утренний кофе в постель. Насколько теперь актуально "не торопить события". Сосед вряд ли будет в восторге, но Чонину наплевать. И уж точно без разницы мнение родных. Он сам себе доказал, что не ошибся, что может творить... но только настоящее. Не фата-моргану снов.       — А мяч можно будет как-нибудь... Навестить в студии? Он мне дорог!       Сынмин то ли шутит, а то ли напрашивается. Притворно рассредившись, Чонин буркает:       — Потом верну.       Ему страшно не хочется возвращаться. И да, Сынмин прав, он хочет нарисовать этот старый мяч. Он тоже теперь ему нравится. Даже потёртый. Пахнущий, как и его владелец, травой и солнечными вспышками.