SeungIN

      Телефонный звонок будит Сынмина. С трудом сфокусировав зрение, он тянется смахнуть влево, на красное. Давно поклялся не отвечать на вызов с этого номера. Никогда и не при каких обстоятельствах. С него хватит. Мобильный всё ещё звонит, Сынмин медлит. Хотя прекрасно помнит, что в прошлый раз, когда ответил, то услышал невозможное.       — Я тебя люблю, — сбивчиво пролепетал Чонин в трубку тогда.       Сынмин поддался. На один ничтожный миг утратил здравомыслие и самоконтроль, поверил в чудо. И ошибся. Сам, и некого, в сущности, винить.       — И я тебя люблю, — ответил.       И тут же услышал глумливый, многоголосый гогот. Всего лишь дурацкий розыгрыш, всего лишь издевательство, провокация, на которую он сам повёлся. Мог бы посмеяться, но сил хватило только на то, чтобы положить трубку. И никогда её больше не брать.       Но телефон звонит и звонит, не унимаясь, тревожно, за одним вызовом тут же другой. Сдавшись, Сынмин проводит пальцем по экрану вправо.       — Забери меня отсюда, пожалуйста.       Снова розыгрыш? Но голос у Чонина слишком правдоподобно-тревожный.       — Что-то случилось? — Сынмин старается говорить максимально ровно и не заинтересованно.       — Нет, — Чонин делает паузу. — Просто забери. Пожалуйста. Я сейчас…       — Я знаю, где ты, — Сынмин всё так же контролирует голос. — Сегодня же пятница.       — Д-да, — Чонин сбивается с вдоха. — Розовый.       — Что? — переспрашивает Сынмин, и задаёт совершенно бесполезный вопрос: — Ты пьян?       Конечно же, он пьян. И снова на одной из вечеринок в загородном особняке Чана. На которые Сынмина, конечно же, больше не зовут. А пропуск туда — цветовой дресс-код, каждый раз разный. Который можно узнать только от организатора вечеринки и так далее, по цепочке приглашённых.       — Розовый, — повторяет Чонин и сбрасывает вызов.       Сынмин садится на кровати, разминает шею. Лучше бы это всё было дурным сном. Розовый… из розового у него только нелепый свитер не в размер, купленный в круглосуточном магазине за мизерную сумму одним холодным вечером. Сынмин некстати вспоминает, что тогда он замёрз, потому что ждал Чонина. Который так и не пришёл.       Прошлёпав в ванную, Сынмин суёт за щеку зубную щётку и хмурится своему отражению. Который сейчас час? Давно заполночь, и напор воды в кране совсем плохой. Зачесавшись мокрыми пальцами и пару раз вздохнув, Сынмин разыскивает свитер. Тот колючий, но рубашки всё ещё не высохли. Приходится надевать шелковую блузу с бантом — когда-то на Хэллоуин Сынмин был вампиром. Но две вычурно-нелепые по отдельности шмотки вместе смотрятся лучше, чем предполагалось.       В машине холодно, и улицы тускло освещены лишь рекламными вывесками. Больше всего на свете Сынмину сейчас хочется вернуться домой и лечь спать. Он почти уверен, что это снова не слишком изощрённый розыгрыш — цвет вечеринки на самом деле, скажем, зелёный и все над ним вновь посмеются. Но определяющее здесь «почти». Поморгав, сгоняя остатки сонливости, Сынмин решительно давит на газ. Шутка — это когда всем смешно. А когда смеются над кем-то — это тупо и жалко. Вот бы ещё не было обидно…       Сынмин подумывает включить радио, но решает сохранять сосредоточенность. Не хватает ещё заявиться туда в отличном настроении. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, Сынмин пытается хотя бы изобразить улыбку, но получается плохо. Когда он в последний раз улыбался? Мотает головой, стряхивая воспоминания. Тут важно не «когда», а «кому»… как много значат нюансы слов и интонаций, жесты… словно надломленное «…с парнем. Ты его знаешь…» Быстрый взгляд в сторону и торопливое прощание. Так давно, что почти неправда. Почти растворено в бесконечной веренице дней и алкоголе. Почти.       На парковке у особняка не так уж и много машин. Либо вечеринка не задалась, либо гости давно разъехались. Сынмина встречает только хмурый охранник, с нелепым бокалом в руках — наполненном конфетти и сахарной посыпкой давно уже выпитого коктейля. Похоже, от скуки немного прибирался — в саду и правда карнавальный бардак. И Сынмин его знает — Чанбин, днём в полиции, ночью на подработке — шикарная жизнь даром не даётся. Окинув Сынмина взглядом, легко кивает, мол, проходи.       Шагнув за ворота на усыпанную серпантином дорожку, Сынмин замечает одного из гостей. Знакомого. Феликс, в розовой выстриженной шубе, небрежно курит через мундштук тонкую сигаретку, скучающе посматривая по сторонам. Приторно улыбается Сынмину, но у того в планах нет услуг подобного рода или призрака желания поболтать. Отвернувшись, Феликс кашляет и весьма неизящно сплёвывает в траву. Мысленно пожелав ему курить меньше или хотя бы реже, Сынмин заходит в дом.       Зачем Феликс выходил на улицу, решительно непонятно. Внутри накурено так, что можно вешать весь арсенал любой из мировых держав. Осматриваясь, Сынмин наступает в липкую лужу, резко завонявшую спиртовыми парами. Первый этаж почти пуст, и где искать Чонина, не очень понятно. Похлопав по карманам джинс, Сынмин убеждается, что забыл мобильник в машине. Что ж, на втором лестничном пролёте кто-то сидит, можно и спросить, где тут разыгрывают наивных.       Сам хозяин особняка, в компании, удивительно, полупустого стакана с мелким ледяным крошевом. Сынмин нервно сглатывает. Плохой вариант. Если бы Чан, как обычно, был в компании размалёванных девчонок, можно было бы отозвать в сторону одну из них. Сынмин некстати вспоминает, как видел, что Чан лапал и Чонина. Ну, как лапал… постоянно старался прикоснуться, словно тот талисман на удачу и богатство. С другой стороны, они хорошо знакомы. И кому, как не хозяину…       — Наверху, — не дожидаясь вопроса и не поднимая головы, произносит Чан. — В бильярдной.       Сынмин сразу понимает, что Чан говорит именно о Чонине. Вздёрнув подбородок, проходит мимо и слышит в спину насмешливое бормотание:       — Курочка-наседка…       Сынмин сжимает зубы. Что ж, узнать, как тебя дразнят за глаза — тоже опыт. Полезный, хоть и травмирующий. Одна из причин, почему он давно не часть этой компании. Когда все смеются с твоих шуток — это одно. А когда над тобой — совсем другое. Но последнюю ниточку связи порвало роковое «я тебя люблю».       План особняка подистёрся в памяти, но бильярдную комнату Сынмин находит по громкому перестуку шаров, заглушающему даже безвкусную музыку. Однако, распахнув дверь, Сынмин застаёт не партию, а парочку. Минхо, обряженный в кислотно-розовый пиджак явно с чужого плеча, прямо поверх майки, вжимает в бильярдный стол парня, одетого не в розовое. Охранник? Поймав его испуганный взгляд, Сынмин узнаёт очередную жертву похождений Минхо — Джисон. Странноватый парень, который, скорее всего, и врубил музыку погромче. Когда-то давно затирал Сынмину про отличия бум-бэпа от трэпа, но Сынмин запомнил только бэд-трип, пойманный на той вечеринке. Осознано-широкая дорожка, которая должна была увести его подальше от Чонина, самозабвенно подставляющего щёки под поцелуи… не важно, чьи. Лишь бы им восхищались.       Не дожидаясь, пока Минхо на него злобно рыкнет, Сынмин затворяет дверь за собой. Наводка Чана явно не верна, значит, придётся обшаривать весь особняк. Сынмин решает начать с третьего этажа, со спален — насмотреться там можно всякого, но кондиция вечера уже как раз подходящая — странно, что Феликс на улице курит.       Впрочем, подниматься на третий этаж уже и не нужно, Чонин обнаруживается на лестничном пролёте. Опирается о перила и явно пытается заставить ноги вести его туда, куда нужно. Вдребезги пьяный, но в остальном невредимый и одинокий.       — О, я… — слабо улыбается. — Привет, Сынмини.       У Сынмина щемит где-то за грудной костью. Чтоб вот его, черноглазого! Один виноватый взгляд, спорхнувшее с пересохших губ ласковое имя — и Сынмин чувствует, что готов на всё. Только Чонин в нём не нуждается. Совсем. Может быть, лишь ненадолго — только сейчас, чтобы совладать с лестницей.       — Пойдём, — Сынмин аккуратно обхватывает его за талию. — Я помогу.       — Хорошо, — быстро кивает Чонин.       Не сопротивляется, опираясь на Сынмина, и тот даже через ткань вызывающе-розовой плетёной рубашки Чонина чувствует жар его тела. И стойкий запах алкоголя, от пятен на брюках.       — Это всё вот они, — Чонин рассеяно кивает на свои длинноносые туфли. — Спотыкаюсь.       И снова улыбается. Почти по-детски. Только Сынмин знает, что пьяной улыбке грош цена.       Вдвоём им удаётся медленно спуститься ещё на пролёт. Чана уже нет, только у лестничных перил стоит опустевший стакан. Сынмин чувствует облегчение. Может быть, никто не увидит, как он в очередной раз помогает Чонину… да как же.       Феликс развалился на диване внизу, на этот раз сменив сигаретный мундштук на кальянный. Смеётся, отчего на кукольном личике почти не видно ярконакрашенных глаз. Сынмин знает, что шутка Чанбина, сидящего в кресле напротив, вовсе не смешная. Просто Феликсу он нравится. Уже очень давно и совсем не взаимно. У Чанбина другие ориентиры в жизни — помимо дневной работы в полиции и шикарных тачек. И Феликс, при всей его красоте и ласковости, не входит в их список. Сынмин иногда задавал себе вопрос, спали ли эти двое друг с другом хоть раз? И ответ, скорее всего, нет. Феликс слишком дорожит призраком их с Чанбином дружбы, чтобы так откровенно всё разрушать. Но и Чанбин не может не знать, что постели Феликс меняет чаще, чем цвет губной помады.       Заметив их, Чанбин беспокоится:       — Всё хорошо? Давай, я его отвезу.       Сынмин закусывает губу, подыскивая подходящий ответ и надеясь, что Чонин не расслышал предложения. Но, на счастье, Феликс вмешивается:       — Ты выпил, Бини. А ещё ты при исполнении, — медово растягивает последнее слово.       Чанбин расплывается в улыбке — он обожает похвалу, особенно его достижениям или работе. И с лёгкой усмешкой беззлобно колет словами:       — Ты прав, уж Сынмину его можно доверить.       Сглотнув досаду, Сынмин решает не влезать в перепалку. Доверчиво прижимающийся к его плечу Чонин важнее уязвлённого самолюбия. Важнее… чем всё.       В саду на свежем воздухе ему становится полегче, он уже не так сильно наваливается на Сынмина и не так часто спотыкается. Всего-то чуть не падает в бассейн, но Сынмин вовремя успевает его перехватить плотнее, за талию. В любой другой ситуации он бы себе такого не позволил… но Чонин вновь лишь виновато улыбается. И вряд ли замечает, что Сынмин стискивает его чуть крепче.       Сынмин усаживает Чонина на переднее сиденье машины, опускает окно, чтобы свежий ночной воздух проникал в салон, и готовится захлопнуть дверь, но Чонин перехватывает его за запястье:       — Я… сумку забыл. Там телефон…       — Схожу, — соглашается Сынмин. — Только скажи, где.       — Там, — Чонин неопределённо машет головой. — На втором. Кажется, где бар.       — Хорошо, — терпеливо соглашается Сынмин. — Как она выглядит?       — Вот так, — Чонин тянет себя за воротник рубашки. — Тоже эта… ботегга. Только чёрная.       — Никуда не уходи, ладно? Посиди тут, — уговаривает Сынмин.       — Недолго, — неожиданно тревожится Чонин. — Мы с Джини… я не хочу его видеть.       Сынмин глубоко вдыхает. Каждый раз всё то же самое. Они ругаются, Чонин, бывает, появляется днём с алеющим кровоподтёком на скуле. Но всегда «всё в порядке». А потом они снова мирятся, и так по кругу, по кругу, и кругов этих едва не больше, чем следов от инъекций на руках Хвана. Сынмин боится, что однажды увидит их и на коже Чонина… хочет и не хочет задрать рукав его рубашки прямо сейчас… и что он может поделать? Все взрослые люди, у всех своя жизнь… и в ней нет правильных и неправильных выборов.       — Я скоро, — силится улыбнуться Чонину.       В самом деле торопится, но задерживается против воли на первом этаже — Чанбин как-то уж неправдоподобно-громко стонет. В самом деле, Феликс применяет на нем свои умения. В массаже. Чанбин блаженно жмурится, а вот Сынмину прекрасно видно, как Феликс едва не касается губами бриллиантовой серёжки в ухе Чанбина. И как у Феликса лихорадочно блестят глаза.       Тихо хмыкнув, Сынмин взбегает по ступеням вверх. Из бильярдной раздаются уже вполне определенные звуки, и Сынмин решает обыскать её в последнюю очередь. Хотя сумки у бара не оказывается, она обнаруживается совсем рядом — посередине столика, на который тяжело навалился спящий Хёнджин. Причина выбора столь неудобного места для сна яснее ясного — небрежно отброшенный на диванчик инсулиновый шприц и остатки порошка на столешнице. Сынмин тянет плетёную сумочку к себе, высвобождая её ремешок из-под руки Хвана, и у того неожиданно безвольно свешивается голова и стукается об стол. Опешив, Сынмин осторожно дотрагивается до кожи на его шее и чувствует холод.       Хван Хёнджин не спит. Он мёртв.       Но первая мысль Сынмина — о Чонине. «Мы поссорились». А что, если… есть ли у него алиби? Сынмин пятится к двери. Если нет — значит, будет. Оба охранника заняты. Но Чан… чёрт. Надо торопиться.       Сынмин сбегает по лестнице, перескакивая ступени и уже не обращая внимания на то, чем заняты Феликс и Чанбин. Его никто не видел — значит, его не было в той комнате. Бросает взгляд на циферблат над входом, фиксируя точное время. Они уехали с Чонином полчаса назад, ведь так?       Тот, однако, ехать никуда не хочет. Встречает Сынмина капризно надутыми губами и протяжным:       — Я пить хочу!       — Меньше надо нюхать, — нервно отзывается Сынмин, проводя сгибом пальца под вздёрнутым носиком Чонина, вытирая белёсую пыль.       — Ну Сынмини, — канючит тот.       — В машине есть минералка, — Сынмин не собирается спорить.       — Тё-ёплая, — пьяно тянет Чонин. — А вот там, посмотри, холодное шампанское!       — И пить тебе тоже хватит!       — Пожа-алуйста!       — Ладно, — резко бросает Сынмин.       Бассейн действительно рядом, и там действительно ведёрко с шампанским. Хлопок пробки громкий, как выстрел, но Сынмин не собирается отдавать и так пьяному Чонину всю бутылку. Выплеснув остатки коктейля из ближайшего бокала, Сынмин наполняет его и приносит Чонину.       — Сервис, — нервно бросает, протягивая бокал.       Чонин осушает тот за пару глотков и тут же выбрасывает. К счастью, в траву рядом с парковкой — прокатиться по битым стёклам не придётся.       — Всё, никаких больше желаний, — рыкает Сынмин, садясь за руль.       Вдавливает газ слишком резко, машину дёргает. Шумно выдыхает, выруливает с парковки плавнее. Замечает глазок камеры на столбе. Нет, всё же придётся указать точное время на допросе. Но сначала надо попытаться узнать у Чонина хоть что-то.       — Так как вы поругались с Хёнджином? — осторожно выспрашивает.       — Я высунусь из окна? — вместо ответа просит тот.       — Я его закрою и прищемлю твою бухую башку, — шипит Сынмин, но громче отказывает: — Нет.       — Слу-ушаюсь, — пьяненько тянет Чонин. — Я обожаю, когда ты такой серьёзный. О-бо-жаю.       И смеётся. В любой другой момент Сынмин был бы счастлив даже от такой малости, но не сейчас. Он сосредотачивает взгляд на дороге и снова спрашивает:       — Так что с Хваном?       — Ой, если ты так хочешь! Как обычно всё! Он если долбит, то как не в себя. И постоянно требует от меня… — запнувшись, сглатывает.       — Я понял, — сжаливается Сынмин. — И сегодня?       — Угу, — мычит Чонин. — А я ему говорю, что не унитаз, чтобы спускать в меня, когда вздумается! Классно я его, да?       Снова смех. Почти истеричный. Сынмин не хочет видеть Чонина таким, не хочет его провоцировать ещё сильнее, но это необходимо.       — Вас кто-нибудь видел?       — Не. А жаль. Я в первый раз… набрался смелости. Потом смелость за-акончилась. И я тебе позвонил.       — Отлично, — буркает Сынмин.       В самом деле неплохо. Если ссору никто не видел, и с неё прошло довольно много времени, может быть, никто и не состыкует один факт с другим. А ещё это точно не убийство — передоз на нервной почве, только и всего. Только и всего…       Неожиданно Чонин подсаживается ближе и шепчет Сынмину на ухо, обдавая мочку жарким дыханием:       — Обожаю, когда ты сердишься.       — Я не…       Сынмин хочет возразить, но не успевает, почувствовав теплые губы у себя на шее. Один поцелуй, второй… Резко выкрутив руль к обочине, Сынмин бьёт по тормозам. Машину вновь дёргает, но Чонин не останавливается, оплетая Сынмина руками и прижимаясь ближе. Вновь жарко шепчет, томно растягивая слова:       — Когда ты злишься, ты сексуа-альный.       — Так, — Сынмин перехватывает Чонина за плечи, отстраняя от себя. — Хватит.       — Вот такой, да, — Чонин облизывает кажущиеся чёрными в слабом свете просёлочного фонаря губы.       — Хватит придуриваться, — шипит на него Сынмин. — Сиди спокойно.       — А ты сам-то спокоен? — лукаво щурится Чонин. — Ты же тоже этого хочешь.       — Я не…       Сынмин не успевает возразить — Чонин подаётся вперёд и накрывает его губы своими. Обжигающе-горячий язык тут же скользит Сынмину в рот и… да к чёрту. Сынмин отвечает на поцелуй, отчаянно-жадно, цепляясь за это мгновение слабости, отдаваясь ему, позволяя губам и языку с привкусом шампанского унести его в самую сладкую мечту. Чонин опытен, даже слишком, задыхаясь в поцелуе и не успевая отвечать на ласки, Сынмин не сразу замечает, что ладонь Чонина скользнула по его животу ниже, за пояс джинсов. Пуговица и молния, пустяк.       — Хочешь, — разорвав поцелуй, удовлетворённо хмыкает Чонин.       И наклоняется. Сынмин не успевает его остановить. Да и не хочет. Не тогда, когда губы Чонина нежно прихватывают самый кончик члена, не тогда, когда обжигающий язык колет уздечку, не тогда… Сынмин судорожно нашаривает кнопку и откидывает сиденье. И тогда Чонин заглатывает его член целиком, в горло. Сынмин прикусывает губу и путает пальцы в липких от лака и воска волосах Чонина. Всё становится неважным. Утром Чонин ничего и не вспомнит — сколько раз он вот так делал минет кому попало? Сынмин выбирает не знать, тихо постанывая от того, что язык Чонина вытанцовывает влажные и горячие узоры. Только дышит в ритм с тем, как Чонин двигает головой, вновь глубоко заглатывая, только сдерживает стоны, утопая в наслаждении и эйфории. Губы Чонина на его члене. Язык. Руки Чонина, стискивающие его бёдра. Весь Чонин, отдающийся процессу, гибкий, жаркий… пусть всего на несколько минут, но принадлежащий ему. Делающий ему приятно.       Сынмину приходится закусить уже костяшки пальцев. Всего… слишком. И влажности, и скорости, и нажима умелого языка. Но не может понять, слишком много или слишком мало. Не контролируя себя, подаётся бёдрами ему навстречу, раз, другой… и Чонин принимает от него всё. Глотает, продолжая заласкивать член языком, до последней капли. Сынмин задыхается и от оргазма, и от счастья…       Ровно до того момента, пока Чонин не отворяет дверь машины и не перегибается наружу. Его тошнит.       — Ох бля, — отщёлкнув ремень безопасности, Сынмин перехватывает Чонина за плечи.       Проблевавшись, тот откидывается на сиденье и отирает рот рукавом дорогущей рубашки. Нелепо скалится:       — Это было слишком. Ты не виноват. Реально надо меньше пить.       — Рот прополощи, — Сынмин протягивает ему пластиковую бутыль и нервно усмехается: — Да, минералка. Тёплая.       Чонин слушается, сплёвывает. Ещё раз пытается сблевать — но тщетно, нечем.       — Попей, — настаивает Сынмин.       Чонин послушно глыкает воду, осушив бутылку и бросив под ноги, на коврик. Нервно хмыкает:       — Позорище. Чёрт, ты же всем расскажешь.       — Успокойся, — вновь застегнув и джинсы, и ремень безопасности, Сынмин пристёгивает и Чонина. — Если снова будет тошнить, скажешь.       — Бля-я, — тянет Чонин почти расстроено. — Даже если небо на землю свалится, ты всё равно будешь надо мной квохтать, да?       — Особенно тогда, — вновь тронув машину с места, отзывается Сынмин.       Ловит себя на том, что рассеяно и глупо улыбается. Одёргивает — не время веселиться, когда видел труп. А ещё не время целоваться и балдеть от минета. И вообще надо, наверное, сообщить Чонину… тот спит, свесив голову на бок.       Сынмин пугается, обнимает его одной рукой — но чувствует слабое дыхание на своей коже. Осторожно пристраивает Чонина поудобнее у себя на плече, и до самого дома ведёт машину одной рукой, боясь шевельнуться. Припарковавшись, понимает, что нужно было отвезти Чонина не к себе домой, но уже поздно. Тем более, когда он в таком состоянии…       Но беспокоился Сынмин зря — Чонин спит так крепко, что его не получается растолкать. Делать нечего, приходится брать на руки. Он страшно тяжёлый. Сынмин уверен, что у него откажет либо травмированная когда-то спина, либо сломанная несколько лет назад нога. Но, пока Чонин сопит на плече, он готов даже умереть.       Хотя геройский запал тут же сменяется малодушным шипением и растиранием поясницы, как только он бережно опускает Чонина на кровать в спальне. Удобнее было бы на диван в гостиной, но уже поздно и бессмысленно.       Бережно повернув Чонину голову на бок, Сынмин шустро приносит аляписто-розовый пластиковый тазик для уборки и ставит у кровати. Придётся сидеть с этой пьяненькой бедой несколько часов… взгляд Сынмина падает на заляпанный рукав фирменной рубашки.       Сынмин хмыкает — не в таких фантазиях он раздевал Чонина. В реальности это вовсе не просто — спящий не стал легче и помогать не планирует. Намучавшись, Сынмин стягивает с Чонина ещё и облитые выпивкой брюки. Не удержавшись от соблазна, поглаживает обтянутые белыми носками пальцы ног. Чонин в сознании такое даже в шутку бы не разрешил — слишком боится щекотки. Устыдившись порыва, Сынмин накрывает Чонина одеялом до подбородка.       За окном уже слабенько светает, и Сынмин любуется Чонином вовсю. Он даже смертельно пьяный спит, как невинный ангел. Вот, даже кудряшка у виска сама по себе завилась!       Боль в спине всё же даёт о себе знать, Сынмин ложится на кровать рядом, прикрывая глаза локтем от первых солнечных лучей. Спит он чутко, так что, если Чонин пошевелится…       Вскакивает Сынмин в холодном поту в бог весть какой час пополудни. Чонина на кровати рядом нет, только скомканное одеяло. А ещё пластиковый тазик тоже пропал. Но о нём Сынмин не беспокоится.       Чонин, впрочем, тоже обнаруживается. Живой, только очень похмельно-мрачный, чахнущий на кухне над стаканом с минеральной водой. В одном полотенце на бёдрах.       — У тебя дома ни пива, ни курева, — упрекает Сынмина тут же, как тот появляется на пороге.       Сынмин вновь им откровенно любуется. Яркий дневной свет путается во влажных, вымытых тёмных волосах, рассыпая по ним блики. Кожа Чонина такая чистая и тонкая, что кажется светящейся изнутри. И глаза… о, эти бесконечно-тёмные глаза, как у феи! А ещё припухшие губы… о которых Сынмин запрещает себе думать, прекрасно зная, что вчерашнее помутнение больше не повторится. И вряд ли Чонин хоть что-то помнит.       — У меня есть таблетки от похмелья. А минералку ты уже и сам нашёл. Завтракать будешь?       — Не, — Чонин мотает головой.       — Будешь, — Сынмин непреклонен. — Надо.       Шлёпает к холодильнику, отыскивает там несколько яиц, помидоры и бекон.       — А таблетку? — канючит Чонин.       — Позади тебя на полке, большие жёлтые, — не оборачиваясь, распоряжается Сынмин. — Брось парочку в воду.       — Гадость, — комментирует Чонин, отхлебнув пузырящуюся жижу.       — Гадость ты вчера пил и нюхал, — беззлобно ворчит Сынмин.       Он всё же рассматривает руки Чонина. На счастье, на сгибах локтей — ничего, кроме родинок тут и там.       — Бе-бе-бе, — передразнивает Чонин и вновь сёрбает из стакана.       — Вот, — Сынмин ставит перед ним тарелку.       — Не хочу я некрасивую яичницу, — капризничает Чонин. — Все желтки расплылись.       — На вкус это никак не повлияло, — возражает Сынмин и стягивает у Чонина с тарелки кусочек бекона. — Ешь, я искупаюсь и отвезу тебя домой. В хлебнице есть круассаны, если хочешь. Кофе сварить?       — Я сам две кнопки нажму, — насупливается Чонин.       Сынмин вовсе в этом не уверен, но лишь пожимает плечами. Купаясь, улыбается так широко, что вода заливается в рот. И ему страшно не хочется Чонина никуда везти. Хочется, чтобы он сидел на кухне вот так же, поджав под себя одну ногу и ковыряя «некрасивую» яичницу каждое утро. Неделю, месяц, год…       Но неожиданно застаёт Чонина на кухне едва не плачущим. Губы его подрагивают, в уголках глаз собираются слёзы. Сердце Сынмина падает — ну вот и всё, вот Чонин и узнал. Но тот неожиданно произносит, не поднимая на Сынмина взгляд:       — Знаешь, я поймал себя на мысли… совершенно дурацкой.       Замолкнув, Чонин шмыгает носом. Сынмин подходит ближе и осторожно касается кончиками пальцев его плеча:       — Если тяжело, не говори.       — Вот опять ты… так делаешь, — Чонин едва не всхлипывает. — Опять ты… такой.       Сынмину хочется переспросить, но он молчит. И Чонин всё же вымучивает из себя:       — Я подумал, что вот бы мне такого парня, как ты.       Сынмин втягивает воздух. Ему хочется истерично рассмеяться. Или, наоборот, ругаться и бить посуду. Хоть что-нибудь сделать, но он остаётся нем и неподвижен. А Чонин договаривает:       — И я понял, что «парень, как ты», это и есть ты. Я придурок. И теперь уже ничего нельзя с этим поделать.       — С чем? — Сынмин присаживается рядом с Чонином, заглядывает тому в глаза.       — Со всем, — Чонин неопределённо поводит рукой. — Особенно с тем, почему мы не общались так долго. Я бы хотел извиниться. Соврать тебе, что меня подговорили. Но… это была моя идея, тебя так разыграть. И я не думал, что ты… Чёрт, да я сплю с кем попало! И Хваном, и с Чаном… бля.       Чонин запрокидывает голову, пытаясь сдержать истеричные слёзы. Но Сынмин вместо того, чтобы злиться, чувствует только одно — он не хочет, чтобы Чонин плакал. Никогда. И особенно — из-за него.       Ласково стиснув его ладонь своими, мягко утешает:       — Я не злился на тебя, Йени. Я просто… устал. Не хотел быть посмешищем. Курочка-наседка, да?       Чонин дёргается, глухо всхлипнув.       — Да ну что ж, — Сынмин самому себе удивляется, как получается находить слова. — Это правда. Я по-другому не умею, хоть и знаю, что тебе такое нахрен не нужно. Но и знаю ещё кое-что.       Заинтриговав, Сынмин ждёт, пока Чонин на него посмотрит. Осторожно убирает влажную прядь с его лба и сообщает:       — Тогда я слышал смех, Йени. Смех всей компашки… но не твой.       Чонин закусывает губу, пытаясь спрятать взгляд. Но, вдохнув, вновь смотрит Сынмину в глаза, и голос почти не дрожит.       — Пошутив, я понял, что это… могло бы быть правдой. И испугался… себя.       — Так что ты сказал тогда, Йени? — Сынмин безжалостен.       Чонин быстро дышит, будто сейчас сорвётся и убежит. Сынмин уверен, что так и будет. Хотя бы закроет ладонями лицо. Он всегда так делает — убегает в последний момент. Пасует. Ничего и никогда не может решить за себя окончательно. И поэтому Сынмину так хочется его всегда защищать. Просто быть рядом, не решать за него, а не торопить Чонина, пока он сам не сделает выбор.       — Я люблю тебя.       Чонин смотрит Сынмину прямо в глаза. Не убежав, не спрятавшись. Приняв реальность и честно отвечая за свой поступок. Невозможно-прекрасный в своей решительности. Наконец-то упрямый в правде.       — И я тебя люблю. Вот что я тогда сказал в ответ.       — Всё это время, — шепчет Чонин, облизнув губы, — и раньше… всегда.       — Это правда. Скучная и не капли не смешная, — горько усмехается Сынмин.       — А ты, блядь, невозможный!       Выругавшись, Чонин подаётся Сынмину навстречу, едва не опрокинув стул. И вновь целует. Только теперь — будто спрашивая разрешения, робко касаясь губами. Но Сынмину же плевать на всё — он стискивает Чонина в объятьях и перехватывает инициативу. И поцелуй переходит в череду других, страстных, глубоких, душащих и головокружительных. И вот уже рука Сынмина шаловливо стягивает с Чонина полотенце и проскальзывает ногтями по привставшему члену.       — Ты что… боже… — сбивчиво шепчет Чонин.       Словно испуганно хватает Сынмина за запястье, пытается отстранить.       — Не бойся, — почти мурлычет тот в ответ. — Я хочу тебя. Но если не хочешь, мы не будем…       — Я… — Чонин судорожно облизывает губы. — Я хочу, но я никогда… мне страшно, я не…       — Успокойся, — Сынмин нежно целует Чонина в скулу, помня о том, какие следы оставлял на ней Хван. — Я всего лишь поласкаю тебя, можно?       — Нет, то есть д-да, но…       — Чш-ш, тихо, малыш, тихо, — замурлыкивает его Сынмин. — Тебе ничего не нужно делать, расслабься.       Быстро облизнув пальцы, сдвигает кожу на члене Чонина, осторожно и нежно, вверх, вниз…       — Не сжимай бёдра, — Сынмин едва слышно шепчет. — Доверься мне.       Чонин сбивчиво дышит, но слушается, разводя ноги. Сынмин заласкивает его член кончиками пальцев по всей длине, любуясь оттенками кожи, от почти белоснежного до бесстыдно-розового, пока Чонин хрипло не просит:       — Не смотри… туда. Пожалуйста.       Тепло усмехнувшись его смущению, Сынмин слушается, и смотрит уже на губы Чонина. На лицо. На шею, с судорожно бьющейся жилкой. Смотрит и наглядеться не может на то, как Чонин чутко и естественно реагирует на каждое прикосновение, каждое движение — то вздрагивая, то втягивая воздух, то словно пытаясь сбежать — но некуда, он вжат в угол кухни.       — Можешь стонать, если хочешь, — шепчет Сынмин, наклонившись к Чонину.       И едва не жалеет об этом — Чонин стонет так глубоко и хрипло, так бесстыдно и громко, что у Сынмина будто электрический ток по позвоночнику вниз пробегает, и его самого захлёстывает бешеное желание. Больше всего он сейчас хочет развернуть Чонина лицом к стене, нагнуть на столе и трахнуть. Грубо, быстро, жадно и нетерпеливо, но… лишь сжимает пальцы сильнее. И это Чонину нравится — он стонет ещё развратнее и нетерпеливее. Вот как, значит? Любит погрубее…       Сынмин теперь особо и не сдерживается, надрачивая Чонину жёстко, быстро, не сбиваясь с темпа, уже не играясь и не ласкаясь. Каждый его стон — заглушая жадным поцелуем, желая только одного — чтобы он кончил, чтобы скулил и умолял… но Чонин почти кричит. Несдержанно, перебивая поцелуй. И кусается, извиваясь. И вцепляется Сынмину в плечи, и…       — Люблю, — Чонин облизывает зацелованные губы, едва вдыхая.       — Люблю, — повторяет за ним Сынмин, снова целуя.       И снова пропуская момент того, как пальцы Чонина завладевают уже его членом. Нарушив запрет, смотрит вниз. Пальцы у Чонина — длиннющие и изящные, и видеть их на собственном члене это так…       — Бля-я, — выстанывает Сынмин. — Что ты творишь…       — Я? — невинно отзывается Чонин. — Ничегошеньки.       Наклоняется и зацеловывает член Сынмина, не переставая ласкать его пальцами. Сынмин поздновато осознаёт, что перевозбуждён, и не успевает…       — Ах-хах, — отстранившись, Чонин поглаживает перепачканные спермой губы. — Ты на вкус как фрукты.       — Вот что значит не курить и по вене не долбить, — Сынмин пытается отвести взгляд, стыдясь своей несдержанности.       И Чонин смеётся. Перемазанный в их сперме от носа до середины бёдер. Совершенно расслабленный и счастливый. Сынмин смеётся вместе с ним, но первый находит в себе силы предложить:       — Искупаемся?       — Оу, да, — соглашается Чонин.       И обрекает себя на брызги и бесконечные хватания за задницу. Сынмин вновь загоняет Чонина в угол, на этот раз в душевой, и бесстыдно лапает. Целует. В губы, в щёки, в шею — куда достаёт, Чонин беспрестанно уворачивается и смеётся. Но стоит его на мгновение отпустить — и прижимается уже сам, выпрашивая поцелуи. И хватая Сынмина за задницу в ответ, ничуть не слабее — но это больше игра, чем приставания.       Сынмин затягивает едва обтеревшегося Чонина в спальню, на кровать, падает рядом с ним на спину и сплетает их пальцы. Рука в руке. Просто молча и глупо-счастливо таращась в потолок. Когда поворачивается к Чонину, видит, что тот уже давно на него смотрит.       — Что? — глупо спрашивает Сынмин.       — Ты такой красивый, — неожиданно выдаёт Чонин. — Я думал, что никого красивее Хёнджина не бывает, но, когда ты улыбаешься… чёрт. Мы же с ним…       Реальность вновь жёстко напоминает о себе. Холодная кожа. Безвольная поза. И Сынмин понимает, что не вправе держать в себе эту тайну. Да и права не имел быть таким счастливым, когда…       — Хёнджин, он…       Раздаётся трель дверного звонка. Потом быстрый стук и снова звонок.       — Я открою, — произносит Сынмин само собой разумеющуюся истину.       Накидывает халат, затягивает пояс.       — О, у тебя был халат, а я… — болтает милые глупости Чонин.       Но уже не до этого, Сынмин знает, кто пришёл, ещё до бескомпромиссно-резкого:       — Откройте, полиция!       И хрупкий мирок рушится. Хотя Чонин не плачет. Он вообще ничего не говорит, оглушённый новостями. Лишь стискивает запястье Сынмина сильнее и сильнее. И Сынмин бы рад помочь, но нечем. Но как же неудобно от того, что к ним пришли именно Чанбин и Джисон!       — Мы типа друзья и всё такое, — подытоживает Чанбин, — Но ты, Чонин, поедешь с нами.       Джисон в это время убедительно играет роль компетентного полицейского, поглядывая по сторонам. Сынмин не сомневается, что разбросанную тут и там одежду, смятую кровать и… запахи можно трактовать однозначно. Но его это ничуть не беспокоит.       — Я тоже поеду, — вызывается.       — Ты? Без надобности.       — Он тоже там был, — вклинивается в разговор Джисон. — Тоже надо.       — Да господи блядь боже, — ругается Чанбин, потирая виски. — Хёнджин сам себе дрянь по вене гонял, а тебе убийство из ревности мерещится? Мы же пальцы со шприца уже откатали, Чонину две бумажки подписать и всё!       — Ну пусть Сынмин подпишет третью, — упорствует Джисон. — Нас и так начальство вздёрнет, если узнает, что мы ту хату и сторожили!       — Нормально делай — нормально будет, — неохотно соглашается Чанбин. — Ладно, оба поедете, только, бля, про нас ни слова под протокол, поняли?       Сынмина безудержно и некстати пробивает на нервный смех, но он только покашливает. Всем своя шкура дороже, да и менты сейчас, охранники по выходным правы — Хван сам себя загнал в ловушку с закономерным исходом.       — Мы оденемся, хорошо? — просит Сынмин.       — Да куда вы денетесь, когда оденетесь, — как всегда, несмешно балагурит Чанбин. — Не копайтесь, внизу в машине ждём.       Закрыв за ними дверь, Сынмин тут же порывисто обнимет Чонина, гладит по волосам, шепчет:       — Ничего, ничего, не бойся, я буду рядом.       — Я и не боюсь, — Чонин высвобождается из объятий. — Я справлюсь, Сынмини. Я… всегда знал, что так и будет. Не хотел об этом думать, но знал. Изводил себя, когда… ты знаешь его характер.       Сынмин стискивает кулаки. Конечно знает. И каждый раз хотел это остановить, сломать, изувечить руки, которые причиняли Чонину боль. Разбить губы, которые его оскорбляли… но по какому праву? Чонин сам это выбрал. Быть никогда не ласкаемым? Не любимым на самом деле? Ради… внимания? Чтобы быть частью компании? Вот и сейчас он как крохотная бабочка — того и гляди выпорхнет из пальцев к новому пламени.       — Мы, — Сынмин находит ладонь Чонина и стискивает. — Мы справимся. Оденешь что-нибудь из моего? Твоё я не стирал.       — Щас бы такие шмотки в стиралку кидать, — ворчит Чонин. — Пофиг, что найду.       Обманывает, копается в шкафу так долго, что за окном им уже сигналят. Но и выглядит потом потрясающе — хотя на нём и картофельный мешок будет брендово смотреться, а тут всё-таки приличная рубашка и не самые затрапезные джинсы.       — Модники хуевы, — цедит сквозь зубы Чанбин, но не зло. — Пристёгивайтесь. Тебя, Джисон, тоже касается.       Они всю дорогу шутливо переругиваются, а Сынмин смотрит только на Чонина. Но тот не смотрит в ответ, задумчиво глядя в окно.       — Так, эти с нами, — Чанбин ведёт их через проходную за собой. — Сейчас мы пойдём…       — Нахуй вы пойдёте, долбоёбы!       Голос Минхо на весь коридор ни с чем не спутаешь. Судмедэксперт возвышается угрожающе, не сняв фартук и перчатки, уперев руки в бока. Чанбин тут же выставляет вперёд Джисона, защищаясь от злющего Минхо. Это ночью все они вместе тусуются, бухают и трахаются, а днём…       — Какие вы, нахуй, менты, если живого от жмура отличить не можете! Вам, чертям задроченным, охуеть повезло, что его в холодос не кинули, так на столе у меня и выспался!       Тут только Сынмин обращает внимание на то, что у стены в коридоре на колченогом стуле примостился никто иной, как Хёнджин. Замогильно бледный и лохматый, но живой. Мутным взглядом шарящий по стенам и судорожно кутающийся в куртку, судя по всему, с плеча самого судмедэксперта.       — Так его же скорая привезла, — робко блеет Джисон.       — И они у меня пиздов получат по компетенции их, — беленится Минхо. — Как только они соизволят приехать и забрать этого вот Иисуса недолеченного, по моргу аки посуху гуляющего, хоть в больницу, хоть в рехаб. Это ж, бля, надо криз от смерти не отличить! За них нейросеть экзамены сдавала?!       — О, это надолго, — со знанием дела тихо сообщает Сынмину Чонин.       — Так ты поедешь в больницу с ним? — Сынмину не хочется знать ответ, но он всё равно задает вопрос.       — Конечно, — кивает Чонин. — Мы поедем. Вместе.