обладание

Иначе говоря, этот мир есть не что иное,

как гнетущее псевдо-наслаждение.

Личное знакомство скомканно происходит, банально как-то — в курилке на очередной конференции. И не важно уже, случайно или нет. Малек не фаталистичен, но появление в его жизни Одри ставит крючок на линии судьбы и забавные чёрточки в виде улыбки сверху. Тогда, привалившись к стене и задрав голову, Одри портит свой идеальный французский пучок и слюнявит сигарету, заговорнически рассказывает сплетни про их коллегу, мол, специалист из него никудышний, знаете ли, мистер Синнер. Мистер Синнер одобрительно кивает, тоже что-то говорит «по секрету», и Одри довольно расплывается в игривой улыбке, а после просит сигарету, на которой маркером пишет свой номер. Так и сталкиваются, сплетаются телами-змеями. Явление Одри — всецелый экстаз, кипятком расплывается по груди и вызывает лёгкое жжение и дискомфорт от предвкушения. Из неё бы вышла отличная клиентка — много сеансов да зелёных чистыми — Малек видит надлом не сразу, но вскоре убеждается, что он есть, и он сигналит «спаси» морзянкой. Одри рыщет-ищет по свету в поисках смыслов и причин и, блуждая, каждый раз умирает. По-разному, всегда безуспешно. Из неё лепится неудавшийся сердцеведец, почти чистый, недоделанно-переделанный, но она продолжает пытаться — не вышло, бывает, выйдет что-нибудь другое. Лавируя между темами упоминает: легла под поезд, выжила — здорово, скажи, успешная проверка, не выжила бы — ну, не выжила, не прокатило. Смеётся, быстро переводя тему. Истории, как по щелчку, сменяют одна другую, Одри активно жестикулирует, и Малек любуется движениями её рук, сравнивая их с марионетками в теневом театре. От вопросов о Боге отмахивается: «искала, мистер Синнер, искала, да нет нынче Бога, того, что сверху сидит, ногу на ногу закинув, нет, и всё тут!». В этом безупречно поставленном смехе чувствуется пылающая трагичность, наполненная абсолютной, бесстыдной искренностью, которую ничем не выжжешь. Одри покалечена вдоль и поперёк, и Малек искушён дьявольски, залезть бы в голову и плавать меж извилин, впиться мёртвой хваткой и высасывать всё повреждённое, но не до конца — всегда оставлять мелочёвку и позволять ей вновь разрастаться и изнывать. Одри ведь нужно это самой, пусть Малек пока и не разобрался зачем конкретно. Время есть, и это не будет осквернением. Мистер Синнер — санитар её рассудка. Всё подлатает, не сопротивляйся, дорогая, без приятного не останешься и Бога найдёшь наконец, своего личного. Но Одри, разгорячённая откровениями, смотрит хитро, берёт его ладони в свои, и облики марионеток сходят на нет. Я поступлю, как ты скажешь, правда, только сделай меня живой, мне осточертело молиться так, будто я действительно этого хочу. Потому что я не знаю, и это самое страшное, то, что я никогда не произнесу вслух. Я потратила столько времени на загадки, но теперь ума не приложу, жечь ли мне все церкви или лишь уволиться, уехать. Когда-то я так желала умереть, смотри — сижу перед тобой. Знаешь, я бы вышла замуж за целую охапку пуль, если бы это означало, что я буду в безопасности, что я буду хоть что-то значить. Пожалуйста, придумай мне новый вид отчаяния, ведь моё — уже не оригинально и заезженно, и расскажи мне всё о моих грехах. Поделись своими тоже. Давай совершим новые? Мы всё равно останемся невидимыми, самыми блёклыми, порочными до каждого атома и лишёнными божественного света. С таким же успехом мы можем просто раздеться. И в Малеке пускает корни отвращение, путается с влечением, и он отводит взгляд, чтобы Одри никогда не узнала, что она уже делает живым его.

***

Одри заваливается к нему с зубной щёткой и косметичкой в сумке. Стирает виртуозно выполненную маску вместе с тональником — выходит из ванной обнажённая, оставив клочки волос в сливе и запачканное кровью зеркало. Результат виден на лице в виде отодранной ногтями кожи. На колени залазит, обхватывает его ноги своими, ластится, а в глазах читается немое «нравлюсь?». Оттягивает мочку уха, сжимая между большим и указательным, и одёргивает, слегка ущипнув. Малек замечает, как сильно у неё трясутся руки, в них — бутылка вина, принесла с кухни, и теперь трётся ближе, поит его с горла и тяжело дышит, когда капли стекают по подбородку на уже успевшую помяться белую рубашку. Ему так хочется всучить Одри пластинку рисполепта и усадить в кресло напротив, но эта сломленность останавливает. Возбуждает. Нравишься, контроль теряю из-за тебя и твоих девиаций, детка, и сам тянется к талии. Он закрывает глаза, в исступлении сжимает сильнее, представляя, что это её шея. Скинуть бы на пол сейчас, а? Бутылка превратится в осколки, вино разольётся кровавой лужей по ламинату, и она посмотрит сдавленно, губы надует да сведёт брови, по-собачьи очаровательно. Сравнению усмехается, и за волосы притягивает Одри к себе поближе, сталкивая губы в поцелуе. Проникает в рот языком, довольно прислушиваясь: биение в её груди заходится в каком-то затравленном темпе — бездомная дворняжка поджала хвост и протяжно заскулила: не рыдай мне, девочка, нечего тут ловить, в этой несправедливой экзистенции. В конце концов, мир обязательно разобьёт тебе сердце — ещё совсем-совсем чуть-чуть и оно перестанет качать кровь, хочешь? В Малеке теплится порывистое разрушение, и он аккуратно отстраняется. Одри прижимается к нему всем телом и замирает, подрагивая от желания. Ухо к уху, щека к щеке, нос к носу — оба заменяют воздух запахом тел, гляди и вгрызутся, чтобы не просто, чтобы обрести значение, какую-никакую ценность. Это так… так обманчиво. Она содрала с кожей всё напускное, и теперь Малек видит, что за желанием всё это время скрывалась тоска и необходимость обезоруживающе обладать. Поиски наслаждений привели её сюда, к нему, но всё пошло не по плану и смешалось с любовью, предзнаменовало ужас, который всегда следует после. Как хотел подчинить её он, так и она хотела подчинить его, привязать к себе и управлять как умеет. Малек сбил с пути терзаемую любовью Одри и полюбил сам — две жалкости наткнулись друг на друга без возможности ускользнуть и избежать невозможного абсолюта. Это не похоть и не чёртово влечение, а любовь ведь… она неестественна, опасна. Она разрушит их, границы личностей, что они оба так долго строили. Теперь и смотреть в глаза жутко, в них — ужас любить и быть любимым, по-настоящему удовлетворённым, потому что после такого не следует ничего, кроме последующих потерь самих себя. Бесконечная пустота и конечное разочарование. Одри касается его губ слишком, на его вкус, целомудренно. Былую страсть сменяет незнакомая деликатность и нежность, и Малек подумал бы, что это значит, если бы не подступающий к горлу жар и мучительный свист в ушах. Невыносимый зуд пронзает виски, хаотично пульсируя в такт с колебаниями нервных окончаний, а маячащая на фоне Одри заметно тускнеет, становится призрачной. Он давит из себя глухой скрежет, мямлит, как мальчишка, желваки по скулам бегают: «Что было в вине, милая?». Звуки искажаются, сливаются в нечто единое, больше похожее на тревожное жужжание. Слышит сбитое: «спасибоспасибоспасибо» — за беспощадное, как оказалось, доверие, и «простипростипрости» — видимо, за сам факт отравления; «делаюэтоведьлюблютебя» доходит с заминкой, кивок сойдёт за ответ? Малек словно пробирается через густую тьму, любое движение отзывается тяжестью, в груди застывают удары, лёгкие с каждым вдохом теряют свою упругость и, отчуждаясь, он осознаёт, как мало ещё подчиняется его воле и как трудно ему дышать. Когда Одри кладёт его голову себе на колени и крепко-накрепко держит, впиваясь ногтями в волосы, Малек давится и пытается ухмыльнуться, увы, получается скверно. Он окончательно отдаётся во власть её рук, поражённый. «Ну, не прокатило» — твои слова, да? Глупо, может, вышло, но так болезненно хорошо — по телу развергается непередаваемая радость и ощущение роковой правильности. Вот оно, верное решение, и гордость, кажется, последнее, что он почувствует. Одри, всё таки, самая отважная девочка.