Похищенный огонь

      В детстве им рассказывали, что в этих краях жила ещё одна община. Совсем недалеко. Огни их костров можно было увидеть прямо отсюда, если бесснежной ночью долго вглядываться в ту точку, куда обычно заходило солнце. Говорили, там жил самый умелый охотник из всех, кто когда-либо рождался. В награду за мастерство боги показали ему дорогу к божественному древу. Если поставить вокруг него силки — на следующий день обязательно найдёшь в них добычу. Сделаешь из его древесины лук и всегда попадёшь в цель. Кайяк из него никогда не потонет, а поленья не потухнут. Его плоды вылечат от всех болезней. Но умелый охотник посчитал, что он единственный был достоин дара богов, ведь он был лучшим. Он не сказал о божественном древе никому из общины и ни с кем не делился его благами. Его сердце поглотила жадность, и оно стало чёрным, как уголь. Благосклонность богов сменилась осуждением, и наступила самая страшная зима, которую видел свет. Люди замерзали насмерть в своих домах и не могли выйти, чтобы охотиться или рыбачить. Община умирала, но и это не трогало чёрное сердце охотника. Чтобы согреться, он поджёг божественное древо, а образовавшийся огонь был настолько яростным, что поглотил и самого охотника. Вместо того чтобы согреться, он сгорел заживо. Так боги наказывают за алчность и эгоизм. Эту историю знал каждый.       В семье Рицу тоже был подарок богов, спрятанный ото всех остальных. Но родители не были жадными. Они просто любили его и боялись того, как именно могли бы распорядиться старейшины его благами. Рицу понимал. Он тоже любил его.       Родной край летом был строг и скуп на тепло и ласку солнца. Зимой — смертельно жесток. Только выручка и взаимопомощь помогали общине выживать в таких суровых условиях. Все семьи были тесно связаны и всегда делились друг с другом уловом, добычей, инструментами и одеждой. Это был естественный порядок жизни — никак иначе и быть не могло — поэтому родители часто напоминали Рицу, заглядывая ему в глаза, что брата это не касается. Делиться братом было нельзя. Его секрет нужно было оберегать. Не из злого умысла, но чтобы защитить его. Потом брат вырастет и сам сможет решить свою судьбу, а пока их задача — уберечь его от опасностей, пока он так молод.       Самое раннее воспоминание Рицу — жаркие объятия брата, прогоняющие из покрасневших замёрзших рук Рицу жгучий холод. Руки брата означали дом — тёплый, даже горячий и ласковый. Рицу привык засыпать, окружённый руками, поглотившими солнце.       Чтобы держать брата ближе к дому, родители пустили по общине слух, что при рождении он упал головой в снег. Предположить обратное было бы сложно: брат мало говорил и имел привычку смотреть на людей странно-томным немигающим взглядом. А ещё он то и дело пытался на морозе распоясать шубу или снять рукавицы. Поэтому никому не казалось удивительным, что беднягу старались никуда не отпускать и держать всегда в поле зрения. Оставишь такого без присмотра, и он замёрзнет где-нибудь насмерть. Природа не была благосклонна к детям с заледеневшей головой, они редко доживали до взрослого возраста.       Вместо него Рицу приходилось стараться за двоих. Он хорошо впитывал в себя знания, упорно тренировался и быстро соображал. Довольно скоро он стал выделяться среди остальных юношей и быстро снискал всеобщее одобрение. Все говорили, что боги принесли родителям Рицу в знак раскаяния за недуг первого сына. После первой охоты Рицу уже смог бы выбрать себе жену — самую красивую и желанную из всех, Цубоми. Отец обсуждал это с её отцом, хотя Рицу старался всячески оттянуть этот момент.       Но всё резко изменилось. Наступившая зима была особенно суровой: веки и рот начинали слипаться, стоило только сделать шаг из дома. Родителей это особенно беспокоило, и маму часто можно было застать, сжигающей засушенные иголки можжевельника и шепчущей нескончаемые извинения перед богами. Рицу слышал, как они с отцом шептались о том, достаточно ли брат взрослый, чтобы его можно было представить всей общине. Охоты затягивались надолго, и порой казалось, что на этот раз ни зима, ни долгая ночь, всегда идущая с ней под руку, больше никогда не уйдут. Рицу обогревался в объятиях брата, пока жар его тела изгонял из головы все мысли, погружая её в блаженные сны.       На самом исходе зимы, в её последние суровые дни, отец не вернулся с охоты. Конечно, он был не единственным. Для общины эта зима обошлась особенно дорого, и мама ещё долго плакала, сжигая сухоцветы, даже после того, как умерших отправили в последний путь.       В конце весны прошла первая охота Рицу, быстрая и успешная, и тогда же он стал главой семьи. Уважение к Рицу окончательно закрепилось в общине, и, возможно, это, как и ушедшая зима, толкнуло мать к тому, чтобы она решила, что прятать брата больше нельзя. Конечно, Рицу был не согласен. Она предполагала, что к брату будут относиться с уважением, и он станет важным полноценным членом общины. Возможно, ему бы тоже позволили взять себе жену и сопровождать охотников, чтобы никто больше не пропадал в ледяных пустынях. Может быть, ему выделили бы почётное центральное место в поселении и приносили бы ему дары в обмен на его помощь. Они могли увидеть в нём божественного посланника, считала мать.       Они могли увидеть в нём трофей, считал Рицу. Они могли бы вырезать его сердце и съесть, чтобы получить частичку его силы, как Рицу с другим юношей перед охотой съели сердце белого медведя. Они могли запереть его в клетке, как зверя, и использовать против его воли. Они могли бы специально отправлять к нему женщин, чтобы получить таких же детей, чтобы кусочек божественности расползся по общине через поколения, словно пожар. Так, словно брат не был особенным.       Так что Рицу отказал. Он велел матери молчать и больше никогда не упоминать эту идею вновь. Теперь за защиту семьи отвечал Рицу, и рисковать он был не намерен. Тем вечером мать снова жгла сухоцветы, что-то бормоча себе под нос про их вину и сердце Рицу. Рицу не слушал. Он, погрузившись в привычные объятия, засыпал с улыбкой на лице.       Рицу спал в обнимку с братом всегда, сколько себя помнил. Его тело было подобно камню, нагретому в костре и положенному в постель для сохранения тепла, но в отличие от него, никогда не остывало. Иногда его кожа казалась такой горячей, что могла обжечь, но Рицу любил этот жар. Он ещё ни разу его не ранил, лишь согревал.       Всякий раз, когда Рицу возвращался с улицы с обледенелыми ресницами и окоченевшими конечностями, он на ходу скидывал с себя шубу, чтобы как можно скорее прыгнуть в руки брату. Брат согревал быстрее костра, а обнимал нежнее матери. Мокрая обледеневшая одежда, которой касался брат, таяла и высыхала на глазах. Поленья могли загораться прямо в его руках, а сам он не боялся ни огня, ни зимнего холода. В мире, скованном льдом и снегом чуть ли не круглый год, он был огнём, пойманным в человеческое тело.       Но его тепло было не только физическим. Он был добрым, понимающим и ласковым, и Рицу тянулся к нему за всем, что он мог ему дать. А брат отдавал всё, что у него было, только Рицу. В ночи, разомлевший от жары, Рицу шептал брату, что в жёны бы он себе выбрал только его. Пришлось подождать некоторое время, прежде чем брат, вместо того, чтобы расхваливать прекрасную Цубоми, которая всегда улыбалась ему из жалости, наконец поцеловал Рицу в лоб и согласился, что когда они вырастут, он мог бы стать для Рицу женой, если Рицу так сильно хочет.       Теперь Рицу вырос. Ему рассказывали, что внутри женщины всегда тепло и приятно, но внутри брата было пульсирующе горячо, а его поцелуи обжигали язык. Но Рицу это нравилось. Он бы не отказался от этого, даже если бы брат мог сварить член Рицу внутри себя, как в кипятке. Это была жизнь, о которой Рицу смутно мечтал, но которую не ожидал получить, да ещё и так быстро, и она полностью вскружила Рицу голову. Приветливые соседи, которые уважали и восхищались им, богатые уловы, удачная охота и податливый брат, всегда ожидавший дома.       — Эй, Рицу, — тихо сказал брат, когда Рицу, кончив, стал погружаться в дрёму.       — М?       — Помнишь, ты рассказывал о том поле, где много цветов, за озером?       — М-м. Да.       — Они уже распустились?       — Кажется, да, — ответил Рицу, зевнув, и приоткрыл глаза, чтобы сонно посмотреть на брата. — Хочешь, нарву тебе немного?       — Это не обязательно. Ты говорил, как только мы вырастем, ты отведёшь меня туда сам.       — Не думаю, что это хорошая идея. Ты же знаешь, тебе лучше оставаться дома. Я принесу тебе букет завтра вечером, хорошо?       — Ладно, — ответил брат после небольшой паузы, и Рицу, закрыв глаза, тут же уснул.       Летом наслаждались на контрасте с зимой, но в этом году и оно не было таким же мягким. Снег местами продолжал лежать посреди зеленеющей травы и был похож на льдины в зелёном море. Возвращение солнца радовало, но Рицу не был привязан к нему так сильно, как остальные, ведь у него было своё собственное. Зато брату нравилось, когда небо становилось ярко-синим, и, набирая ему цветы, Рицу старался выбирать побольше незабудок. Брат благодарил его с кроткой улыбкой и долго смотрел на них, перебирая в руках. В такие моменты, как и когда брат сидел у дома снаружи и смотрел вдаль, он казался особенно отрешённым и задумчивым. Но Рицу привык к этому, ведь брат был таким всегда. Порой казалось, что под обманчиво тихой гладью его вод скрывалось бурное океанское течение.       Иногда он спрашивал Рицу, возьмёт ли тот его когда-нибудь на охоту или рыбалку. Или отпустит ли хотя бы собрать немного ягод с матерью, но Рицу не нравились эти идеи. Ему было намного спокойнее, когда брат находился под защитой дома. Брат не перечил. Мать молчала, глядя запавшими глазами в пламя костра.       Довольно скоро куски снега расползлись по земле, снова сливаясь в единое плотное полотно, и сдержанное лето перешло в бескомпромиссную осень. И не одна она стала дурным предзнаменованием: очень скоро неподалёку от их поселения она поймала в ловушку льдов огромную лодку, больше похожую на гигантского рогатого кита, всплывшего на поверхность.       Давно, когда Рицу был ещё ребёнком, он уже видел такую лодку. Тогда с неё спустились чужаки, и Рицу сразу их невзлюбил. Они выглядели странно, с разноцветными светлыми волосами и длинными носами, говорили на непонятном языке, а ещё были невероятно опасны. Их оружие было шумным, но убивало невероятно быстро. Тогда они ушли достаточно скоро, но старейшины рассказывали, что они появлялись и раньше, и порой застревали на своих гигантских лодках во льдах вплоть до поздней весны.       Община сразу всполошилась. В прошлый раз встреча была мирной, но кое-кто из старейшин застал встречу, произошедшую ещё до рождения отца Рицу, когда чужаки убили многих мужчин, а молодых девушек забрали с собой, и больше они не возвращались. Очень скоро с лодки спустилась группа людей и направилась в сторону их поселения, и каждый с опасением и настороженным предвкушением ожидал встречи с незнакомцами.       Как Рицу и запомнил, чужаки сильно отличались внешне, как лицом и волосами, так и одеждой. Речь у них была отрывистой и непонятной, и по какой-то причине преимущественно при первой встрече разговаривал только один из них. Он стоял впереди, в то время, как остальные мужчины держались позади него и молчали. Ни женщин, ни детей с ними не было. Брови у него были густые и цвета, похожего на пламя. Рицу подумалось, что такой цвет скорее подошёл бы брату, но тогда он бы явно отличался от остальных, и сохранить его секрет было бы непросто.       Им так и не удалось понять друг друга, но враждебными чужаки не выглядели. Часть из них осталась ставить на краю поселения свои ветхие жилища странной конструкции, сооружённые из особенно плотной ткани, а в последствии и шкур, а краснобровый человек ушёл. Вместо него остался ещё один мужчина, похожий на него, но заметно моложе. Оказалось, что и остальные чужаки способны разговаривать, и, судя по всему, у них в общине были совсем другие правила. Они были странными, а Рицу не хотел в них вдаваться. Добычи стало меньше, и больше некогда было прохлаждаться и терять время, разглядывая диковинных пришельцев.       Первый конфликт произошёл быстро — оружие чужаков было не только быстрым и смертоносным, но и невероятно громким, и мгновенно распугивало всех животных вокруг. С такими охотниками поблизости они все могли умереть с голоду ещё до середины зимы, а объясняться с чужаками было практически невозможно. Рицу долго орал на нового краснобрового парня, который всегда выступал вперёд, как и предыдущий, пока они не смогли жестами и взмахами рук в какой-то степени понять друг друга. Ради сохранения мира пришлось согласиться на обмен. Свежее мясо на еду, закрытую в прочных панцирях, которую нужно было греть на костре, горькую воду, обжигающую рот, но словно вводящую во всё более глубокий транс, чем больше её пьёшь, и какую-то мелочь вроде верёвок или невероятно холодных и тяжёлых, но крайне острых лезвий. Трогать их голыми руками было опасно, но в тепле дома они становились полезны.       Этот же парень периодически порывался посоревноваться с Рицу в стрельбе из лука, держа его при этом совершенно неправильно. Но в основном чужаки без своих грохочущих орудий оказались невероятно плохи в охоте, и обмен продолжался. Часть из них, невзирая на общее непонимание друг друга, пыталась о чём-то заговорить с девушками и показывали им всякие блестящие вещи, казалось бы, совершенно бесполезные. Женщинам велено было с чужаками не говорить и заниматься своими делами, да и на что они хотели обменять свои вещички тоже было неясно. Хотя многие юноши, только готовящиеся взять себе жену, были сильно обеспокоены таким вниманием к девушкам, особенно к Цубоми, отец которой всё ещё ждал, что Рицу выполнит договорённость с его отцом. Особенно всех беспокоил парень, который по слухам казался девушкам особенно привлекательным и необычным. Они боялись ослушаться отцов или мужей и не говорили с ним, но то и дело разглядывали его исподлобья. Рицу видел его. Из-под шапки на лоб ему падали уж слишком светлые, похожие на жухлую траву волосы, и вместе с тёмными синеватыми глазами он напоминал Рицу бледную селёдку.       В основном чужаки ещё пытались наладить хоть какой-то контакт со старейшинами, которые всегда оставались в поселении, и пару раз Рицу слышал, как кто-то пытался заговорить с братом. Но и так немногословный брат просто молчал, как рыба, и смотрел на них в своей обычной манере, которая очень нервировала людей, поэтому Рицу обычно не волновался.       Продлилось это недолго. Вернувшись однажды вечером в дом, он обнаружил брата, вертевшего в руках тонкий кружок металла. Он ярко поблёскивал в свете огня, и глаза брата ловили и дублировали эти блики.       — На что ты обменял это?       — Ни на что.       — Кто-то дал тебе это просто так? — с сомнением уточнил Рицу, приглядываясь к куску металла поближе.       Кружок выглядел красиво, но бесполезно. Металл оказался достаточно мягким, и, видимо, существовал для того, чтобы на нём можно было выдавливать рисунки. На одной стороне узнавался человеческий профиль, скорее всего женский, а на другой — непонятная фигура, напоминавшая цельную шкуру, украшенная несколькими узорами.       — Да, — ответил брат, откладывая кружок и раскрывая руки для Рицу.       Рицу тут же нырнул в объятья, но невесть откуда взявшееся дурное предчувствие засело в сердце, как маленькая заноза. Он постарался отмахнуться от него. Чужаки оказались странными, и многие их действия не имели в глазах Рицу никакого смысла. Вещь выглядела бестолковой и не годилась для обмена, вот чужаки и разбрасывались подобными штуками просто так. Всё полезное они держали при себе или выменивали на мясо и шкуры.       — Не снимай рукавицы и не отходи далеко от дома, — напомнил Рицу.       Зима крепчала, но на первое время погода была не слишком плохой. Все старались добыть как можно больше запасов на самое страшное время, когда зима сама попытается сожрать их, сомкнув свои ледяные зубы. Общая настороженность юношей в отношении бледного чужака исчезла, так как по слухам, он перестал ошиваться вокруг занимающихся своими делами женщин.       Рицу быстро узнал, куда именно он пропал, вернувшись с охоты до сумерек. Бледная селёдка ошивался возле его дома, декларируя свою тарабанщину и нелепо размахивая руками перед братом. Заметив приход Рицу, он что-то сказал ему, махнув рукой в манере, в которой чужаки выражали одновременно и приветствие, и прощание.       — Что он хотел от тебя? — спросил Рицу, заведя брата в дом.       — Теру приходит пошутить.       — Пошутить? — недоверчиво переспросил Рицу.       — Я так думаю. Он улыбается и смеётся, когда говорит, так что, скорее всего, он шутит.       — Нелепица, — фыркнул Рицу.       Он скинул с них шубы, и позволил горячему телу обвить себя и прогнать из костей остатки холода. Это всегда невероятно расслабляло, так что Рицу приходилось одёргивать себя от дрёмы и держаться в сознании, чтобы поужинать и насладиться телом брата снова, но в этот раз зацепившаяся за ранее всаженную занозу сомнения мысль не давала ему покоя.       — А как часто он приходит к тебе пошутить?       — В последнее время каждый день.       Лёд вернулся в кости чувством, которое не смогли сразу отогнать руки брата, и которое Рицу до этого ещё не испытывал.       — Ты снимал рукавицы при нём? Или ещё при ком-нибудь?       — Нет. Он не знает, Рицу.       — Зачем бы ему тогда ошиваться около тебя, если он не знает?       — Ему просто скучно. Всё в порядке, Рицу.       Ни его слова, ни случайно пойманный на них беглый взгляд матери Рицу уже не успокоил. Можно было примерно понять, зачем чужаки продолжали попытки наладить общение со старейшинами, зачем хвастались своими диковинками и даже зачем иногда кричали что-то девушкам без мужей, даже не получая ответа. Но что одному из них могло понадобиться от молчаливого брата, просто наблюдавшего за всеми возле своего дома? Брат не был женщиной, и лишь Рицу знал, что он не был и мужчиной. Он был чем-то большим — ценным божественным даром, но только Рицу мог разглядеть в нём ценность, присвоить и придумать способ наконец возлежать с ним. Но для остальных он был мужчиной, пусть неполноценным, но нежеланным. И хотя Рицу это знал, заноза продолжала терзать плоть его сердца. Он с нетерпением ждал весны хотя бы лишь потому, что она отпустит чужаков, и они уйдут прочь.       Но зима тянулась медленно. Становилось всё холоднее, солнце давно ушло, а количество спокойных маловетреных дней сокращалось. Ещё не достигшая пика своей свирепости зима обещала стать страшнее и смертоноснее предыдущей. Над общиной повисло мрачное осознание, что до весны доживет ещё меньше людей, чем обычно. Мать, в присутствии Рицу говорящая лишь с огнём, жгла можжевельник и сухоцветы, которые накапливала летом, ежедневно. Иногда было неясно: молила ли она богов о снисхождении, просто говорила сама с собой или всё же обращалась к Рицу, не отрывая взгляда от костра.       — Боги поймали их, чтобы дать нам шанс. Боги смилостивятся. Ты избавишься от греха, которым мы тебя извратили. Это мы оказались недостойны. Это всё наша вина. Наша, не твоя, — еле улавливал Рицу её слова, но в них уже не было никакого смысла.       Отходить от брата теперь не хотелось ещё больше, но Рицу был лучшим молодым охотником, и он не мог отсиживаться дома. Дела и так на охоте становились совсем плохи, и зачастую Рицу возвращался с пустыми руками, но даже в такие дни он был не рад обнаружить в доме больше еды. Чужацкой, закованной в металл. И всё новые блестящие вещи. Полые круги, которые можно было нацепить на палец, яркие полупрозрачные камни на тонкой металлической верёвке, похожей на узоры из льда, которые можно было надеть на шею. Вещи дома только прибавлялись и никогда не убавлялись, так что бледная селёдка действительно не брал что-то взамен, и это продолжало тревожить Рицу. Это было похоже на какой-то странный чужеземный ритуал, цели которого Рицу понять не мог, но чутьё кричало ему, что эта цель бы ему не понравилась.       Но брат был рад компании бледной селёдки. Он заметно повеселел, и это тоже вызывало в Рицу странные смешанные чувства. Рицу знал, что без него брату было одиноко. Всю его жизнь он мог говорить только с членами семьи, а в поселении было принято пусть не сторониться его, но просто не замечать. Несколько раз Цубоми помахала ему рукой, и брат ещё долго говорил Рицу только о ней. Тогда Рицу тоже испытывал это грязное ядовитое чувство, которое теперь барахталось в животе каждый раз, когда он заставал брата с очередной новой вещицей в руках. Теперь бледная селёдка пытался активно разговаривать с братом и даже учил для этого их слова.       По какой-то причине Рицу начинал ненавидеть этого парня.       — Теру сказал, что в мире еще много земли и воды. Очень много.       — Может, так и есть, — ответил Рицу, и раздражение от упоминания бледной селёдки под их общей шкурой отогнало подкрадывающийся сон.       Мать уже вернулась в дом и лежала в своём углу, делая вид, что спала и не слышала ни их возни, ни тихих вздохов брата, как и всегда.       — И что земля может быть очень разная.       — Кто знает.       — Помнишь, как мы мечтали добраться до той высокой горы и посмотреть, что за ней?       — Помню, — ответил Рицу, целуя брата в голое плечо, довольный переменой темы на них двоих.       — Когда мы пойдём?       — Мы не пойдём, брат. Гора далеко, и нет за ней ничего другого. Не думай об этом. Ты же знаешь, что тебе лучше быть дома.       Брат не ответил, и вскоре Рицу уснул.       Иногда, возвращаясь домой ближе к сумеркам, Рицу заставал бледную селёдку, скачущего перед братом, словно его уронили головой в снег в младенчестве. Заметив Рицу, он бросал свои нелепые ужимки и махал ему рукой в приветствии-прощании, но его тёмно-синие глаза становились холоднее океана. Всё его дружелюбие, щедро распластанное перед братом, перед Рицу скукоживалось и пропадало.       Он упорствовал и тащился до брата даже в самые неприглядные дни, рискуя по дороге отморозить себе пару конечностей, но даже его лютые вьюжные ветра достигшей своего пика зимы, смогли на время запереть в доме. В такие дни выходить на улицу было всё равно, что намеренно искать себе смерть, и какое-то время все сидели по домам, не высовывая и носа. Рицу, получив блаженные дни отдыха, нежился с братом, и только мать ни на день не забывала о своей потребности преклоняться перед огнём в любую свободную минуту.       Но долго это продолжаться не могло. Погода стала не сильно приветливее, и даже Рицу порой было тяжело просто идти, когда шквальный ветер закидывал снег в лицо и толкал назад, а разглядеть что-то дальше протянутой руки, было невероятно сложно. Но он одним из первых продолжил выходить на охоту. Буквально на третий день нового сезона, еле разглядев его фигуру в белой мельтешащей мгле, он встретил бледную селёдку, отошедшего от поселения. Он был совершенно один.       Ранее и Рицу, и несколько других охотников натыкались на силки, расставленные на снегу чужаками. Их нельзя было спутать ни с чьими другими — пусть верёвки они вили искусно, но не знали ни куда их ставить, ни как припорошить их снегом так, чтобы добыча не заметила подвоха. Охотиться у чужаков получалось до сих пор из рук вон плохо.       Но было странно видеть бледную селёдку где-то ещё. Рицу начинало казаться, что единственную тропу, которую тот смог выучить — это тропа до дома Рицу и обратно. Они пересеклись взглядами, и на этот раз видимые черты этого странного лица не растягивала скрытая в натянутой на нос ткани улыбка. В этот раз он открыто смотрел на Рицу таким же подозрительным и даже враждебным взглядом в ответ, какой обычно получал от Рицу. Его идиотская манера поведения осталась забыта возле брата, и что-то в этом Рицу тоже не нравилось.       Когда Рицу инстинктивно сжал лук, который всегда держал наготове, в его голове словно что-то зажглось. Как будто брат ткнул Рицу горячим пальцем в лоб и, опалив дыханием ухо, прошептал: ты можешь просто убить его, прямо тут. Оружие у чужаков было опасным, но Рицу был метким и быстрым, а чужаки — крайне неповоротливыми. Бесчисленные слои одежды, которыми они обматывали тело, служили им скорее сетями, в которых они сами и путались. Они долго копались, доставая свои шумные железные палки, бесполезно хлопая рукавицами, как тюлени. Они считали себя важными, но в родном крае Рицу больше напоминали рыбу, выброшенную на лёд — умирающую и беспомощную. Не было ничего удивительного, что кто-то из них уже успел замёрзнуть, а кого-то разорвал белый медведь, против которых даже их оружие оказалось слабым.       Для общины это могло обернуться проблемой. К текущему моменту было понятно, что ценность у этих мужчин была разная, и зависела от каких-то неочевидных признаков, вроде вещей, в которые те были одеты, количества бесполезных блестяшек и длины растительности на лице. Бледная селёдка казался ценным, и факт его пропажи мог всполошить их всех. А если бы его нетронутое животными тело нашли, это могло бы грозить смертью всей общине. Но на мгновение, буквально на одно мгновение, Рицу было всё равно. Бледная селёдка ему не просто не нравился, он вызвал в Рицу кипящее раздражение, готовое перерасти в ярость, и в то же время невероятно нервировал. Он крутился возле брата голодным слепнем, а лучшим способом избавиться от назойливого насекомого — это прихлопнуть его. В это мгновение сердце Рицу полностью окунулось в чёрную смолу ненависти. Он вдруг представил, как вернулся бы домой с кровью бледной селёдки на руках, и размазал бы её по белой коже брата, одновременно погружая член в его жар, и этот образ вызвал в Рицу такой восторг, равного которому он ещё не знал.       Но стоило только моргнуть, и мгновение пропало, как пропали и забылись картины, которые оно навеяло, оставив после себя только грязный осадок. Рицу прошёл мимо бледной селёдки, и тот не сделал попытки помахать ему рукой.       Нередко Рицу замечал, как мать и брат говорили вполголоса о чём-то между собой, когда она сидела рядом с ним, занимаясь домашними делами. При Рицу она предпочитала молчать и по его возвращении уходила молиться и жечь сухоцветы. Она похудела, её впалые глаза и щёки выдавали в ней голодающую, но еды в их доме вполне хватало. Этой зимой больше умирали от холода, болезней и медведей, а не от недостатка еды.       Хотя весна ещё не началась, людей умерло даже больше, чем в прошлом году.       — Мама говорит, что раньше не было такого, чтобы две такие суровые зимы шли подряд, — поделился их разговорами брат. — Она говорит, что третьей община не переживёт.       — Ей-то откуда знать? Не слушай её, она уже своей тени боится.       — Но что, если так?       — Об этом всё равно бессмысленно думать. Зимы такие, какие есть.       — А если бы я как-нибудь попытался всем помочь? Разве это не было бы хорошо?       — Нет, — тут же ощетинился Рицу, прижимая брата ближе к себе. — Ты не должен никому открываться, ты помнишь?       Брат долго молчал, сжатый в руках Рицу, прежде чем продолжить:       — Потому что я принадлежу только тебе?       — Да, именно. Только мне.       Иногда члены общины благодарили Рицу за еду чужаков, которую он не передавал. Очевидно, часть того, что бледная селёдка давал брату, распространялась по рукам общины без его ведома. Или же он знал, но не возражал, и продолжал давать брату и бесполезный хлам, который брат считал красивым, и еду, подпирая созданный обменный баланс.       Медленно, но верно становилось всё теплее, и монолитный ледяной панцирь океана стал местами скрипеть и раскалываться, образуя опасные глубокие трещины. Но их появление так же означало и приближение дня, когда чужаки будут отпущены из белого плена, и уплывут отсюда навсегда. По большей части община достаточно привыкла к присутствию чужаков, и находила их обмен достаточно полезным, а их самих безвредными, но Рицу этого настроения не разделял. Уход чужаков означал уход бледной селёдки, и этого дня Рицу ждал с особым нетерпением. Теперь они всё чаще ошивались у своей огромной лодки, но этот парень упорно находил время и возможность отлынивать от работы возле брата.       И всё же настроение Рицу немного теплело, как теплел и воздух. Толща снега постепенно расползалась, и местами начинали появляться клочья просыпающейся травы. Наконец, возвращаясь домой, Рицу заметил, что ветхие жилища чужаков, которые те организовали на краю общины, пропали. Они готовились к отплытию следующим днём, и община гудела, готовясь увидеть, как эта огромная лодка поплывёт дальше в океан, расталкивая могучим носом глыбы распавшегося льда. Даже мать вместо того, чтобы бессмысленно взывать к богам в огне, рылась в каких-то вещах и перекладывала их, словно ища и выбирая что-то в пустой суете.       Брат оказался чуть более многословен, пока Рицу стаскивал с него штаны, хотя обычно он предпочитал разговаривать о чём-то уже после того, как Рицу слезал с него. Его тёмный взгляд казался особенно глубоким и как будто умоляющим о чём-то.       — Хочешь, уйдём куда-нибудь вдвоём?       — Куда? — замешкался Рицу.       — За гору. Можем построить там свой дом и жить отдельно ото всех. Или даже дальше, будем путешествовать и искать землю, которая никогда не замерзает.       — Зачем? Нам и здесь хорошо. Откуда такие идеи?       — Мы же мечтали об этом, Рицу. Ещё совсем недавно, помнишь?       — Это было давно, брат. Зачем нам уходить из общины?       — Если уйдём, мы станем общиной друг для друга. Только ты и я.       — И какой в этом смысл? Разве сейчас нам кто-то мешает?       — Не в этом дело, — чуть тише сказал брат.       — А в чём?       — Мне кажется, так тоже получится освободить тебя. Ты больше не будешь наказан, и все будут счастливы, и мы тоже.       — Я не наказан, брат. Не говори глупости. Я уже счастлив.       — Ты не хочешь уходить со мной?       — Нет, мы никуда не пойдём. Ты останешься со мной здесь, — ответил Рицу, устав от этого разговора.       Ещё никогда брат не был таким упёртым, и Рицу с досадой подумал, что это всё влияние бледной селёдки. И заодно матери, которая в отсутствии Рицу полоскает брату мозги всякими бреднями. В этом плане предложение остаться только вдвоём было заманчивым, но Рицу не мог представить, как он мог бросить своё заслуженное место в общине и отправиться куда-то ещё, где выживать было бы ещё сложнее.       Но все плохие мысли Рицу всегда растворялись в теле брата без следа, и он снова засыпал, чувствуя только блаженный покой. Горячие пальцы нежно перебирали его волосы, и на самом пороге сна ему показалось, что он услышал тихий шёпот брата.       — Я буду скучать по тебе. Прости, что чуть не сжёг твоё сердце.       Утром Рицу на какое-то время задержался, надеясь увидеть, как лодка с чужаками отплывает, но по какой-то причине она продолжала протяжно скрипеть, покачиваясь на волнах, и никуда не уплывала. К моменту, когда молодое солнце близилось к середине своего пути, толпа, не дождавшись зрелища, стала расходиться по отложенным делам. Рицу тоже не мог больше задерживаться, ему нужно было проверить, не появились ли на любимом поле брата первые цветы.       Утром тот был особенно меланхоличен, в то время как мать, наоборот, словно ожила от затянувшейся спячки, хотя так и не сказала Рицу ни слова, только бросала в его сторону быстрые, как стрелы, взгляды.       — Как думаешь, поле за озером уже растаяло? — спросил брат.       — Не знаю, может быть. Хочешь, проверю?       Брат медленно сел, смотря на Рицу тем же взглядом, что вчера вечером. Белая шкура сползла с его голых острых плеч. Он открыл рот, порываясь сказать что-то, но словно прервал себя. Его губы дрогнули, взгляд потух, и он ответил:       — Да. Проверь.       На поле и правда распустился один-единственный белый цветок, и Рицу сорвал его, чтобы показать брату. Из-за крюка вокруг озера, Рицу всегда приходилось возвращаться с поля позже, чем обычно, и только по дороге назад он заметил, как огромная лодка уже сдвинулась и теперь плыла куда-то, откуда вряд ли теперь снова вернётся обратно. Смотря на то, как она удаляется, Рицу вдруг подумал, что слишком враждебно относился к чужакам, которые на деле оказались достаточно любезными соседями.       Дома Рицу ждала лишь мать. Её потухшие впалые глаза снова горели жизнью и смотрели на Рицу так, как смотрели на него в далёком детстве.       — Мы не смогли справиться с даром богов, но они дали нам второй шанс, послав нам вора. Теперь твоё сердце не превратится в уголь. Теперь всё будет в порядке. Ты разве уже не чувствуешь этого, Рицу?       Когда Рицу выбежал из дома, огромная лодка, увозившая брата, превратилась не более, чем в далёкую точку на горизонте.