Влюбленный дебил

Булл не помнил, когда в последний раз ему снилось что-то настолько отчётливое. Сны, если и приходили, были скомканными, рваными, без запаха, без голоса. Но не этот. Он стоял на знакомой улочке. Воздух был влажным, тёплым, пах пыльной сиренью. Закат медленно сползал за крыши, окрашивая облака в светло-персиковый. Было почти спокойно. Почти. Впереди — Кольт. Он стоял спиной к нему, опираясь на стену какого-то старого здания. Волосы — белые, будто дым. Он что-то напевал. Мелодия казалась знакомой, будто Булл слышал её в голове ещё до сна. Он не двигался, не звал, просто смотрел. И вдруг Кольт обернулся. Улыбнулся. Очень мягко. Не как раньше, не иронично и не с вызовом — а тепло, почти невесомо. Он медленно подошёл. Рука поднялась — и прикоснулась к его. Пальцы Кольта были тёплыми. Уверенными. Настоящими. Булл проснулся. Резко. Грудь вздымалась, будто он нырнул под воду и только что вынырнул. Сердце билось слишком быстро. Он сел в кровати, глянул на телефон. 4:03. За окном шумел дождь. Тихий, ровный, как будто сам город решил убаюкать его обратно. Рядом на подушке спала Катрис, свернувшись клубком. Она слегка пошевелила ухом, почувствовав его движение, но не проснулась. Булл провёл ладонью по лицу. Сел на край кровати. Секунда — и он уже в коридоре, нашёл пачку сигарет, накинул на плечи старый худи, и вышел на балкон. Ночь была не чёрной — серо-синей, как мокрый асфальт. Воздух пах дождём и табаком. Булл закурил. Он не думал о сне. Он думал о словах. О последнем разговоре. О том, как Кольт сказал: «тогда докажи это» — и ушёл, оставив его стоять, с этим грёбаным приговором, с этой вонзающейся в сердце фразой. Что значит доказать? Словами — не получится. Кольт не верит словам. Да и сам Булл тоже. Слова слишком дешёвые. Они могут звучать красиво, могут быть написаны в песнях, но не всегда совпадают с действиями. А Булл всегда верил в поступки. Он не умел красиво говорить — только делать. Или не делать. Вот и начал делать. Сначала случайно проехал мимо дома Кольта — после работы. Просто маршрут так вышел. Потом — осознанно. Иногда останавливался у кафе напротив. Брал кофе. Сидел в машине, слушал дождь и радио. Иногда — просто смотрел на окна. Не звонил. Не писал. Только был рядом. Наблюдал. Думал, как начать, с чего начать, нужно ли вообще начинать. Внутри него всё сопротивлялось — потому что это было слишком близко. Близость пугала. Он не привык к ней. Не умел её удерживать. Не верил, что её можно сохранить. А потом — дождь.

***

Было начало вечера, когда небо неожиданно потемнело, и город снова залил ливень. Булл сидел в машине. Горячий кофе, купленный десять минут назад, уже успел остыть, но он всё ещё держал стакан в руках — просто чтобы что-то держать. Дождь барабанил по стеклу. Машина была припаркована у кафе — того самого, где Кольт любил сидеть у окна. Где раньше он скидывал Буллу фотки еды и подписывал их чем-то вроде «вот что ты сегодня проспал, дубина». Булл не знал, зачем он тут. Просто… приехал. Руки сами повернули руль. Он хотел было уже уехать, когда услышал звон двери. Из кафе вышел Кольт. Зонт он не взял, и дождь с ходу начал лупить его по плечам, по волосам, по капюшону. Кольт остановился на тротуаре и поднял лицо к небу, явно раздражённый. Булл видел, как он фыркнул, ругнулся себе под нос. А потом его взгляд упал на машину. На Булла. И в тот же миг — выражение лица резко изменилось. Кольт сделал пару быстрых шагов вперёд, остановился на краю тротуара, и с вызовом крикнул: — Ты теперь меня караулишь, что ли?! Булл не ответил сразу. Просто открыл дверь и вышел под дождь. Кофе забыл в салоне. Просто встал рядом, в своей чёрной кожаной куртке. Молча. Не оправдываясь. Он даже не смотрел на Кольта — просто поднял воротник и пожал плечами. — И тебе привет, — только и сказал. Дождь сдувал волосы на лоб. Капли стекали по лицу. Кольт был ошарашен. Явно не ожидал. Он оглянулся на небо, потом снова на Булла. — Ты… ты совсем рехнулся? Я просто хотел дойти до машины. — Он показал рукой в сторону стоянки. — Нафига ты сюда вышел? Промокнешь, идиот! Булл снял куртку. Не резко — спокойно, почти привычно. Подошёл и накинул её на плечи Кольта. Та — тёплая, плотная, пахла дымом и дождём. Кольт застыл. — Серьёзно? Я же рядом. Мне перейти дорогу. Зачем ты это сделал? Ты же заболеешь, придурок. — Я в машине, — отозвался Булл негромко. — Не заболею. Кольт начал было снимать куртку, но Булл тихо, без нажима, остановил его — просто положил ладонь на край, не давая сбросить. Они стояли так, посреди ливня. Под неоновым светом вывески, под звуки дождя и далёких машин. Булл впервые заметил, насколько Кольт похудел. И насколько у него выросли глаза, когда он злился. Он смотрел на него. А Кольт — на него. Долго. Слишком долго. Булл отвёл взгляд первым. Шагнул назад, развернулся, открыл дверь машины и сел за руль. Кольт остался на тротуаре, с его курткой на плечах, под дождём. Машина завелась, Булл уехал. Не быстро. Не бросаясь прочь. Просто… уехал.

***

Кольт стоял посреди тротуара, всё ещё держа руками края чужой куртки, словно она могла дать ответы на вопросы, которые он сам боялся задать. Машина Булла скрылась за поворотом, оставив после себя лишь тусклый след фар в плотной пелене дождя. С каждой каплей, стекающей по лицу, становилось всё труднее дышать. Он выдохнул — тяжело, будто всё это выдавило из него воздух. Сердце билось в груди неравномерно, точно подчиняясь не ритму жизни, а хаосу. Руки дрожали. То ли от холода, то ли от чего-то другого. Он не хотел разбираться. Не сейчас. Кольт шагнул вперёд — и тут из-за поворота вылетела машина. Фары выхватили его фигуру из темноты, и водитель нажал на клаксон. Кольт резко отпрянул, уворачиваясь. — С ума сошёл?! — раздалось сквозь гул дождя, но он не ответил. Просто пошёл дальше. Под ногами хлюпала вода, асфальт отражал уличные фонари, и всё это напоминало сон — тёплый, тяжёлый и липкий. Он шёл, не обращая внимания на мокрые волосы, на струйки воды, стекающие за ворот куртки. Не обращая внимания на то, как ткань рубашки прилипает к телу, как зябко дёргается плечо от случайного порыва ветра. Он просто хотел дойти домой. Туда, где можно закрыть дверь и, возможно, на пару минут — забыться. Когда он дошёл до своего дома, руки замёрзли настолько, что ключ едва поддавался. Он толкнул дверь плечом, ступил в прихожую, не разуваясь, и только там позволил себе замереть. Дом был тёмным, только в углу тускло светился ночник, который оставляла Коби. Тишина, как всегда, была полной. И всё равно — впервые за долгое время — она не казалась спасением. Он поднялся по лестнице, оставляя за собой мокрые следы, и на втором этаже, наконец, позволил себе скинуть куртку. Она с глухим шлепком упала на пол. Чужая. Но тёплая. От неё пахло Буллом. Кольт сел на край кровати, сцепив пальцы в замок. Несколько секунд просто сидел, сгорбившись, не глядя никуда. А потом заговорил. Тихо, сам с собой: — Я не понимаю тебя, Булл… Голос был глухим. — Ты приходишь, уходишь… Молчишь. Потом говоришь, будто этого достаточно. Но это не так. Мне недостаточно — полумолчания, полуправды, полушага в мою сторону. Он сжал кулаки. — И всё равно… блять… всё равно я стоял там, смотрел, как ты уходишь, и ждал, что ты вернёшься. Хоть на секунду. Хоть на миг. Хотел бы я сказать, что мне всё равно. Что я не держу зла. Что я ничего не чувствую. Он поднял взгляд, встретившись с собственным отражением в зеркале. Красные глаза. Мокрые пряди, прилипшие к щекам. Чужая куртка на полу. — Но я чувствую. Слишком много. Слишком сильно. А ты… ты только запутываешь. Он не плакал. Он разучился. Он просто сидел. Дышал. Прислушивался к себе. И где-то в груди — под болью, под обидой, под долгими недосказанностями — жила надежда. Глупая. Упрямая. Ненавидел её. И обожал. Кольт сидел на краю кровати, согнувшись, как будто что-то тяжёлое придавило его сверху. Мокрая одежда уже начала мерзко липнуть к коже, холод пробирался внутрь, но он не двигался. Внутри было куда холоднее. Мысли, одна за другой, цеплялись друг за друга и тянули вниз. Кольт обхватил голову руками. — Он даже ничего не объяснил… — выдохнул почти беззвучно. — Просто дал куртку. Просто… смотрел. А потом уехал. Вот и всё. Он выпрямился, вытер лицо ладонью. Не от слёз — их не было. От воды, от капель, что всё ещё текли по подбородку. Сделал глубокий вдох, но это не помогло. Наоборот — внутри стало только теснее. Он опустил взгляд и увидел её — куртку. Она всё ещё лежала на полу, мокрая, тёмная, чуть распластанная, будто сама устала от всего этого. Будто живая. Кольт смотрел на неё долго, с каким-то странным напряжением, словно ждал, что она сейчас зашевелится. Словно она — часть Булла, забытая тут специально. — Почему… — он прошептал, — почему ты дал мне её? Почему ты не ушёл, не отвернулся, как всегда? Он спустился с кровати, медленно, с каким-то страхом. Тянул руку, но в последний момент остановился, замерев на полпути. Ладонь дрожала. — Не делай этого, Кольт, — тихо сказал сам себе. — Не привязывайся. Не снова. Ты знаешь, как это заканчивается. Знаешь. Но, словно на автомате, он всё-таки поднял куртку. Тяжёлая, промокшая, но тёплая. Внутри пахло Буллом — его сигаретами, кожей, каким-то мылом с мятным подтоном. И чем-то очень тихим, личным, что невозможно было описать, но невозможно было и спутать. Кольт прижал куртку к себе, крепко. Как будто она могла удержать его в момент, когда он сам от себя ускользает. Он почти шептал: — Это просто вещь… это просто кусок ткани, это не он… — но руки сжимали сильнее. Он сел обратно на кровать, свернувшись, уткнувшись лицом в ворот. И уже не говорил ничего. Только дышал. В этом дыхании было всё — и страх, и надежда, и гнев, и тоска. Он не знал, как завтра посмотрит ему в глаза. Не знал, что скажет. И не знал, что хочет услышать. Он просто был. С этой курткой. С этой ночью. С этим сердцем, которое так предательски билось при одном только запахе того, кто снова спутал ему голову. — Мне просто одиноко… — пошептал Кольт, делая небольшую паузу, — я боюсь этого.

***

Булл вёл медленно. Улицы были почти пустыми, дождь лениво стучал по лобовому стеклу, а щётки скрипели как-то особенно раздражающе, будто пытались стереть не только капли, но и то, что случилось. Он не хотел ехать домой. Там было слишком тихо. Слишком пусто. Даже телевизор не помогал. А он и не включал его уже… сколько? Неделю? Месяц? “Блядь”, — тихо выдохнул он, опуская окно, чтобы выкурить очередную сигарету. Холод тут же залез под воротник, но Булл не дёрнулся. Наоборот — вдохнул глубже. — Что ты творишь, Булл… — сказал он себе, скрипя зубами. — Ты же сам выбрал, сам отошёл, сам сказал, что не лезешь. И правда. Он не должен был ехать туда. Не должен был подходить. Не должен был смотреть, как на него смотрят. Но он подошёл. Он снял куртку. Он отдал её. — Твою мать… Он сильно сжал руль. Пальцы побелели. — Ты знаешь, чем это кончается. Ты же, сука, уже был там. Помнишь? Когда думаешь, что кто-то нужен. Когда думаешь, что это что-то значит. А потом? Потом они уходят. Потому что ты слишком. Слишком тихий. Слишком злой. Слишком твёрдый. Слишком мягкий, когда не должен быть. Он сглотнул, проглотив то, что подступало к горлу. Не слёзы. Не слова. Просто… глухой ком. Как в детстве, когда разбивал колени, но не плакал. Только сжимал кулаки. — Ты не умеешь держать, Булл, — проговорил он. — Всё, что тебе важно, ты либо ломаешь, либо теряешь. Так что лучше не держи вовсе. И всё же… Он видел, как Кольт прижал куртку к себе. Он видел, как дрогнули его плечи. Он чувствовал этот взгляд. И именно поэтому сейчас был в машине, а не дома. Машина мчала по мокрой трассе, и гул шин по асфальту был единственным, что хоть как-то заполняло тишину. Радио Булл не включал. Голова гудела. Дворники лениво смахивали дождевые капли, будто безразличные к тому, сколько ещё боли накопилось внутри. Он сжал руль сильнее. Почему он вообще туда поехал? Почему вышел из машины? Почему снял с себя чёртову куртку и накрыл Кольта, как дурак? Как будто в этом был какой-то смысл. Как будто он всё ещё имел право хоть как-то прикасаться к нему. Защищать. Заботиться. Тёплая, почти бессознательная забота — вот и всё, что осталось от его хладнокровия. Он помнил, как Кольт посмотрел на него. Не с благодарностью. Не с теплом. С болью. С замешательством. И с каким-то… испугом. Тонким, почти неуловимым. Или, может быть, это всё было отражением его собственной боли? Булл выдохнул и бросил взгляд в сторону зеркала заднего вида. Город позади размывался в мокрых огнях, как сон, от которого нельзя проснуться. Он знал, что дома будет ждать тишина. Тишина и Катрис. И он не хотел туда возвращаться. Но поехал. Потому что Катрис — единственное живое существо, которое он не прогнал. Не сломал. Не испугал. Кошка, которая всегда встречала его одним и тем же взглядом: «Ты снова пришёл. Ну, и ладно. Садись». Привязанность. Это ведь не про любовь, да? Это про рутину. Про ответственность. Про то, что однажды ты проснёшься, а привычного тепла рядом не будет. И тебя разорвёт на части. Он знал это чувство. Знал слишком хорошо. Именно поэтому не привязывался. Не позволял себе. Не давал никому подойти близко. Но, чёрт, Кольт подошёл. Протиснулся сквозь все дыры в его броне, будто вода в трещины. И теперь мерзко щемило где-то под рёбрами. Щемило от его взгляда, от его дрожащих пальцев, от того, как он сказал «ты ведь заболеешь». Булл откашлялся и уткнулся лбом в руль на светофоре. Красный свет будто выжигал ему глаза. «Ты всё ещё боишься. Боишься привязанности, как ребёнок, у которого отняли игрушку, и теперь он боится брать в руки другую. А ведь Кольт — не игрушка. Он живой. Он хрупкий. Он идёт домой под дождём, один, и тебя рядом нет». Он ударил по рулю ладонью. Не сильно, но достаточно, чтобы услышать хруст пальцев. «Ты трус. Говоришь “я не прошу прощения, я просто хочу быть рядом” — и тут же сбегаешь, как только он смотрит на тебя дольше трёх секунд. Ты боишься, что он скажет “останься”. Больше всего ты боишься именно этого». Фары машин вокруг сверкали, как чужие мысли. Булл посмотрел вперёд. Осталось два квартала. Дом. Тепло. Кошка. И никого больше. «А ты ведь мог бы… остаться. Просто быть. Не как телохранитель, не как мученик, не как тот, кто всё облажался. Просто быть собой. Тем, кто под дождём скидывает с себя куртку, не думая. Тем, кто ночами не спит, думая, где он и как он». Булл резко свернул на знакомый поворот. Впереди замаячил дом. Свет в окне — тусклый, как дыхание. Он припарковался, не выключая мотор, и посмотрел на крыльцо. В окне — силуэт. Маленький, пушистый, серый. Катрис сидела на подоконнике, смотрела прямо на него. Как будто знала. Как будто понимала. — Ты хотя бы не предашь, — буркнул он вслух, не ожидая ответа. Но она просто осталась там. Ждала. Не обижалась. Не задавала вопросов. Булл выдохнул. Заглушил двигатель. Потянулся за ручкой двери. Дом ждал. Катрис ждала. А он… он ещё не знал, готов ли быть тем, кто остаётся.