Три даты

Сатору никогда не был хорош в запоминании дат. Так, он путал Дни рождения родственников и знакомых, регулярно забывал о праздниках, а даже если и делал подарки, то покупал их в последний момент, делая акцент на цене, не на внимании к интересам одариваемого. И всё же в ненадёжную память прочно врезалась дата — шестое мая. Он прекрасно помнил этот день год назад: светило солнце, цвели глицинии, по Токио гуляли толпы туристов. И после вечера, проведённого в городе, они с Сугуру не хотели расходиться по своим комнатам, болтали, смеялись, сидя на одной кровати. Всё было как обычно, пока Сатору не взял друга за руку, что-то возбуждённо рассказывая, а Сугуру вдруг не застыл. Они посмотрели друг другу в глаза. Тогда Сатору застыл тоже и не отмер, пока Сугуру не начал поглаживать его запястье большим пальцем. Это было странно и ново, и Сатору не знал, что делать, потому что хотелось только завалить Сугуру на кровать и поцеловать так, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что у них тут происходит не маленькая дружеская неловкость, а самая настоящая смена статуса отношений. Собственно, тогда Сатору подумал, что первая мысль самая мудрая, поэтому так и сделал: завалил на кровать и засунул язык в рот. Сугуру в каком-то отчаянии сжал в кулаке его футболку и ответил на поцелуй с тем же энтузиазмом, как будто сам только об этом и думал. Спустя час непрерывных поцелуев Сатору понял, что Сугуру, наверное, действительно немало об этом думал. И стало обидно, что они не поцеловались раньше. Впрочем, у них целое будущее впереди. Правда же? Спустя год Сатору сидел на той же кровати с коробкой из ювелирного, в которой лежал чёрный кожаный браслет с фурнитурой из белого золота. Сатору увидел его на витрине и подумал, что он будет охренительно сочетаться с накрашенными чёрным лаком ногтями Сугуру. Он совсем недавно завёл себе такую привычку, и Сатору сходил от неё с ума. В самом подарке, безусловно, не было ничего такого, Сатору постоянно покупал всякие безделушки, но запоминать даты? Особенно не Дни Рождения всякие, а годовщину первого поцелуя. Как-то это не по-пацански, что ли. Вдруг Сугуру подумает, что это глупо? А даже если подумает, у него будет крутой браслет. В своём вкусе Сатору не сомневался. В конце концов, он влюбился в Сугуру, какие ещё вопросы к его вкусу? Сатору не стал перетруждать свой мозг долгими сомнениями и решил, что если ему важно, то значит так оно и есть. Кто, если не он, мерило важности? Чтобы не тянуть, он поймал Сугуру до первого занятия и сразу же, вместо приветствия, выпалил: — Короче, сегодня особенный день. В этот день год назад мы впервые пососались. Желаю нам сосаться часто и много. И… Вот, подарок — тебе. Брови Сугуру взлетели вверх. — Ты вспомнил? — удивился он. — Конечно, вспомнил. Ты что, сомневался во мне? — оскорблённо спросил Сатору, как будто сам только что чуть не зассал дарить подарок. — М-м, да? — Ну вот пусть тебе будет стыдно за это. Сугуру улыбнулся, его взгляд потеплел, и Сатору уже не представлял себе, как мог в чём-то сомневаться, как мог думать, что Сугуру — чудесный, понимающий, идеальный — не примет его порыв. Руки Сугуру мягко обнимали коробочку, он оторвал взгляд от подарка и снова посмотрел на Сатору. — У меня тоже есть для тебя подарок. Он, правда, достаточно странный. Не знаю, понравится тебе или нет. Только для него мы должны пойти в мою комнату. — Если это твой член с бантиком, то мне очень понравится. Но до комнаты далеко, может, в сортир по-быстренькому заскочим? — Сатору, за кого ты меня принимаешь? — спросил Сугуру и щёлкнул его по лбу. — За романтика? Сугуру ткнул его кулаком в плечо и зашёл в класс, стягивая с коробки чёрную атласную ленточку. Радостный вздох и слова благодарности Сатору мог бы слушать вечность, настоящая музыка. Как и можно было подумать, с чёрным лаком браслет смотрелся отпадно. Под этими руками хотелось немножко, самую малость умереть. После первого занятия, которое Сатору провёл не в состоянии сосредоточиться ни на чём, кроме подарка, который его ожидал, они пошли в комнату Сугуру. Тот включил свой компьютер и открыл аудио-плеер, потом нашёл песню и передал Сатору наушники. — Послушай, пожалуйста, — смущённо произнёс Сугуру. У Сатору всё внутри сжималось от нежности, когда уверенный в себе и насмешливый Сугуру терялся и скромничал. Мысль, что он, только он, мог Сугуру смутить заставляла сердце заходится в радостном, горделивом стуке. Сатору надел наушники и стал слушать. Сначала он не понял. Это был его любимый трек никому не известной группы, которую Сатору нашёл на каком-то нишевом форуме и чьи треки заслушал до дыр за последний месяц. И всё было как обычно — по-прежнему отличная песня — но в том месте, где исполнитель должен был пропеть женское имя, собственно, той девушки, которой песня посвящалась, солист чётко произнёс «Сатору». И это было… Ну, Сатору опешил, не зная как реагировать. У него с самого детства было всё, о чём он только собирался заикнуться, но никто и никогда не дарил ему чего-то такого, что требовало по-настоящему его прочувствовать. В подарки всегда вкладывали деньги, но никогда — эмоции. — Ну что? — нетерпеливо спросил Сугуру. — Как ты это сделал? — Нашёл их контакты в интернете и заплатил немного денег. Даже как-то неловко мало на самом деле. Так тебе не нравится? Не нравится? Да он пытался собрать всю свою маскулинность и не разреветься, как трёхлетняя девочка, которую переполняют эмоции при виде особо нарядной куклы Барби. И Сатору не знал, куда девать себя и свои чувства, потому что их было так много и были они такими сильными, что сердце надрывалось и ныло от любви.

***

Спустя год после их с Сугуру расставания Сатору точно так же не знал, что делать с собой и своими чувствами. Он ощущал ужасную боль, как будто грудь его раз за разом, секунду за секундой дробили молотком. И фокус обратной техники как раз в том, что его можно мучить бесконечно. Удобно, не правда ли? Вот только его грудь однажды действительно проткнули насквозь, и это было даже близко не так больно. Тоджи со всей своей мощью и годами тренировок лишь пощекотал его в сравнении с болью утраты. Иногда он не представлял, как прожил этот проклятый год. Каждая клеточка его тела и каждая частичка души стремились обратно к Сугуру, чего бы это ни стоило. Да хотя бы это и стоило всего мира. Но как-то Сатору умудрялся себя останавливать от того, чтобы не найти Сугуру и не заставить снова полюбить его. Угрозами, мольбами, слезами — как угодно. Силой останавливал свои руки от того, чтобы не набрать знакомый номер и прорыдать в трубку: «Люби меня, пожалуйста». Время прошло как в тумане. Сатору умудрился закончить Техникум и стать главой клана, ездить на миссии и спорить Старейшинами, шутить с Сёко, доставать Нанами и начать свою карьеру сенсея. Как будто он был в порядке, как будто не выронил своё сердце на той улице в Синдзюку. Но прошёл ровно год, и Сатору отправил сообщение на номер, который не был заблокирован и который не заблокировал его. В сообщении была только дата, время и место. Место — номер отеля. Или сегодня они поговорят, или Сатору признает, что проиграл. Он не обещал принять поражение достойно, но он его признает так или иначе. Сатору надел шикарный костюм, купленный специально для этого события, уговаривая себя не думать лишний раз о внешнем виде. Он и так прекрасен от природы, а за прошедший год вырос ещё почти на пять сантиметров, чуть раздался в плечах, линия челюсти окончательно оформилась, а лицо потеряло последние следы мальчишеской округлости. Сугуру упадёт, когда увидит. Когда… Если. Опустошив мини-бар на предмет шоколадок, Сатору сидел в кресле, вытянув ноги в лакированных туфлях и смотрел в стену. Неподвижность всегда давалась ему непросто, но сейчас он воспринимал её как нечто священное. Вот сейчас откроется входная дверь номера, вот сейчас Сугуру шагнёт через порог, посмотрит на него своими невероятными, выворачиващими душу глазами. И тогда всё будет хорошо, тогда прошедший год покажется нелепицей. И тогда прошедший год забудется как страшный сон. К двенадцати ночи надежда начала таять. Сатору цеплялся за неё из последних сил, как висящий над пропастью за острый камень на краю ущелья, но руки скользили, а тело всё тяжелело и рвалось в чёрный провал неизбежности. Он проверял телефон. Может, попал в пробку? Может, рейс задержали? Может, что-то случилось? Ну, пожалуйста, что угодно! Сообщение было прочитано — никакого ответа. В два часа Сатору набрал ванну, разделся и лёг. Смотрел на своё тело в воде и не ощущал его своим. Шевелил руками перед лицом и не видел их. Забавно. Всё видел, а руки свои перед собственным носом — нет. Зубы стучали, а коленки тряслись, как у испуганного оленёнка. Видели бы его Старейшины, видели бы его Яга или Сёко, видели бы его в клане. Смехотворное зрелище. Сатору рассмеялся, горько и безумно. С таким настроением только топиться или топить весь мир в своей боли. Вода давно остыла. Он поднял руку, с которой капало, и сложил пальцы. Одно движение, и его имя окажется там же, где и имя Гето Сугуру, в обвинительном приговоре с обещанием смертной казни. Наконец-то они снова будут вместе, пусть на бумаге. А потом, может, и не только. Что может быть романтичнее, чем пуститься в бега вдвоём? Заманчиво. Один пас рукой. Для него это ничего не стоит. Рука с плеском упала в воду, и Сатору откинул затылок на бортик ванны. Он не мог причинить вред невинным. Так ему всегда говорил Сугуру. Вопреки обещанию самому себе, Сатору ничего не признал. Он отправил сообщение и через год, и через год после, и снова, и опять. И ни на одно не получил ответа. Каждое было прочитано.

***

Мне нужна твоя помощь. Это стало первым сообщением, отправленным не перед годовщиной разрыва. Решение оказалось простым, Сатору не думал больше секунды. Как только он услышал, что Оккоцу Юту нужно казнить, он знал, что это его последний разговор со Старейшинами. Следующий раз он придёт сюда без намерения побеседовать. Вопрос был только один — сделает он это в одиночестве или всё-таки нет? В глубине души Сатору не надеялся на ответ, но Сугуру ответил. Что бы между ними ни происходило, инстинкт защищать был сильнее. С этого началась их сложная дорога друг к другу, обратная дорога домой. Они пропустили так много, и Сатору боялся, что не узнает в величественном и пугающем культисте Гето своего Сугуру. И в этом была часть правды. Иногда Сатору ловил себя на том, что вот этот жест или вот эта гримаса ему совершенно не знакомы. Он не знал Сугуру в качестве отца, не знал Сугуру в качестве лидера. И в качестве преступника тоже не знал. Но где-то за ненавистью к людям, за патетичными восклицаниями и театральными заламываниями рук, за резкостью решений и плавностью движений очень быстро показался тот самый Сугуру: серьёзный и остроумный, ранимый и сильный, строгий и мягкий. Тот самый Сугуру, которого Сатору любил все эти годы. Из-за которого все эти годы не было никого и никогда. Говорят, что первая любовь не проходит. Сатору даже не пытался проверить это утверждение. Не пытался поставить его под сомнение. Осторожность, с которой они двигались друг к другу, была смешной. Два взрослых мужчины, не способные взяться за руки, перепуганные ожиданием первого поцелуя. Уморительно. И ведь они знали друг друга как никто другой: тела, сердца, души. Их близость в юности была почти нездоровой, для многих непонятной, для кого-то смешной. Как будто баланса ради теперь они кружили вокруг да около и страшились снова провалиться в другого, как в омут. Но это была неизбежность. Сладкая, долгожданная неизбежность. Сердце Сатору стучало быстрее, когда он впервые снова коснулся губами губ Сугуру, чем в тот момент, когда пришёл убивать Старейшин. Впрочем, он не жалел ни о том, ни о другом. Как не жалел ни об одном из новых дней, проведённых бок о бок с Сугуру за прошедший год. Целый год они с переменным успехом пытались построить новый мир, балансируя на грани различных убеждений. — Сугуру, куда мы едем? — поинтересовался Сатору, усаживаясь в такси. — В аэропорт, нас ждёт частный джет. — Подожди, ты сказал, частный джет? — Почему ты удивляешься? Иметь свою секту весьма прибыльно. Так что теперь не ты один миллионер, прости, дорогой. Сатору поймал себя на том, что к щекам прилила краска. Раньше Сугуру его так не называл, но новому Сугуру безумно шло это обманчиво мягкое, почти неприличное, немного снисходительное «дорогой». — И куда мы летим? — О, это сюрприз. Ты же помнишь, какой сегодня день? Сатору помнил, но не решился говорить об этом вслух. Как будто вспомнить о годовщине воссоединения значило напомнить о том, что было до неё — о девяти с половиной годах одиночества и боли. Он помнил и надеялся, что Сугуру смог забыть. И… О да, это был сюрприз. Сначала, правда, Сатору не понял, приятный или не слишком. Они стояли на ресепшн отеля, в котором он бывал каждый год, в котором прошли девять самых одиноких ночей в его жизни. Сугуру с пугающе любезной улыбкой общался с администратором, как будто собирался сразу же после выселения сломать ему шею. Возможно, и правда собирался. А Сатору смотрел в зеркало, которое отображало только его, но не загороженного колонной Сугуру и снова не ощущал своё тело своим. Он сошёл с ума? Наконец-то сошёл с ума от одиночества и придумал себе всё это? Разве мог Сугуру пускай частично, но отречься от своих идеалов из-за простой просьбы о помощи? Разве Годжо Сатору был рождён для счастья, а не для величия? — Сатору? — позвал Сугуру. Его высокая фигура, одетая в непривычную одежду, в чёрный костюм и тонкую водолазку в цвет, казалась наваждением. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Прости, отвлёкся. Не могу перестать представлять, чем мы займёмся, когда окажемся в номере. Делать хорошую мину при плохой игре он научился за годы своего преподавания, он в этом мастер. И сейчас надеялся, что Сугуру не заметил, что Сатору хочется не дикого, разнузданного секса, а уткнуться Сугуру в грудь и попросить: пожалуйста, обними меня так, чтобы я поверил, что ты реален, что мы реальны. Но Сугуру заметил — он был по-прежнему проницателен и чуток — и обнял, а потом отвёл в ванну, в ту самую, где Сатору однажды чуть не разнёс всё вокруг в прах. Медленно снял одежду, оглаживая плечи, бока, бёдра, не отрывая мягкого, любящего взгляда. Усадил в воду и принялся намыливать напряжённое тело, стоя на коленях, как преданный слуга. Великий культист Гето стоит на коленях, кто бы мог подумать? А потом взял мокрую и мыльную руку Сатору и прижался к ней щекой, как к святыне. Он был так уязвим в этот момент, гораздо уязвимее, чем Сатору его когда-либо видел. — Зачем мы здесь? — Я хочу отыскать каждое место, где ты был одинок, где тебе было больно, и наполнить это место новыми воспоминаниями. — Придётся нехило покататься. Он много где был одинок, объездив всю Японию и не только. Его сердце окропило кровью так много земель: мегаполисов, городов, деревень, лесов и полей. Везде возил с собой свою боль, как самый ценный багаж с пометкой «Хрупкое». — В нашем распоряжении джет и пеликан. В глазах Сугуру бесконечная нежность сменилась решимостью. Той самой, с которой он однажды признался, что ни о чём не жалеет. Точнее… Не жалел бы, не причини его уход столько боли Сатору. В ярком и холодном свете ванной лицо Сугуру представало во всей красе произошедших за десять лет изменений: тонкие-тонкие линии первых морщин, незнакомые отметины едва заметных шрамов, уставшие уголки губ, которым фальшивая улыбка давалась сложнее, чем прежде. Он был прекрасен в семнадцать и стал ещё ослепительнее спустя мучительное десятилетие. И чтобы увидеть это не нужны Шесть глаз, Сатору почувствовал бы, будучи слепым. Каким подарком было бы наблюдать, как Сугуру превращается из юноши в мужчину, но Сатору не жадничал, не оборачивался назад. Теперь у них будет возможность состариться вместе, а если кто-то попытается им помешать в этом, то он вырвет глотку зубами, позабыв и про Красный, и про Синий, и про Фиолетовый. — Ты что-то хочешь сказать? — Да, Сатору. Я хочу сказать тебе, что теперь нас разлучит только смерть. И я жестоко убью любого, кто попытается эту смерть приблизить. — Не успеешь. — Сатору плеснул в него водой. — Я ведь быстрее тебя. — Это мы посмотрим. Я тоже научился паре трюков, пока мы не виделись. Сатору рассмеялся. Кажется, они вышли из того возраста, когда прилично меряться достоинством, но рядом с Сугуру он всегда чувствовал себя одновременно на семнадцать и так, словно познал все тайны мироздания, прожив тысячу жизней. — Я не приготовил тебе подарок, — заметил Сатору и взял руку Сугуру в ответ, чтобы поцеловать. — Не думаю, что заслуживаю его. То, что ты принял меня обратно, самый драгоценный подарок на свете. После всего, после всех тех неотвеченных сообщений. — Не было и дня, чтобы я не был готов принять тебя. Однако Сатору понимал, о чём он говорил: принял без вопросов и без условий. Не поинтересовался, что было и что будет, просто распахнул объятия и предложил новый мир. Потому что больше не собирался отмечать грустные даты, только счастливые, которых должно в будущем стать только больше, которые ещё оставят пометку в календаре и обернутся тонким металлом кольца вокруг безымянного пальца.