Affecticide

Виктор прислонился к холодной штукатурке стены в пустынном коридоре, вжавшись в нишу у шкафа с пожарным рукавом. Его пальцы бессознательно сжимали и разжимали рукоять трости, иногда ритмично постукивая по поверхности. Ладони были ледяными и влажными, несмотря на прохладу. Он выслеживал цель последние десять минут, высчитав по расписанию, когда у нее должен закончиться дополнительный урок по истории искусств. Это был единственный разумный шанс поймать ее одну. Дверь в класс скрипнула, и наконец показалась Кейтлин. Виктор коротко выдохнул, собираясь с силами. Сейчас или никогда. Он выпрямил спину, сделал шаг из своей засады, и его трость глухо стукнула по полу, выдав его с головой. Кейтлин вздрогнула, обернулась. Ее миндалевидные глаза, подчеркнутые неброским макияжем, сузились на мгновение, оценивая ситуацию. Увидев его, в них не промелькнуло ни удивления, ни страха — лишь настороженная вежливость. — Беллман? — произнесла она. Ее голос был ровным, без колебаний. Виктор попытался сделать лицо непроницаемым, нейтральным, но чувствовал, как мышцы щек предательски дергаются. — Кейтлин. Мне нужно поговорить. С глазу на глаз. Это насчет вашего с Вай обещания. Кейтлин ощутимо напряглась. Её взгляд стал жестче, вежливость сменилась холодной настороженностью. Она бегло оглядела коридор, но кроме них двоих и призрачной тишины там никого не было. — Что ты хочешь? — спросила она тише, отчеканивая каждый звук. Виктор перевел взгляд в дальний конец коридора, где мелькнула тень и послышались чужие шаги. — Не здесь, — его голос прозвучал почти шепотом, но с железной интонацией. — На улице. Он не стал ждать ответа, развернулся и заковылял к боковому выходу, ведущему на школьную территорию. Он знал, что она последует. Упоминание их общего с Вай «обещания» было крючком, на который она попадется — ведь это могло касаться их тайны, их уязвимости. Он слышал за спиной ее легкие, почти бесшумные шаги. Они шли молча, без лишних взглядов: двое, разделенные общим секретом и взаимной неприязнью. Участок за гимназией был безупречен: ровные газоны, аккуратные дорожки, скамейки под уже лишенными листвы липами. Виктор увел ее вглубь небольшой рощицы, к учебному павильону по ботанике. Место было открытым, но в этот час абсолютно пустынным. Удовлетворившись, что их никто не видит и не слышит, он остановился и обернулся. Кейтлин стояла в двух шагах, скрестив руки на груди. Ее поза кричала о защите и нетерпении. — Ну? Я слушаю. Виктор сделал паузу, собираясь с мыслями. Его пальцы снова сомкнулись на рукояти трости. — Начну немного издалека, чтобы ты понимала контекст. Ты в курсе, что мы с Джейсом сейчас работаем над докладом для научной конференции, тема — нейрохимия... Кейтлин резко, почти грубо перебила его. — Ближе к делу, Беллман. У меня нет времени на твои лекции. Виктор сжал челюсти, почувствовав, как по спине пробежала волна жара. Он проглотил колкость, заставляя себя дышать ровно. Его голос, когда он заговорил снова, стал ниже и жестче, лишившись и намека на предисловия. — Мне нужен доступ. К лабораторным журналам Хеймердингера. И к складскому учету реактивов. На регулярной основе. Он сделал микро-паузу, давая ей осознать масштаб просьбы. — А вернее, мне нужно, чтобы ты помогала мне... корректировать эти отчеты. Списывать несколько грамм веществ, так, чтобы это осталось незамеченным. Еженедельно. Как моя помощь Вай. Он смотрел на нее, не мигая, наблюдая, как его слова медленно доходят до ее сознания. Как ее идеально непроницаемое лицо на секунду дрогнуло, сменившись чистым, немым шоком. — Ты с ума сошел? — вся её безупречная выдержка дала трещину, обнажив животный страх. — Если меня поймают... Это же не «двойка» по химии, Беллман. Это... это подсудное дело. Кража, подлог... — на щеках девушки проступили красные пятна. Виктор перебил её, шагнув чуть ближе — не агрессивно, но достаточно, чтобы пресечь поток слов. Его трость стукнула по гравию, эхом подчеркнув точку. — Кейтлин, — произнёс он тихо, но твёрдо, с намёком, который повис в воздухе, как невидимая угроза. — Ты знаешь, что я видел. В коридоре. С Вай. И я не рассказал. Но если мы не найдём общий язык... Я предпочитаю, чтобы всё осталось между нами. Слушай с начала. Пожалуйста. Последнее слово он добавил не для смягчения, а для баланса — настойчиво, но не резко. Кейтлин замолчала. Её губы сжались в тонкую белую ниточку. Она поняла, в каком положении оказалась, и смотрела на него теперь даже не с ненавистью — с отвращением, с холодным, липким ужасом и с той самой смесью опасения и гнева, которую испытываешь, когда на тебя внезапно набрасывается хищник, чьё присутствие ты раньше игнорировал. Несколько секунд длилось тяжёлое, давящее молчание. Она отвела взгляд, уставившись куда-то в сторону идеально подстриженного куста, будто ища в его геометрически правильных линиях спасения. — Ладно, — наконец выдохнула она, и в этом слове была капитуляция. Горькая, вымученная, но полная. — Говори. Виктор кивнул, удовлетворённо, как учёный, получивший ожидаемую реакцию в контролируемых условиях. Теперь он не спешил в своей речи, каждое слово отпуская с весом, давая ей прочувствовать их значимость. — Пока я глубоко изучал тему с Джейсом, я начал параллельно вести свои собственные... теоретические наработки. — Он сделал небольшую паузу. — И сейчас я в шаге от создания совершенно нового мощного ноотропа. Ты ведь знаешь, что это такое? Кейтлин, всё ещё бледная, молча кивнула. Её взгляд был прикован к нему, как к гремучей змее. Виктор продолжил, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего страсть. — Сегодня утром профессор Хеймердингер сам выдал мне ключи от лаборатории. Полный доступ. Он верит в мой официальный проект. Он не знает об этом... моем личном исследовании. — Он чуть заметно улыбнулся, уголок его рта дрогнул. — Конечно, если бы я сказал ему о своей «авантюре», мне бы запретили. Сама ведь знаешь, насколько трудно любое столкновение с системой, любая попытка выйти за рамки... Он постучал пальцами по рукоятке трости. — Но когда я доведу его до конца и представлю его академическому сообществу, все эти... — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — ...мелкие недочеты в цифрах, несколько списанных граммов реагентов, будут восприняты как мелочь. Сущая ерунда. Потому что мой продукт будет революционным. Я говорю это как человек, которому уже открыли двери на химфак. — Он выдержал драматическую паузу, наслаждаясь эффектом. — Кстати, открыла их твоя мать, директриса Кассандра Кираманн. Сегодня утром. Это был последний, решающий удар. Глаза Кейтлин расширились. Она не ожидала этого. Её собственная мать, строгая и неподкупная, уже дала ему свое негласное благословение? Это меняло всё. Это делало его авантюру рискованным, но потенциально гениальным предприятием, у которого уже есть высочайшее покровительство. Пусть и не ведающее о истинных методах. Она медленно выдохнула, и часть напряжения ушла из её плеч. Страх в её глазах сменился сложной смесью неприязни, расчёта и вынужденного уважения. — Какой... какой именно ноотроп? — тихо спросила она, и в её голосе впервые прозвучал не вызов, а профессиональный интерес. Дочь директрисы, выросшая в мире науки, не могла не спросить. — Принципиально нового поколения. Современные ноотропы — это костыли для усталого мозга, — в голосе Виктора зазвучала плоская, лишенная эмоций лекционная интонация. — Они борются с последствиями, а не с причиной. Он сделал паузу, собирая мысли, подбирая точные, выверенные формулировки. — Мое соединение нацелено на фундаментальную проблему: эмоциональный шум. Страх, тревога, паника — это сбои в системе, аффективные всплески, которые грубо и неэффективно вмешиваются в работу высших нервных функций. Он посмотрел на Кейтлин, оценивая, понимает ли она. — Я работаю над селективным ингибитором. Его задача — не «заглушить» эмоции, как это делают грубые седативные препараты. Его цель — свести к нулю патогенное воздействие этих всплесков на когнитивные процессы. Создать состояние «чистого» мышления, когда разум не тратит ресурсы на обработку помех, а работает с максимально возможной эффективностью. Представь процессор, которому наконец-то дали адекватную систему охлаждения. Он не работает «сильнее» — он наконец-то может работать на заложенной в него номинальной мощности. Его слова звучали так, будто он не рассказывает о нелегальном плане, а презентует блестящий научный проект. Глаза зажглись уверенным огнем — таким, каким загорались, когда он работал в лаборатории или решал химические задачи. — Такой прорыв переопределит подходы в психофармакологии, менеджменте экстремальных ситуаций, педагогике... Во всех сферах, где человеческий фактор является главным источником ошибок. И все, что мне нужно для завершения расчетов и синтеза пробной партии — это несколько граммов реагентов и тишина. Кейтлин молчала несколько секунд, переваривая его слова. «Свести к нулю патогенное воздействие аффективных всплесков». Звучало стерильно, сложно и... пугающе логично. — «Состояние чистого мышления», — медленно повторила она, как бы пробуя эту фразу на вкус. В ее голосе не было ни восторга, ни ужаса. Была лишь концентрация. — Ты говоришь о создании инструмента. Мощного инструмента. Но кто будет определять, что является «патогенным всплеском», а что — нормальной человеческой реакцией? Где та грань? Это уже был не эмоциональный протест, а сугубо технический вопрос. Уголок рта Виктора дрогнул в подобии улыбки. Ее вопрос означал, что она уже в игре. Она уже мыслит категориями его проекта. — Грань определяет биохимия, — парировал он, как будто это было само собой разумеющимся. — Концентрация нейромедиаторов, активность рецепторов, порог возбудимости миндалевидного тела. Это не философия, Кейтлин. Это математика. Я просто нашел способ откалибровать формулу. Во взгляде девушке вдруг появился скепсис. — Даже если все так, как ты говоришь, зачем тебе понадобилось изготавливать твой... ноотроп прямо сейчас? Еще чуть больше полугода — и ты попадешь в университет. После — получишь лицензию ученого. Сможешь проводить исследования легально. Официально. Не проще ли подождать, чем подвергать себя риску? Огонь в глазах Виктора померк, сменившись холодным, почти презрительным разочарованием. Он цокнул языком, коротким, резким звуком, полным нетерпения. — Ты не понимаешь, — его голос снова стал сухим и безжизненным, будто он читал лекцию нерадивому студенту. — С этим «официальным статусом» придет не свобода. Придет тонна бумажной волокиты, комитеты по этике, утверждение формул десятком некомпетентных статистов и, самое главное, коллеги. Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла Кейтлин. — Ты наивно полагаешь, что мир науки — это радужное сообщество гениев, жаждущих истины? — он фыркнул. — Это болото, где инновации тонут в трясине консерватизма и личных амбиций. Слышала когда-нибудь о Земмельвейсе? Он всего лишь заставлял врачей мыть руки после вскрытий. Логично? Элементарно? Но они предпочли, чтобы женщины продолжали умирать от родильной горячки, лишь бы не признать, что они, светила медицины, сами разносят заразу. Их гордыня оказалась дороже человеческих жизней. Он на мгновение замолк, позволяя ей прочувствовать тяжесть примера. — Или Коперник? — его брови язвительно поползли вверх. — Напомни, чем закончилась его попытка сказать миру правду? Его объявили еретиком. Сожгли. Потому что его идеи ломали уютную, привычную картину мира. Люди всегда предпочитают удобную ложь неудобной правде. Виктор расправил плечи, и в его позе читалась не юношеская бравада, а мрачная убежденность. — Мое исследование... оно не просто неудобное. Оно способно перевернуть всё. И я не позволю ему утонуть в бюрократии или быть растерзанным завистниками, пока оно еще в зародыше. Пока у него нет защиты в виде готового, работающего результата. Сейчас — единственное время, когда я могу работать чисто. Без помех. И ты поможешь мне обеспечить эту чистоту эксперимента. Потому что когда это свершится, — он посмотрел на нее так, будто уже видел этот момент, — все закрытые двери откроются сами. А те, кто пытался ставить палки в колёса, будут делать вид, что поддерживали меня с самого начала. История, Кейтлин. Она повторяется. И я не намерен стать очередным Земмельвейсом. Кейтлин молчала несколько секунд. Ее взгляд, сначала растерянный, стал собранным и непроницаемым. Она не стала выпрямляться или бросать ему вызов. Вместо этого она слегка опустила голову. — Хорошо, — произнесла она тихо, и в ее голосе не было ни энтузиазма, ни страха. Только усталая, деловая покорность. — Я поняла. Доступ к журналам. Корректировка отчетности. — Она перечислила это, как скучные пункты из инструкции. — Я посмотрю, что можно сделать. Она подняла на него осторожный взгляд. — Но это должно быть максимально незаметно. Я не могу просто брать и вычеркивать цифры. Мне нужно время, чтобы понять систему учета Хеймердингера. И… мне нужно будет видеть твои итоговые расчеты. Чтобы я понимала, какие именно цифры мне нужно будет... подогнать. Для убедительности. Ее просьба был рациональной. Прагматичной. Она не сопротивлялась, а искала решение, что было лучшим доказательством ее капитуляции. Виктор кивнул, коротко и деловито. — Разумно. Я предоставлю тебе копии расчетов. Первую партию — завтра. Он не стал ждать дальнейших вопросов. Развернулся и, отстукивая тростью, заковылял обратно к зданию. Он не оглядывался. Ее молчаливое согласие, ее покорная поза и сугубо технические уточнения говорили сами за себя. Дело было сделано. Стук его трости отдавался в вечерней тишине ритмичным, победным маршем. В голове, еще секунду назад занятой сложными аргументами, теперь царила ясная пустота. Последнее препятствие было устранено. Цепочка замкнулась: Хеймердингер с его ключами, директриса с ее одобрением, и теперь — Кейтлин, которая обеспечит тишину и невидимость. Все элементы системы, сами того не ведая, встали на службу его замысла. А самое главное — в его руках были все хирургические инструменты, чтобы наконец без жалости вырезать из себя эту проклятую влюбленность.