Affecticide

Глубокая ночь раскинулась над городом непроглядным бархатным пологом, и в этой давящей, беззвучной гуще Виктор лежал без сна, ощущая спиной каждую мельчайшую складку простыни, врезавшуюся в кожу. Он перевернулся на бок, и его взгляд, привыкший к темноте, уткнулся в смутный прямоугольник письменного стола, вырисовывавшийся в мраке. За несколько часов до этого он сидел за этим столом и переписывал самые важные страницы из возвращенной черной тетради. Теперь его наработки, формулы, расчеты, выстраданные и выверенные, лежали не только здесь, в его святилище, но и там — у нее, в спальне дочери директора. В любой момент они легко могли превратиться в оружие против него. От этой мысли к горлу подкатывал комок бессильной, едкой злобы. Он с силой зажмурился, пытаясь силой воли отключить нескончаемую вереницу мыслей, вжав затылок в подушку. «Один. Два. Три...» — начал он монотонно считать про себя, надеясь на гипнотический ритм. Но цифры тут же начали расплываться, терять очертания, и на их месте, из ничего, рождался образ. Янтарные глаза. Такие ясные и теплые, что, казалось, могли бы согреть его изнутри, если бы смотрели на него. Плечи, всегда расправленные, уверенные в своей силе и праве занимать пространство. Фигура, всегда окруженная светом, будто само солнце выбирало его своим проводником. Снова и снова, одно и то же наваждение… Сначала, как всегда, в груди поднялось мимолетное, обманчивое тепло. Оно разливалось по жилам короткой, сладкой волной, заставляя на секунду забыть обо всем. Но за этой волной, будто тень, отбрасываемая этим светом, в кадр его мысленного взора врывалась она. Мэл. Ее смех, вплетенный в его смех, ее рука, лежащая на его руке, ее существование, которое делало его, Виктора, невидимым, прозрачным, не существующим в той реальности, где они были вместе. Он резко перевернулся на бок, скрипя зубами, и с силой вдавил пальцы в прохладный хлопок наволочки, будто пытаясь вцепиться в якорь, которого не существовало. Спать он не будет. Ночь снова будет долгой и мучительной. Уже вторая ночь без сна. *** Свет ламп, смешанный со светом солнечных лучей, падающих из окон казались неестественно яркими, режущими глаза. Виктор сидел, сгорбившись над учебником, но буквы периодически расплывались перед ним, приходилось напрягать зрение, чтобы сфокусироваться. Все тело ломило, будто его переехал каток; в висках отдавалась тупая, монотонная боль, а поврежденная нога ныла с особой, назойливой интенсивностью, будто напоминая о своем существовании с удвоенной силой. Он чувствовал себя выжатым и полностью пустым. С передней парты на него обернулся Джейс. Его взгляд, обычно живой и беззаботный, был теперь пристальным и взволнованным. Он поймал Виктора на этом взгляде и быстро отвел глаза, уставившись в учебник. Неужели он настолько плохо выглядел, что это бросалось в глаза даже такому не особо наблюдательному человеку, как Джейс? Наконец прозвенел долгожданный звонок, разрезав гул голосов. Едва учитель вышел из класса, Джейс вскочил с места и быстрыми шагами подошел к его парте, присев на соседний стул. — Вик, ты сегодня... какой-то бледный, — произнес он, понизив голос, между бровей возникла тревожная складка. — Прямо белый, как мел. Как себя чувствуешь? В порядке? Виктор силой воли заставил себя выпрямиться, делая вид, что собирает вещи. Он не мог выдержать этого прямого, полного искреннего участия взгляда. — Все нормально, — буркнул он, отводя глаза в сторону. — Просто голова раскалывается. Пройдет. Его голос был отстраненным, и он сам почувствовал, насколько фальшиво это звучит. Но признаться в том, что его тело и дух находятся на грани полного истощения после бессонных ночей и постоянного внутреннего напряжения, он не мог. Особенно ему. — У меня с собой есть обезболивающее, — не сдавался Джейс. — Анальгетики. Может, поможет? — Нет, — ответ Виктора прозвучал безжизненно. Мысль о том, чтобы заглушить симптомы таблеткой, когда настоящая причина его состояния была совсем в другом, казалась ему кощунственной и бесполезной. — Спасибо, но не надо. Джейс смотрел на него с нескрываемым сомнением, но, видя непреклонность, лишь развел руками. — Ладно... Береги себя, договорились? Оставшиеся уроки тянулись мучительно долго. Каждая минута была испытанием на прочность. Виктор сидел, уставившись в одну точку, и мысленно отсчитывал секунды, минуты, часы, с отчаянной надеждой, чтобы все это поскорее закончилось. Он чувствовал, как его силы покидают его, оставляя лишь тяжесть и гулкую пустоту в голове. Когда наконец прозвенел долгожданный звонок с последнего урока, в классе началось привычное движение. Все спешно собирали вещи, строили планы на вечер. Виктор же оставался сидеть, парализованный внезапно нахлынувшей апатией. Мысль о том, чтобы подняться, дойти до раздевалки, а потом до дома, казалась ему задачей титанического масштаба. Он так жаждал этого момента, а теперь понял, что у него попросту нет сил пошевелиться. И тут рядом возникла тень. Он медленно поднял взгляд. Это была Скай. Она стояла, слегка склонив голову набок, и в ее глазах читалась настороженная забота. У Виктора не осталось сил даже на то, чтобы надеть свою обычную маску безразличия. — Виктор... — осторожно начала она. — Ты как? Ты весь день выглядишь... будто не в себе. Нашел свою тетрадь? Он молча кивнул, с трудом заставляя мышцы шеи повиноваться. — Да, нашлась. Я... — он замолк, пытаясь подобрать слово, и выдавил: — ...последнее время какой-то рассеянный. — Ты не рассеянный, ты устал, — мягко, но уверенно поправила его Скай. — До изнеможения. Тебе нужно отвлечься. Переключиться. Хотя бы на час. Он смотрел на нее, не в силах ничего возразить. Она была права. — В художественной галерее неподалеку сегодня открыли небольшую выставку, — продолжила она, видя его молчаливое согласие. — Репродукции картин. Ничего особенного, но... там тихо. И никто не будет мешать. Пойдем со мной? Просто посидим. Это займет не больше часа. Он колебался секунду, ощущая тяжесть в каждой клетке своего тела. Но мысль о тишине и возможности просто сидеть, не двигаясь, не думая об уроках, о Кейтлин, о Джейсе, показалась ему единственным спасительным островком в этом море бессилия. Он снова кивнул, на этот раз чуть увереннее. — Ладно, — прошептал он. — Не больше часа. Дорога до небольшой галереи напротив гимназии прошла в каком-то отрешенном тумане. Виктор шел, почти не ощущая под собой дороги, и лишь легкое прикосновение его трости к полу и асфальту отдавалось в его руке заметным стуком. Они вошли в зал, и его охватила тишина — густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь тихим шуршанием их шагов. Здесь даже дышать хотелось тише. На мгновение ему и правда стало легче. Давящая тяжесть в висках немного отступила. Его взгляд, блуждавший по стенам, понемногу оживлялся, выхватывая то пейзаж с уходящей вдаль дорогой, то застывший в вечном танце портрет знатной дамы. Скай была где-то рядом, но ее молчаливое присутствие, как ни странно, не угнетало и не требовало сил — она просто была, как часть этой мирной обстановки. Он медленно двигался вдоль стены, пока не остановился как вкопанный перед большой репродукцией. «Сотворение Адама» Микеланджело. Две мощные мужские фигуры, разделенные небом и землей. Рука Творца, полная непостижимой энергии, и рука Адама, безвольная, еще лишенная искры, тянулись друг к другу. Пальцы были так близко, что, казалось, они почти соприкасаются. Но главное слово здесь было — почти. И это крошечное расстояние вдруг показалось ему огромной, непреодолимой пропастью. Такой же, какая лежала между ним и Джейсом. Он думал об этом бессчетное количество раз, но сейчас, под пристальным взором вечного искусства, эта мысль ударила с новой, невыносимой силой, точно копьем прямо в грудину. Колени сами подкосились. Он тяжело опустился на стоявшую неподалеку деревянную лавку, услышав тихий скрип — Скай молча села рядом, не приближаясь и не отдаляясь. И тут Виктор почувствовал странную влагу на щеке. Над ними кондиционер? — мелькнула бессвязная мысль. Конденсат? Он машинально взглянул наверх. Нет, стена и потолок были пустыми. И тут он понял. Его руки, лежащие на коленях, мелко и предательски дрожали. Это был не конденсат. Это были его собственные слезы. Они пришли тихо, без рыданий, без предупреждения, вытекая из какой-то такой глубины, о которой он даже не подозревал. И это осознание обрушилось на него с сокрушительной силой. Какой позор. Он резко, почти судорожно, задержал дыхание, пытаясь остановить предательскую влагу, и уткнулся лицом в ладони, прячась от мира, от Скай, от самого себя. Он, всегда контролирующий каждую свою реакцию, всегда прячущийся за стеной логики и расчетов, сейчас сидел и плакал, как ребенок, и не мог с этим ничего поделать. Как это жалко. Он не видел Скай, но каким-то шестым чувством, натянутым, как струна, знал — она заметила. Она видела это его унижение. Но вместо слов, прикосновений или попыток утешить — ничего. Лишь терпеливое присутствие где-то рядом. И в этой ненавязчивости не было осуждения. Он попытался снова — сжать веки, втянуть воздух, силой воли перекрыть поток. Но это лишь заставило слезы течь гуще, а невидимые иглы начали сильнее колоть в горле. Чем отчаяннее он пытался заткнуть брешь в своей броне, тем стремительнее она рушилась, и соленая вода вырывалась наружу. И тогда... он сдался. Мышцы спины и плеч обмякли, челюсть разжалась. Он перестал бороться и просто позволил этому быть. И постепенно, словно ливень, выбившийся из сил, слезы сами собой стали мельче, реже, а потом и вовсе прекратились. Он сидел, опустошенный, ощущая, как собственное дыхание холодит мокрые ладони. И будто прочитав его мысли, Скай аккуратно, почти невесомо, тронула его локоть. Он вздрогнул, но не отпрянул. В поле его зрения, между собственных пальцев, он заметил белое пятно — сложенный белый носовой платок. Медленно, одной рукой, Виктор взял его, развернул и прижал к лицу. Ткань мгновенно впитала влагу, став прохладной и тяжелой. Он вытер щеки, глаза, и опустил скомканный комок себе на колени. Он все еще не мог заставить себя поднять взгляд. И снова — легкое движение рядом. На этот раз в его сторону протянулась рука с небольшой бутылкой с водой. Он молча взял ее, открутил крышку и сделал несколько долгих глотков. Вода была прохладной, и он с удивлением осознал, как пересохло у него в глотке, как отчаянно нуждался в этом его организм. И сквозь толщу стыда пробилось тонкое, хрупкое, но отчетливое чувство — благодарность. Он украдкой взглянул на нее. Она сидела, глядя куда-то в сторону картин, не давя на него своим вниманием. И он понял. Она перестала навязываться. Перестала пытаться его «спасать» с настойчивостью, которая раньше так его раздражала. Теперь она просто... была рядом. Когда это было нужно. И в ее молчаливой доброте, несмотря на все его отторжение и колкости последних недель, была сила, которая ранила его гораздо глубже, чем любое проявление жалости. Скай медленно повернула голову в его сторону, будто украдкой, боясь спугнуть равновесие, установившееся между ними. Заметив его взгляд, она снова опустила глаза, но на этот раз в ее движении не было прежней неуверенности. — Думаю, пора домой, — тихо произнесла она. — Если хочешь, я могу прогуляться с тобой до подъезда. Она сказала это так просто, так буднично, будто ничего не случилось. И в этой ее обыденности было что-то целительное. Виктор сглотнул. Его горло все еще саднило, а веки отяжелели от слез, но волна жгучего стыда, что еще несколько минут назад грозилась захлестнуть его с головой, отступила, уступая место странному облегчению. Ее реакция была настолько неожиданной — не жалость, не любопытство, не попытка копаться в его душе, — что это буквально обезоружило его. — Хорошо, — ответил он, и в его надломленном голосе проскользнула первая за этот день искренняя, пусть и усталая, интонация. — Пойдем вместе. Он отдал ей платок и воду, поднялся с лавки, привычно опершись на трость, и они не спеша направились к выходу. Что-то между ними в тот момент действительно изменилось. Стена, которую Виктор так тщательно выстраивал все эти недели, не рухнула — но в ней появилась трещина. Не та, что возникает от напора и силы, а та, что образуется сама собой, когда с обеих сторон перестают давить. Они шли до его дома в тишине, но на сей раз она не была ни неловкой, ни тягостной. Она была спокойной и мирной, как осенний вечер за окном. И когда Виктор остановился у своего подъезда, кивнув ей на прощание, он понял, что за всю дорогу не почувствовал ни разу ни желания ускориться, ни потребности эту тишину разорвать.