Хрустальное сердце

Аран… пугающе хрупкий. Один порыв ветра — и его унесёт в сказочную страну, из которой он, собственно говоря, и объявился. Татту завораживает лёгкость движений. То, как грациозно Аран идёт по земле, тихо постукивая каблучками блестящих туфелек. Кажется, тонкие ступни никогда не касаются грубого асфальта, холодного мрамора или шершавого дерева. Он порхает подобно экзотической бабочке: свободно и высоко, стремясь взлететь выше над землёй, быть ближе к бескрайним Небесам. Татту не может оторвать взгляда от изящных длинных пальцев. Они любят носить невесомые колечки, наслаждаясь их нежным холодом. Обожают держать драгоценное: время, камни, жизни глупых смельчаков, очарованных взором лисьих глаз. Цепляют аккуратными ноготками за яйца и, сука, не отпускают. Изучают мягкими касаниями эмоции, впиваясь в них до кровавых царапин в неистовом желании прочувствовать... Татту задыхается под рваный, но безумно мелодичный плач. Аран даже рыдает аристократично. Закрывает нежными ладонями лицо, при этом не дотрагиваясь до щёк, чтобы ни дай бог не раздражить кожу ещё больше. Он тихонько всхлипывает, и этот звук напоминает мяуканье несчастного котёнка, брошенного на произвол Судьбы. Хрупкое тело дрожит в судорожных вздохах, оставляя эфемерную печаль на горячей коже. Заставляя глупое сердце болезненно сжаться, а слабовольные руки притянуть ближе… Татту прослеживает плавную линию узких плеч, спускается взглядом к вырезу на груди, подмечая наземную гладкость кожи, и беззвучно стонет, когда сжимает широкими ладонями осиную талию, привлекая к себе вплотную. — Татту! Арану чертовски идёт смущение. Нежную кожу покрывает бледно-розовый румянец, придавая ей жемчужное сияние. Глаза горят, норовя испепелить нахала. А чувственные губы, вымазанные увлажняющим персиковым блеском, слегка приоткрыты и манят… Просят коснуться утешающим поцелуем. Стереть с них грусть и подарить сладость необходимой близости. Тату не может противиться мольбе в широко раскрытых глазах, окроплённых горькими капельками слезинок. Дрожащими губами накрывает чужие трепетным поцелуем, впитывая горечь, смешанную с персиковой сладостью. Растягивает невероятное мгновение. Скромно прижимается теснее, но не пытается зайти дальше. Мимолётное, нежное, неумелое касание... Но такое… взаимное. Такое… нужное… Татту думает, что жёстко так вляпался. Прекрасная фарфоровая статуэтка разобьётся об суровый мир. Или он нечаянно сломает… Но… Аран нуждается в нём. Он раскрыт перед ним. Его душа на ладонях. Уязвимая, нежная, бескорыстно добрая. Не принимающая мирскую жестокость и вопиющую несправедливость. Но не мир ломает Арана. А собственный отец заставляет плакать, терять веру в добро и надежду на лучшее. И бежать в объятия чокнутого изобретателя, обнажая перед ним своё хрустальное сердце. Татту… хочется защитить это великолепное, ни в чём не повинное существо, льнущее к яростному теплу крохотным мотыльком. А поэтому сильнее сжимает в объятиях, унимая мелкую дрожь. Ласково гладит по мягким волосам, ощущая их волнующую шелковистость. И молвит тихо: — Я защищу тебя. Научу улыбаться вновь. Покажу мир, в котором нет места печали… Татту кожей чувствует мягкую улыбку. Она кроткая, выказывающая всю глубину благодарности. И веры, становящейся всё прочнее. Хитрый прищур, исполненный дьявольского кокетства. И голос, будоражащий сознание обещанием чего-то… откровенного… — Полагаюсь на тебя, крошка…