Дорога домой

Расстояние от реки до хижины было довольно большим. Обычно Эрену это не мешало, но ведь с ним рядом всегда была Микаса. Ему не нравилось быть одному. Эрен пришел сюда не для этого. Он пришел сюда, чтобы быть с ней. Порой каждая секунда, проведенная без нее, казалась потраченной зря. У него осталось не так много времени. Но Микасе нужно было следить за плитой. Если дом сгорит, то все время, которое они потратили на его ремонт, будет потрачено впустую, и им придется начинать все с нуля. Это место казалось идеальным — на многие мили вокруг никого не было, никто не мог их побеспокоить. Однако они были достаточно близки к цивилизации, чтобы найти простые предметы роскоши, такие как мука, сахар, пряжа и приличное мыло. А еще здесь было красиво. Горы, поля и леса, чистая талая река и полевые цветы, растущие вокруг. Если бы у Эрена была вечность, он бы решил провести ее именно здесь.

***

Времени почувствовать боль не будет. Когда девчонка, которой выпал шанс унаследовать Бронированного; девчонка, которую любит бедный, наивный Фалько; девчонка, которая выпустила пулю, убив Сашу, разнесет ему голову, раздробив кости, у Эрена не будет времени почувствовать боль.

***

Эрен ненавидит себя за свой последний настоящий разговор с Армином и Микасой почти так же сильно, как и за то, что ему предстоит сделать. Но он должен был. Они должны были разорвать свою привязанность к нему. Отказаться от наивных идей о его спасении. Эрен знал, что они захотят этого. Они лучше него и именно поэтому он должен был это сделать. Эрен репетировал этот разговор снова и снова. Когда он резал себя на куски в Марли, методично вычеркивая из себя столько человечности, сколько мог. Он смотрел на небо, на стену, на потолок своей палаты в госпитале и репетировал, что скажет людям, которых любил больше всего на свете. Как сказать это правильно, чтобы они его возненавидели. Для Армина — напасть на его неуверенность в себе. Тот факт, что с физической точки зрения он не может сравниться с Эреном, никогда не мог и не сможет. Его чувства к Энни. Его страх перед тем, что мог сделать с ним Бертольд. Настоящее, сильное избиение, и… И что он скажет Микасе. Армин обожает Микасу как сестру. В каком-то смысле они ближе друг к другу, чем к Эрену. По крайней мере, они всегда меньше ссорились. И они всегда защищали друг друга, когда тот причинял им боль. Эрен собирался причинить Микасе самую сильную боль. Когда он репетировал свои реплики, то пытался направить в нужное русло тот самый реальный гнев и обиду, которые испытывал. В тот день, в Марли, когда Эрен был готов отдать Микасе свое сердце в обмен на надежду, она оказалась трусихой. Она не остановила его, потому что не смогла честно признаться в своих чувствах. В конце концов, Эрен не лучше. Если бы он был смелым, был мужчиной, проявил инициативу, где бы они сейчас были? Не здесь, уверен Эрен. Это последнее место, где он хотел бы оказаться. В конце концов, это к лучшему, говорит себе он. Так им будет легче во всех отношениях. Они смогут жить дальше. Армин не будет винить себя за грехи Эрена, а Микаса проживет долгую и счастливую жизнь. Дни Армина могут быть сочтены, когда все закончится. А могут и не быть, надеется Эрен. Но Микаса будет жить. Эрен знает это наверняка. Она должна. Должна. Однако от этого воспоминания о крови на лице Армина и слезах в глазах Микасы не становятся легче. Войти в эту комнату было одним из самых тяжелых поступков в его жизни. Они вдвоем утешали маленькую кандидатку в воины. Они намного лучше, чем он. Эта девочка с каштановыми волосами, загорелой кожей и большими глазами… Если бы у них была дочь, она могла бы быть похожа на нее. Микаса была бы — когда-нибудь будет, — такой хорошей матерью. Но не его детей. Если бы она сказала что-то другое, думает Эрен. Если бы она дала мне повод бежать. Мечта о жизни, которая могла бы у них быть, все еще болит, словно из нее вытягивают внутренности. Но это уже неважно. Как бы сильно Эрен ни желал этого, они бы никогда не смогли убежать.

***

В Путях красиво. В призрачном, одиноком, гнетущем смысле. Песок скользит под ногами, отчего стоять становится чуть труднее. На столб света — по мнению Эрена, это и есть Пути — почти больно смотреть. Воздух гудит низким, диссонирующим пульсом в такт полоскам света. Прародительница Имир, которая для всего мира является то богом, то дьяволом, — всего лишь растрепанный ребенок. Ее глаза закрыты и затенены, поскольку та покорно делает то, что ей велят. В ней нет ничего особенного. Она просто ребенок. Она немного похожа на Хисторию. Особенно когда та была маленькой. Воспоминания о Фриде, об Ури, о Карле Фрице и о десятках других, на долю секунды проносятся в голове Эрена. Это было очень, очень давно. Зик там, в цепях. Но цепи рушатся, и его брат, его никчемный, глупый брат, погружает их в воспоминания об отце.

***

Эрен уже видел кое-что из этого раньше. Только мельком. Но достаточно, чтобы узнать церковь Рейссов. Себя в младенчестве, свою молодую и красивую мать, чувство покоя, которое испытывал Гриша. Покоя, какого Эрен никогда не испытывал… Микаса развешивает простыни, когда он возвращается из сада. Эрен, снова почувствовав себя наполовину ребенком, уворачивается от хлопка и выскакивает наружу, ухмыляясь. Микаса отшатывается назад, улыбаясь, а Эрен бросается вперед и целует девушку, обхватывая ее руками за талию. Он откидывает Микасу назад, наклоняясь над ней, пока та глушит хихиканье его ртом. Сквозь полузакрытые глаза Эрен замечает, как летнее солнце освещает ее лицо. Она так прекрасна. Если бы он мог выбрать момент, чтобы провести в нем вечность… — Наш Эрен хочет вступить в Разведкорпус, — произносит Микаса. Его мама впадает в панику, а отец медленно, с трудом осознает, что сейчас произойдет. Эрен смотрит в глаза человеку, который умер девять лет назад. Он наблюдает за тем, как он сам, Микаса и мама в последний раз смотрят на то, как отец покидает их дом. Моя семья, думает он, перебирая в уме эту фразу. Микаса говорила ему это дюжину раз, но только один раз это имело значение. Микаса — его семья, это правда. Она, конечно, больше его семья, чем Зик. Но она не его сестра. Неужели все эти годы он был для нее только братом? Хорошо это или плохо, если она видит в нем только это? Лучше для нее, несомненно. Гриша направляется в церковь, и Эрен знает, чем это закончится. Он чувствует, как под его руками дети давятся, как жуки, видит их кровь по всей пещере. — Моя жена, — умоляет Гриша. — Мой сын и моя дочь… Эрен всегда знал, что родители считали Микасу своей дочерью. Уже через несколько недель после переезда к ним они сказали девочке, что она может называть их как угодно. Что доктор и миссис Йегер — это формальность. Однажды мама сказала Эрену: «Иди помоги сестре», и Микаса уронила тарелку, которую мыла. Больше никто никогда не называл ее так, но… разве она его сестра? Ведь они связаны кровью, не так ли? Не их собственной, нет. Кровью, которую они пролили в той хижине. Микаса для него больше, чем любая часть тела, любая конечность или орган. Она — все, что осталось от его семьи, от его дома. И вообще, разве Эрен не сын своего отца? Он злится как никогда, слушая, как Фрида несет чушь об искуплении и прошлых грехах. За многие поколения ни один элдиец не совершил ничего такого, что могло бы вызвать ненависть всего мира. Саша — нет. Его мама — нет. Фэй — нет. И все же у Гриши хватает наглости рухнуть на землю, не в силах провести скальпелем по руке. Не в силах понять, что нет такой версии истории, в которой ты уходишь с чистыми от крови невинных руками. — Что ты делаешь? — требует Эрен. — Вставай, отец. Уже позабыл, зачем ты спустился в их укрытие? Эрен не может представить, что зашел так далеко. Он не может представить, что его ярость когда-нибудь иссякнет. — Чтобы отомстить за сестру, которую загрызли собаки? Если бы Микаса — самый близкий его человек, — была убита подобным образом, Эрен начал бы войну. Он бы сжег весь мир. Разве это не ради твоей дочери, скрытой Стенами? Неужели ты настолько слаб, что не сможешь справиться? Если бы это был я… Если бы это была Микаса… Если бы это была Микаса… — Такова история, которой ты сам положил начало.

***

Что такое свобода? Долгое время это было море. Армин показал Эрену книгу, и та зажгла огонь в его сознании. Это было то, что сблизило их еще сильнее — их общая мечта. Однажды они вырвутся из Стены и увидят ее вместе. Так долго он стремился к этому. Свобода — Армин и море — месть — Микаса и дом, который они потеряли. Но когда они вернулись, мечты о море разбились вдребезги. Когда все остальные были счастливы, наслаждаясь кристально-голубой водой и огромностью моря, Эрен ничего не чувствовал. Он видел это раньше. У Либерио был порт. Даже если его отец никогда не плавал в нем, он знал, как выглядит море. Из-за воспоминаний отца и Крюгера Эрен знал, как выглядят пляжи Парадиза и как выглядит море во время поездки на лодке. Он видел его спокойным, он видел его штормящим. Море ничего не значит. Это всего лишь барьер, который нужно преодолеть, чтобы добраться до своих врагов. Еще один шаг, который нужно сделать, прежде чем он достигнет свободы.

***

— Я положу конец этому миру! — клянется Эрен. — Даруй мне свою силу!

***

После этого становится больно. Чем бы ни было это существо, вырвавшееся из позвоночника, оно не позаботилось о комфорте Эрена. Его прежняя форма Титана была естественной, как собственная кожа. Единственный раз, когда Эрен использовал способность Титана Молотобойца, это было легко. Но это — то, чем он стал теперь, — причиняет боль. Эрен пересекает океан на спинах своих колоссов. Они умеют плавать, а он — нет. Это тело слишком огромное, слишком плотное. У него есть руки, но они бесполезны. У него есть ноги, но они волочатся за ним. Эрен ковыляет по земле на сотнях выступающих ребер. Он чувствует, как они пробивают почву и песок. Камни скребут по обнаженным костям. А когда он встает на раскаленные добела мышцы Титанов, вокруг которых клубится вода, этого было бы достаточно, чтобы обуглиться, если бы не его исцеление. Он держится на грани ожогов, не позволяя жару убить его нервы. Больно. Но это длится всего несколько часов. И хотя пар все еще обжигает, а давление на ребра странно и болезненно, теперь настало время причинить боль другим… — Микаса, — говорит Эрен, тряся девушку за плечи. — Микаса, проснись. Микаса смотрит на него, глаза уже потеряли сонливость. — А? Он улыбается. — Давай посмотрим на рассвет. На крыше. Микаса улыбается и потягивается. — Хорошо. Эрен поднимает ее с постели и вытаскивает из дома — их дома, с волнистыми старыми окнами, толстым шерстяным ковром у камина и сковородками, висящими над плитой; места, которое принадлежит только им до конца жизни, — через скрипучую дверь и на улицу, в серый предрассветный свет. Эрен подсаживает Микасу, чтобы та могла поставить ногу на крышку для дров, а потом вылезти на крышу, и позволяет себе подтянуться следом. Они усаживаются лицом к востоку, голова Микасы лежит у него на плече. Она пахнет горным воздухом и жасминовым мылом, которое они купили несколько недель назад в деревне. Когда Эрен смотрит вверх, он видит звезды. Они находятся не совсем в тех местах, что были на Парадизе, но он узнает созвездия. Овен. Кувшин. Семь сестер. В конце концов, солнце начинает подниматься над горизонтом. Оно освещает мир, который они создали для себя, зеленую траву и серый камень гор внизу и вокруг них. По розово-оранжевому небу проплывают облака, кажущиеся такими близкими, что если бы он повернулся, то смог бы дотронуться до них. Однажды им придется это увидеть. Но не сейчас, Эрен ни за что не стал бы нарушать этот драгоценный момент. — Я люблю тебя, — говорит Микаса. Это не взялось из ниоткуда, ведь все, что у них есть здесь, — это «я люблю тебя». Этот дом, сад и лес, скрывающий их, горы, защищающие их, солнце, наблюдающее за ними. Весь их мир — это «я люблю тебя». Эрен поворачивается, чтобы поцеловать ее в щеку. — Я люблю тебя. Он вдыхает ароматы гор и запах ее волос, позволяя чистому, непорочному воздуху наполнить легкие. Каждый их вдох — это «Я люблю тебя».

***

Каждый его вздох — это ужас. Через головы колоссов Эрен видит, как бегут люди. Он видит их издалека, крошечных и корчащихся, и видит их вблизи, через затененные глаза молодой девушки. Рамзи. Его брат. Мозг ребенка выскальзывает из черепа, и тот быстро исчезает с лица Земли, а Рамзи следует за ним. Однако это не происходит мгновенно. Времени достаточно, чтобы Рамзи почувствовал всепоглощающую скорбь по младшему брату, чью руку он все еще держит, и яркую, ужасную боль, когда его кости разлетаются на куски. А потом он умирает сам, и его кости превращаются в пыль, а тело разбивается вдребезги. Эрен наступает на него, продолжая идти вперед. Концы его ребер мокрые от крови.

***

Значит, свобода не в море. Тогда, возможно, она в небе. Это кажется более очевидным ответом. Никто никогда не отказывал Эрену в небе — это просто не предусмотрено устройством мира. Некого винить в том, что у него нет крыльев. Эрен помнит, как вместе с Армином наблюдал за полетом птиц, когда те беззаботно проплывали над Марией. Он так завидовал. Еще в Шиганшине были качели, которые он cделал вместе с Армином. Они катались на них по очереди. Эрен раскачивался так высоко, как только мог, а затем спрыгивал. Он скатывался с холма и зарабатывал себе всевозможные синяки, а мама потом возилась с ними. Армин всегда довольствовался тем, что просто качался. Он мог забраться высоко, но никогда не вытворял таких трюков, как Эрен. Так вот почему Эрен оставил его? Нет. Дело было не в том, что Эрен оставил Армина. Эрен продолжал двигаться вперед, стремясь к еще большим высотам, с которых можно было упасть, а Армин уперся ногами в песок и сказал: «Я не пойду за тобой». И вот они здесь.

***

В Путях Эрен с трудом узнает их. Какая-то его часть летит высоко, задрав голову в облака; какая-то — пробирается сквозь жгучую смерть, в которой он по праву должен утонуть; какая-то — вдали от всего этого, в хижине в горах. Они выглядят по-другому. Старше, крупнее. Разве Армин не был слишком маленьким для того, чтобы бегать так быстро? Разве волосы Микасы не были длиннее? Остальные — его друзья и даже некоторые враги — все они вместе, все объединились против него. Эрен рад этому. Мир нуждается в них. Его мир — это люди. Он позволит осколкам упасть, куда они захотят. Единственный выход — бороться. — Не убивай их, — умолял он Имир. — Пусть они умрут, если должны, но не убивай их. — А Армин? — спросила она. — Микаса? Эрен стиснул зубы. — Не убивай их. Пусть сражаются. Они это заслужили. Эрен закрыл глаза. Если они умрут… Если они умрут… Только не они, пожалуйста, только не они. Это спасет Микасу, Армина и всех остальных. Это единственный способ спасти их…

***

Физически самое страшное, что Эрен когда-либо делал с собой, — это отрезал себе ногу. Он удивлен, что ему это удалось. Эрен и раньше терял конечности — настолько, что при мысли об этом становится жутко смешно, — но перепилить собственную кость было ужасно больно. Он сам не понимает, как ему это удалось. Но он сделал это также, как и делал многие другие вещи. Потому что должен. Это ради них, говорил он себе, волоча нож туда-сюда. Ты делаешь это ради своих людей. Ради своего дома, ради Армина, ради Микасы. Микаса, если бы она не сказала это проклятое слово, я бы сейчас не делал этого… Микаса кладет ноги на Эрена, и тот вскрикивает. — У тебя ноги ледяные, — шепчет он. — А ты — печка, — говорит она, откидывая голову назад, чтобы посмотреть на него. — В этой комнате холодно. В купе поезда холодно, с этим он согласен. Они едут в вагоне, тесно прижавшись друг к другу на односпальной кровати и укрывшись тонким одеялом. Ранней весной в этих горах холодно, а окно не закрывается до конца, пропуская тончайший поток ледяного ветра. Эрен крепче обхватывает ее руками и прижимает к своей груди. — Я прошу лишь предупреждать меня, — говорит он, вдавливая слова в ее шею. Микаса вздрагивает не от холода, а… Этого не произошло. — Я пишу письма своей семье, — солгал он позже Фалько. — Ты — моя семья, — сказала она. Микаса тоже читает эти письма. — Моя семья, — с горечью думает Эрен.

***

Он должен сосредоточиться на уродстве мира и на самом себе, чтобы заставить себя сделать это.

***

Эрен не может понять, что хуже — то, что перед ним, или то, что позади. Толпы кричащих людей, мужья, тянущие жен, матери, несущие детей, друзья, толкающие и пихающие друг друга, и совершенно незнакомые люди, передающие младенцев во временную безопасность, поднимающие споткнувшихся людей. Все они вместе идут вперед, без всякой причины. Впереди нет спасения, пока он жив, но они все равно идут вперед ради тени шанса на надежду, даже если все, что они могут найти, это еще один ад. Позади него — тишина. Единственное движение — оседание обломков, но и это редкость. Трудно разглядеть что-либо, что не было полностью сровнено с землей. Все вокруг — пыль, пар, смерть, смерть, смерть и смерть, ужасный конец. Когда друзья и враги Эрена, наконец, сносят ему голову, это не заканчивается. Не полностью. У него еще есть путь, и он смутно осознает, что идет к нему. Но разве он не поднимается на холм? Удочка бьется о плечо, когда Эрен идет к хижине. В другой его руке покачивается рыба. Она достаточно большая, чтобы поужинать сегодня и завтра. Он кладет рыбу в погреб и, подойдя к дому, видит разбросанную кучу рубленых дров и Микасу, прислонившуюся к стене дома, — ее милое лицо спокойно и безмятежно, волосы развеваются на ветру. Он не может этого сделать, не может. Они остановят его, и хотя Эрен принимает смерть, он не может смириться с ней. — Микаса, я тебя на дух не переносил. Он поступил так, как считал нужным, чтобы в конце концов избавить ее от боли. Но теперь Эрен ставит себя на ее место. Если бы одним из последних слов Микасы стало «Я всегда тебя ненавидела», как бы он смог жить дальше? Как это могло бы дать ему покой? Существо корчится, в предсмертной панике созывая армию. Эрен, запертый в своем собственном рту, делает то же самое. Микаса, — думает он, метаясь в Путях. Армин, Микаса. Где они?

***

— Микаса, — говорит Эрен. — Проснись. Ты простудишься. Она моргает, глядя на него блестящими глазами. — Эрен? А? — отвечает она. — Почему… я заснула? Он улыбается, наклоняясь, чтобы поднять дров. — Ты, должно быть, сильно устала. Она зевает, прикрывая рот рукой. — Я будто видела очень длинный сон. — Ладно, закончим на сегодня. Нужно отдохнуть, — говорит он. — К тому же, я поймал такую большую рыбу… — Эрен поднимает на Микасу глаза и поражается тому, что видит. — Микаса, почему ты плачешь? Она сидит неподвижно, а по ее щекам текут слезы. Микаса поднимает руку и вытирает одну слезинку, похоже, удивляясь им не меньше, чем он сам. Эрен подходит, чтобы утешить девушку, и тут она произносит: — Просто, почему-то показалось, что мне нельзя здесь быть. Плечи Эрена опускаются. Он думал, что с этим покончено. — Нам... другого и не остается. Ведь мы решили в тот день, что все бросим и сбежим. Они были так счастливы в тот вечер. Эрен знает, что были, так почему же она все время возвращается к этому? Он объясняет Микасе все еще раз, и та вытирает слезы и встает. — Извини, — мягко произносит она. — Прости меня, — она обхватывает его за талию. — Обещала же больше не вспоминать об этом. Эреном овладело странное настроение. Зачем Микасе понадобилось поднимать эту тему? Может быть, именно поэтому он отвечает: — Пообещай мне еще кое-что, — его руки скользнули к ее талии и легли на бока. — Когда я умру, сними и выброси этот шарф. Сильный удар сотрясает его изнутри. — Микаса, ты будешь жить еще очень долго, — продолжает Эрен, его руки крепко сжимают ее талию. — Не думай обо мне. И живи свободно. Его на самом деле здесь нет, не так ли? Он в своем собственном рту, усталый, ожидающий конца, который, как он уверен, наступит, в виде знакомого, любимого лица этой девушки в его объятиях. Он крепко прижимает ее к себе. — Прошу, Микаса, — умоляет Эрен. Она упирается лбом в его плечо. — Забудь меня. Эрен продолжает сражаться с Армином. Как это вообще случилось? Как до этого дошло? Как закончится его жизнь? Он обменивается ударами со своим лучшим другом и ждет, когда Микаса нанесет последний. Эрен так устал. Каким-то образом они поменялись местами: он сидит на скамейке, а Микаса наклонилась вперед. Разве он не знает эту сцену? Разве она не повторяется в тысячный раз? Девушка берет его усталую голову в свои руки и говорит: — Счастливого пути, Эрен. Микаса врывается внутрь через дыру в огромных зубах. Их первая встреча случилась в жестокости, и именно так пройдет последняя. Эрен смотрит на нее, упиваясь видом единственного оставшегося кусочка дома. Вся красота, которая есть в этом мире, сосредоточена в милой улыбке на лице Микасы, когда она опускает свой клинок... Эрен наклоняется вперед с последней частичкой жизни, которая у него осталась, и целует ее. Пусть это станет последним, что он сделает.