Б.И.О.С.

      Дни до отлета тянулись, как жвачка на горячем асфальте. Все эти дни Феликс не виделся ни с кем, кроме Юны и Союн. Уговаривать тетю Юны даже не пришлось — как только она услышала предложение Союн, уже на следующий день начала помогать собирать нужные документы и вещи.       Последние дни Юна стала его ангелом-хранителем: она приходила к нему домой, помогала собирать вещи — ведь Феликс так и не мог пересилить себя и надолго заходить в их с братом комнату — подбадривала и следила за тем, чтобы во время отсутствия Союн в квартире Феликс питался чем-то, кроме никотина. Он словно жил на разломе времен, а переписка с друзьями скатилась к нулю. Джисон выходил на связь крайне редко, но от Юны он узнал, что тот все еще продолжает ходить в БИОС.              Чанбин пытался прийти к нему домой, но Феликс его не пустил — не потому что не простил, а потому что боялся, что если увидит его собственными глазами, то вся толстокожесть, выращенная за несколько дней, рассыплется в прах при его виде. Он простил его еще на крыше, попытался понять его страх. Понял, что это был первый раз, когда Бин стоял перед ним без привычной для него брони, что он тоже стал заложником этого решения и вряд ли ему это далось так легко, как показалось тогда. Распылять то, что было все эти годы, из-за его страха не хотелось, поэтому общение было — хоть и не такое, как раньше.       Хёнджин писал бесконечно много, но все его сообщения так и оставались непрочитанными, а звонки — неотвеченными. Он сотни раз порывался заблокировать его, но, видя снова и снова его лицо на аватарке, его легкую улыбку, что до этого вызывала столько эмоций, просто не мог. Единственное, что помогло хоть как-то загасить боль, — отключить уведомления; только эта иллюзия хоть как-то спасала его от возвращения в тот день на крышу.       Он метался в своих решениях: то хотел улететь как можно скорее, то, смотря на Союн, собирался все бросить и остаться с ней. Но этот день настал.              Союн сидела на кухне, глядя на кофейную гущу в своей кружке. В прихожей возился Феликс, то застегивая, то расстегивая чемодан, а каждый звук молнии резал ее сердце, как нож. Все это время, с той самой ночи, она держала эмоции при себе. Она не хотела показывать Феликсу, насколько ей на самом деле плохо. Феликс сам держался из последних сил, даже в комнату заходил, крепко зажмуривая глаза, хотя она точно так же не могла посмотреть даже на дверь комнаты, из которой больше никогда рано утром не выйдет ее растрепанный после сна сын. Она — словно железная леди — запихивала в долгий ящик все чувства, эмоции, всю слабость.              Даже сейчас, сидя на этой кухне и слушая тихие всхлипы из коридора, подбородок ее дрожал, а губы машинально сжимались в тонкую линию. Глубокий вдох — нужно собраться и проводить племянника. Как только она хотела выйти к нему, краем глаза она заметила, как Феликс быстрым шагом зашел в комнату, которую делил с братом. Удар дверцы шкафа — и вот он выбегает к ней из комнаты, застегивая на себе бомбер Чана, в котором тот гулял в последний раз. — Союн, — обратился он к ней, сжимая длинные рукава кофты в своих ладонях, — можно я заберу ее с собой?       Голос тихий, надломленный, будто он снова тот маленький мальчик, который только переболел ангиной. — Конечно, дорогой, мог и не спрашивать, — натянув дежурную улыбку, посмотрела она на Феликса. — Такси уже подъехало, давай помогу спустить вещи? — Нет, что ты, я справлюсь, не нужно таскать мои сумки, — Феликс развернулся в прихожей и тут же спросил, — проводишь? — Конечно.       Наблюдая за тем, как Феликс зашнуровывает кроссовки и вешает набитый рюкзак на плечо, она чувствовала, как эмоции, ранее забитые в долгий ящик, начинают вырываться наружу. Захотелось обнять этого мальчишку так крепко, как никогда прежде, но нужно было держаться. — Пора выходить… — Феликс отвернулся к входной двери, но за ручку так и не взялся. — Союн? — Да, мой хороший? — Союн, ты… спасибо тебе. — Ликси… пожалуйста. — Нет, правда, — он сбросил рюкзак с плеч и подошел к ней. — Я так сильно люблю тебя, Союн. Ты… Спасибо, что стала моей самой лучшей мамой на свете. Береги себя, ладно? Отдыхай побольше.       Феликс прижался к ней с той же силой, как тогда, когда она забирала его от отчима, который позволял себе поднять руку на маленького мальчика. Союн будто снова попала в тот день, когда маленький Феликс прятался за ее спиной, а Чан отвлекал его игрушками, чтобы тот не плакал. Только теперь не было Чана, а маленький мальчик уже выше нее на голову, и прятаться теперь можно было ей за его спиной. Прижимая его к себе, она почувствовала, как несколько предательских слез вырвались наружу и потекли по щекам, но тут же смахнула их ладонью. — Пиши и звони мне, хорошо? В любое время дня и ночи, несмотря на часовые пояса, я всегда выслушаю тебя. — Я знаю, — голос Феликса дрожал, словно зажженная свечка перед раскрытым окном; он тоже держался из последних сил. — Может, все же поедем вместе? — Нет, солнышко, — она положила ладони на его щеки и посмотрела в глаза. — Вас с Юной ждет новая жизнь в лучшем мире, у вас все получится. А я… меня здесь многое держит, я не могу отсюда уехать.       Понимая, что уговоры бессмысленны, Феликс отстранился и потянулся за рюкзаком. — Тогда я пошел? — Я верю в тебя, Ликси, ты со всем справишься.       Женщина подошла к нему ближе, чмокнула в лоб напоследок и захлопнула за ним дверь. Обняв себя за плечи, она подошла к окну и ждала, когда машина с подростком проедет под ее окнами. Она осталась одна. Снова.

***

      Хлопок багажника прозвучал слишком громко. Феликс бросил последний взгляд на подъезд, стены, которые помнили его смех, смех его брата, их слезы, их жизнь. Теперь они стали ничем.       Он потянулся к двери такси, но краем глаза заметил движение. В дальнем конце двора, возле мусорных баков, стоял Хёнджин. Его глаза были широко раскрыты, руки беспомощно сжаты в кулаки. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон: взъерошенные волосы, мятая одежда, неровное дыхание. — Феликс… — почти шепотом произнес Хёнджин, но тот смог прочитать по губам.       Феликс замер. В груди что-то дико заколотилось. Сердце, которое, кажется, никогда не забудет, как биться при виде его лица. — Я улетаю, — крикнул он через весь двор. Голос был сорван, слишком резкий.       Хёнджин сделал шаг вперед, потом еще один. Кроссовки шаркали по асфальту, словно у него не было сил. — Поговори со мной… — брюнет поднял руки, будто хотел сдаться. — Феликс… мы больше не увидимся?       Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. В голове пронеслись тысячи воспоминаний: Хёнджин, брезгливо бросающий взгляды в туалете школы, но решивший пересилить себя и сделать пирсинг; Хёнджин, смеющийся в солнечных лучах на подоконнике в БИОСе; Хёнджин, целующий его в темноте кинотеатра, когда они пробрались туда без билетов; Хёнджин, сидящий на пыльном бетоне с разбитым носом.       Любовь и ненависть смешались в один клубок, который душил его изнутри. — Нет, — прошептал он, а после, прочистив горло и взяв себя в руки, произнес громче: — Прощай, Хёнджин.       Дверь машины захлопнулась с громким стуком. Через окно он видел, как Хёнджин медленно опускает голову, как его плечи начинают трястись. Такси тронулось. Феликс больше не оборачивался. Но в зеркале заднего вида, куда он старался не смотреть, но все равно смотрел, еще недолго была видна одинокая фигура во дворе, становившаяся все меньше и меньше, пока совсем не исчезла. А вместе с ней — и часть его самого.

***

      Входная дверь квартиры захлопнулась за спиной с таким звуком, словно захлопнулась крышка гроба. Хёнджин упал на пол возле дивана, не снимая кроссовок, которые оставляли грязные следы на ковре. Еще ночью он нашел бутылку дешевого виски, купленного когда-то для тусовок, которые больше никогда не состоятся. Пробка с глухим стуком упала на пол; первый глоток обжег горло, как и слезы, которые он больше не мог сдерживать.       Телефон выскользнул из дрожащих рук. Он поднял его, разблокировал. На экране — заставка с Феликсом, сделанная месяц назад на крыше БИОСа. Тогда все было замечательно. Он улыбался. Он держал его за руку. Он любил его. А что теперь?        1 исходящий звонок: Лучик 2 исходящий звонок: Лучик 3 исходящий…              Хёнджин нажал на контакт снова. Ногти на больших пальцах были сгрызены уже под ноль. В динамике раздался гудок. — Возьми трубку… Просто ответь, пожалуйста, ответь мне… — он шептал в экран, прижимая телефон ко лбу, будто мог передать свою мольбу через расстояние, что разделяло их.       Гудки. Молчание. — Блять! — бутылка полетела в стену, оставив за собой янтарный след на светлых обоях. Стекло разбилось с мелодичным звоном, слишком красивым для этого момента.       Он позвонил снова, и снова, и снова. На пятый раз телефон Феликса, видимо, был уже выключен. Хёнджин завыл, как раненый зверь, и швырнул телефон через всю комнату. Тот ударился о стену и упал на ковер — целый, невредимый, будто издеваясь над его бессилием. Ведь Хёнджин был уже далеко не целым. — Ты просто должен был рассказать им! — кричал он в пустоту, обращаясь к самому себе. — Должен был сказать! Должен был…       Голос сорвался. Он допил вторую бутылку, не замечая, как алкоголь смешивается со слезами на его губах. Потом упал лицом в подушку и закричал — долго, громко, пока в легких не закончился воздух, а в горле не осталось ничего, кроме хрипа. Квартира, где вместе они провели столько времени, молчала в ответ.       В другом углу комнаты телефон вдруг издал звук оповещения. Хёнджин рванулся к нему, поцарапав колени о битое стекло. На экране было: Мама: Ждем тебя сегодня дома. Отец хочет обсудить с тобой что-то касательно твоей учебы.       Он засмеялся — истерично, громко, пока смех не превратился в новый приступ рыданий. — Ну конечно. Я прям, блять, сгораю от желания. Разбежались…       Где-то за окном проехала машина. Парень поднялся и закурил возле двери на балкон, увидев себя в зеркале у шкафа: красный, отекший, сам на себя не похож. Ему стало противно.       Он харкнул в свое отражение. — Трус.       Потом лег на пол, не убрав осколки, обнял себя за плечи и закрыл глаза, представляя, что это его руки держат его. Телефон замигал еще раз — парень не посмотрел.

***

— Так, ну что? Все вещи собрали? — мистер Со радостно потирал руки, закрывая багажник, набитый сумками. — Нет, осталось еще пара коробок, но их перевезем позже. Там ничего важного, — ответила ему жена.              «Ничего важного» — эти слова прозвенели в голове Чанбина, как разбитый колокол, и эхо от них разрывало грудную клетку изнутри. В тех оставленных коробках лежали не просто вещи: там остались фотографии, сделанные с друзьями, те самые полароиды Лии, подарки от друзей, даже тот дурацкий блокнот, в котором он вел школьные заметки.              Ничего важного… Да там вся моя жизнь за последний год… Неужели это все теперь превратилось в «ничего важного»?              Последние сутки дались ему нелегко. Только вчера Феликс признался ему, что тоже уезжает — не в соседний город, а в другую страну, на другой континент. После последнего разговора на крыше он как сумасшедший проверял телефон в надежде получить всего два сообщения: «Это ошибка, они живы, Чан дома, а Минхо сейчас с Джи» от Феликса и «Хорошо, давай поговорим» от Черен. Но ничего из этого он так и не получил. Черен не читала его сообщения, а Феликс… он просто односложно отвечал. Чувство вины разъедало его настолько, что он не мог спать последние дни. Все возможные «если бы» в мыслях стали его кислородом.              Если бы я не молчал…              Если бы я не струсил…              Если бы эти двое сейчас были здесь…              Машина тронулась с места, где-то на фоне он слышал разговоры родителей: — Сынок, мы гордимся тобой, — говорила ему мать, — ты сделал правильный выбор! — Да, такой билет в жизнь есть не у каждого, мы рады, что ты не стал брыкаться и не включил свой подростковый максимализм! — соглашался с ней отец.       А Чанбин просто молчал, не в силах ответить хоть что-то. Гордость, правильный выбор, билет в жизнь — все это меркнет на фоне того, что он потерял.       Он ненавидел сам себя: за свой выбор, страх, решения, за свою слепоту перед Чаном и Минхо, и за Черен. Он не мог простить себя за все это. Как из Чанбина, который всегда бьет первым, который горой стоит за своих друзей, он стал… таким. Трус, который даже не мог сказать правду. Трус, который настолько заврался, что из-за него девушка, чувства к которой он так долго лелеял, не исполнит свою мечту. Все эти чувства расползались кислотой по венам и убивали его изнутри. — Сынок, ну чего ты грустишь? — повернулась к нему мама с переднего сиденья. — Скажу по секрету: дедушка настолько рад, что ты согласился, что на всякий случай выбил тебе чуть ли не вип-комнату в общежитии при университете, но это на случай, если ты не захочешь жить один в квартире. — А еще мы все вместе приготовили тебе один очень дорогой подарок на поступление, все-таки ты — гордость нашей семьи, — поддакивал отец. — Ты рад? — Хуердость, — прошипел Бин себе под нос. — Чего? Не расслышал. — Очень рад, говорю. Я музыку послушаю, — если что толкайте.       Вставив наушники в уши, он включил те самые треки, которые они слушали вместе с друзьями на крыше, которым подпевал Чонин, срывая горло, под которые девчонки заставляли их танцевать. В нем не было ни единой эмоции. Он словно белый лист, который так и ждет, чтобы кто-то вылил на него банку с хоть какими-то красками.       Остановившись на светофоре при выезде из города, с левой стороны, где сидел он, остановился какой-то автобус, закрывая солнечный свет, а справа виднелся дорожный знак с названием города и ярко-красной полосой, зачеркивающей его, и ниже — табличка «Счастливого пути!». Город с ним попрощался, а он так много не смог сказать. Неужели это и правда конец?

***

      Автобус, держащий путь до ближайшего города с аэропортом, катился по разбитой дороге, подпрыгивая на кочках. Лиа спала, прислонившись к плечу подруги, а Черен смотрела в окно, где за стеклом мелькали высотки, знакомые магазинчики и родные виды Реченска.              Остановившись на светофоре перед выездом из города, прямо напротив своего окна она увидела знакомую машину. На передних сиденьях сидели родители Чанбина, а он ютился сзади. Черен впервые увидела его таким: он будто не спал неделю, разбитый, взгляд пустой, на лице — ни единой эмоции. Он сжимал губы и смотрел в одну точку, на шее висели проводные наушники — они выбирали их вместе.       Сердце сжалось, будто кто-то резко дернул за невидимые нити внутри. Пальцы сами потянулись к шторам — темным, потрепанным, с выцветшими узорами. Ткань медленно поползла вбок, закрывая обзор сантиметр за сантиметром. Она задернула их, будто чувствуя, что он прямо сейчас повернется.              В груди нарастала буря. Она ждала, что сейчас снова станет невыносимо больно, заранее сжала кулаки, набрала побольше кислорода в легкие, но… боли не было. Вместо нее — странное чувство облегчения и волнения перед предстоящим перелетом и началом новой жизни. С души словно камень упал, будто она только что освободилась от всего того, что держало ее в этом городе.       Оставался только последний шаг. Она достала свой телефон и, открыв диалоги, увидела значок, показывающий более ста непрочитанных сообщений в переписке с Чанбином.       Нажала на экран. Окошки сами начали выскакивать из-под ее пальцев.

«Очистить историю?»

             Секунда раздумий.

«Да»

      Теперь — точно все. У них разные судьбы, разные жизни. Нужно уметь отпускать. И лучше отпустить позже, чем никогда.       Автобус тронулся. Лиа сопела под боком. Из сумки торчали билеты. Она отпустила все, что связывало ее с этим городом, оставив в душе лишь теплые воспоминания о компании подростков, которые проводили время на крыше БИОСа. Она не забудет их никогда — хотя бы ради двух, что навсегда останутся подростками БИОСа.

***

      Солнце било в глаза, ветер что-то искал в прядях волос. Где-то вдали, под холмом, слышны чужие голоса, смех и музыка. Чужая счастливая жизнь. Хан сидит на их месте — на том самом, куда Минхо привел его тогда, сжав ладонь так крепко, будто боялся, что Хан испарится. Теперь испарился он сам. Глаза выжжены слезами, потрескавшиеся губы солонят кровью, а в язык впечатался вкус сигарет. Он мечтал отвезти Минхо куда-нибудь подальше отсюда, чтобы тот забыл ту боль, которую приносили ему родители, а теперь все его мечты развеялись на ветру, как и образ Минхо в его голове.              На экране телефона — трещины и они. Новый год. На Минхо — дурацкий новогодний колпак, Хан обнимает его со спины, у двоих глаза светятся сильнее, чем бенгальские огни. Тогда они первый раз поцеловались, тогда было все хорошо. Разбитый экран резал пальцы, но он все равно продолжал водить по нему, словно сквозь эти трещины мог заново прикоснуться к нему.              «Нет тела — нет дела» — повторял он себе раз за разом. Сладкая ложь, что должна была заглушить боль. Только в груди почему-то до сих пор болит, да так, словно он сгорает заживо.              Он достал из кармана письмо — то самое, последнее. Каждая буква уже выучена наизусть, бумага помялась, в некоторых местах порвалась, но он все равно читал его по несколько раз в день. Он водил пальцем по строчкам, словно надеялся, что что-то упустил, но слова не менялись местами, и текст оставался прежним.              «Если ты читаешь это письмо один, значит, я так и не смог сдержать свое последнее обещание и не вернулся к тебе. Скорее всего, я уже мертв.» — Пиздеж, — прошипел он, смотря в лист бумаги, и голос снова сорвался.       Он бьет кулаком по земле, по своим ногам, себе в грудь, но боли нет. Только слабые ее отголоски где-то на фоне, словно тело уже не его.       Глядя в горизонт, мысли заново плели свою паутину.              Они все уехали, Хо… Я остался один…       Чанбин уехал в столицу. Феликс и Юна улетели в Австралию. Лиа и Черен тоже уезжают, но не сказали куда. Чонин закрылся и ни с кем не общается. Йеджи звонила… Плакала в трубку, сказала, что если хочу, то могу пожить у них. А вы с Чаном… — Блять, да не могли вы просто взять и сдохнуть! — прокричал он в пустоту. Даже эхо ему не ответило, лишь ветер снова ударил по лицу, словно давая пощечину.       Он снова достает телефон и набирает номер, цифры которого вырезал в собственном сердце. Но трубку никто не берет. Лишь в очередной раз сообщают, что абонент временно недоступен. — Да возьми же ты трубку, блять! Возьми! Возьми! Возьми! Сука…       Он бросил телефон на землю — какой от него смысл, если там только глухие гудки? Резко встал на ноги, перед глазами появились черные вспышки — он не ел… день? Может, два? Сколько вообще дней прошло? Схватился за ограду, нащупал в кармане письмо, рассмеялся. Смех сначала перешел в кашель, а потом и в рыдания. Он упал на колени, и где-то в траве завибрировал телефон. Тупая, подлая надежда яростной вспышкой прервала все чувства. Он потянулся за телефоном и увидел на экране уведомление. Мама: Сыночек, я переживаю. Ты так рано ушел, я даже не успела ничего сказать. Я же чувствую, что что-то случилось, приходи домой поскорее.       Не то. Совсем не то, что он хотел увидеть. Проводит руками по лицу, словно стирая все эмоции. — Хорошо, хорошо… — поднимаясь с колен, сказал Джисон, глядя на всю ту же фотографию с Нового года. — Не отвечай мне, не нужно. Я тебя все равно найду, живым или мертвым… а не найду тебя, так найду твоих ебанных Птиц.       Он оглянулся по сторонам. Никого нет. Достал сигарету, прикурил и затянулся так сильно, будто пытался сжечь легкие. Может, тогда боль прекратится?       Ноги несли его куда-то автоматически, будто они помнили дорогу, которую разум уже забыл. Тело резко заныло, заболели все кости, а в глазах появился безумный блеск. Он не знает, куда идет, но знает, что ему нужно найти хоть малейшую нитку, за которую можно зацепиться, а когда найдет, то больше никогда ее не отпустит.

***

      Чонин сидел на полу своей комнаты, опираясь спиной на незаправленную кровать. Открытое окно не приносило облегчения — только впускало в комнату запах цветущей сирени, такой несовместимый с хаосом внутри. Вокруг громоздились разбросанные вещи: смятые тетради, грязные кружки с заплесневелыми остатками кофе, одежда, от которой до сих пор пахло дымом с того самого вечера. Телефон, лежащий на последних процентах заряда, судорожно вздрагивал от очередного уведомления.              Бабушка с кухни читает морали о том, что пропускать выпускной некультурно и друзья на него будут обижаться. Друзья… Те самые друзья, что чуть глотки друг другу не перегрызли на крыше? Те самые, что врали друг другу. Чан — врал. Минхо — врал. Чанбин — врал. Хёнджин — врал. Телефон снова вибрирует и издает противный звук на голом полу. Он поворачивает голову и смотрит на загоревшийся экран. Феликс: Я улетаю.       Горькая усмешка скривила губы, лишь подтверждая собственные мысли. Феликс тоже врал. Обещал же, что останется.              Он не хотел их видеть, слышать и разговаривать с ними. Странное чувство скреблось в груди — вроде бы должен ненавидеть их всех, но так отчаянно хотелось вернуть те глупые вечера на крыше, когда Минхо рассказывал свои идиотские анекдоты, а Хёнджин закатывал глаза. Но этого больше не будет. Они все проебали. Собственной ложью все заживо похоронили.              Единственные люди, с которыми он общался последние несколько дней, — Йеджи и Рюджин. Не общаться с ними оказалось опасно: через сутки его молчания они дозвонились до бабушки. Пришлось перезванивать. Йеджи плакала, кричала, как она их всех ненавидит, какие они тупые идиоты с зажравшимся самомнением, а на последних вздохах просила, чтобы хотя бы Чонин не пропадал. Но он не пропадет, даже не собирался. Соберет себя по кусочкам и продолжит жить дальше.       Чонин закрыл глаза, и перед ним снова всплыли образы его призрачных друзей. Вспоминал, как они познакомились, как рассказал им о своей семье, а они не отвернулись, а поддержали его. Как первый раз ему купили бутылку пива и позвали гулять на трубы. Как всей компанией завалились к нему домой и притворялись трезвыми, пока бабушка наливала чай и раскладывала пирожки. Как вязал шарф, в котором Чан проходил всю зиму. Как Минхо вытирал ему слезы в туалете и говорил, что плакать — это нормально, даже если у тебя есть член.              Черт.              Он же им тоже соврал тогда. Не признался, что его поймали Солнечные — Чан уже позже узнал об этом. В горле снова першило, в носу до боли щипало. Неужели вся их дружба строилась на лжи? Неужели без нее они не могли бы дружить? Получается, все разрушила ложь? Страх и ложь?       Зарываясь пальцами в волосы, он услышал стук в окно. На подоконнике, с обратной стороны, сидела серая галка, крутила головой и наблюдала за ним. — Даже тут эти блядские птицы, — прошипел Чонин, прогоняя рукой птицу. — Улетай! Давай же!       Птица покрутила головой, но осталась на месте, с интересом разглядывая его. — Чертовщина какая-то, — он поднялся со своего места и, сжимая губы, снова махнул рукой, — проваливай! Твои людские сородичи все уничтожили.       Галка лишь сделала пару неуверенных прыжков на подоконнике назад, но не улетела. — Ну что тебе нужно?! — не выдержав, он подошел к окну и уставился на гостью, явившуюся без приглашения.       Как только он подошел ближе, птица улетела. Чонин так и остался на месте, разглядывая подоконник: наспех сделанная пепельница, чтобы бабушка не замечала, что по ночам он курит в окно, вырванные листы из тетради по математике, брошюры из колледжей… Выглянув в окно, он увидел бывших одноклассников, которые радостно шли с линейки: на их плечах висела лента «Выпускник 2015».              Жизнь продолжалась прямо за его окном. Жизнь идет, несмотря ни на что, будь то черная полоса или белая. Главное — выносить из нее уроки. Единственный урок, который Чонин может вынести за последние недели, — это то, что ложь лишила его всего. И если с враньем большинства можно решить вопросы напрямую, то Чан и Минхо лгали из-за Птиц. Именно Птицы стали точкой невозврата. Именно Птицы лишили его Чана и Минхо. Где-то в груди зародилось маленькое зернышко злости, которое с каждой мыслью просило лишь об одном — о мести.