Б.И.О.С.

      

[Flashback]

Весна 2015г.

      Раннее утро в общаге встретило Сынмина липким потом на спине и назойливым жужжанием храпа соседа. Он ворочался на узкой койке; простыня сбилась в комок между ног, а подушка пропиталась запахом дешевого стирального порошка. Сынмин сначала не мог уснуть полночи из-за странного ощущения где-то под сердцем. В груди что-то скреблось — не боль, а какое-то странное беспокойство, будто под ребрами застрял осколок стекла и теперь при каждом глубоком вдохе царапал изнутри. Вроде бы все хорошо: сессию сдал успешно, на парах не лажает, даже с девчонками все отлично, но как только он закрывал глаза — необъяснимое чувство тревоги обнимало ребра, учащало сердцебиение и давало под дых.              Ближе к середине ночи он все же смог хоть немного поспать. Но уже через час, а может и меньше, его покой нарушил завалившийся в комнату сосед: от него дурно пахло каким-то приторно-сладким алкоголем и дешевыми сигаретами. Как только сосед с древесным треском упал на кровать, так тут же Сынмин услышал храп, да такой, будто это не сосед спал, а старый мотоцикл кто-то заводил. Сон ушел тут же. Сынмин швырнул в него подушкой, но та лишь беспомощно отскочила от стены. Сжав виски пальцами, он уставился в потолок, где трещина в штукатурке извивалась, как река на старинной карте. Смирившись со своим положением, он лениво смотрел в окно; даже храп соседа уже не мешал. За окном медленно восходило весеннее солнце: лучи такие мягкие, уютные. Весна должна была быть прекрасной. Она и была прекрасной — до звонка матери.        — И чего же тебе не спится? Наверняка Хёнсу опять набедокурил чего-то, — бубнил сам себе под нос Сынмин, отключая телефон от зарядки, — несносный пацан, заберу его к себе, как только закончу. Главное — сессию сдать.       Сынмин вышел в коридор, чтобы не мешать соседу. Большинство студентов еще спали, но некоторые уже занимали очереди в душевые.        — Алло? Привет, мам, ты чего в такую рань звонишь?              Вместо ответа послышались всхлипы. Сынмин напрягся, брови сдвинулись к переносице, а сам он замер на месте, ноги будто застыли в цементе.        — Мам? Не молчи. Что случилось? Что-то с отцом? С тобой? С Хёнсу?              Молчание. Он слышит, как женщина на том конце провода рвано вдыхает и пытается успокоиться, но по-прежнему не может и слова произнести.        — Мам? — у самого уже голос дрожать начал. Сам не понимает почему, но только от одних всхлипов дыра в душе становится огромных размеров.        — Сынок, Хёнсу… он…        — Что с ним? Подрался? Побили? Он в больнице? Ну не молчи же! — нервы на пределе, голос раздраженно срывается.        — Он умер, Сынмин… твой брат умер              Она делала паузы между словами, чтобы привести дыхание в норму. Со стороны казалось, что она сама себя пытается убедить в том, что ее младшего сына больше нет.        — Что…        — Я всю ночь его искала с отцом… Нашла его, а он уже весь синий… Холодный.        — Как это произошло? — голос обрел стальные ноты, только немного хриплые, похожие на звуки расстроенного пианино. Руки дрожат и с силой впиваются в телефон.        — Врачи сказали, что передоз.              Грудную клетку тут же сдавило, будто на него глыбу льда положили. Кажется, он даже забыл, как дышать, потому что кислород перестал поступать в организм. Земля будто ушла из-под ног, казалось, что все это сон, но хрип, вырвавшийся из груди, напомнил о реальности. Сынмин схватился рукой за ближайшую стену: шершавая, холодная штукатурка впивалась в ладонь. В ушах — писк и шумы, как у сломанного радио, а перед глазами — его брат.              Как он мог умереть от передоза? Разве он употреблял? Почему ему не сказали раньше? Откуда у него деньги на наркотики? Неужели он за этим просил недавно денег, а говорил, что разбил телефон?              Слишком много мыслей, даже не за что схватиться, чтобы привести себя в чувства. Где-то на фоне, в телефонном динамике, слышится голос матери, но ее слова настолько расплывчаты, что непонятно, о чем она говорит. А может, она все это время молчала, а он слышал собственные мысли?        — Вы знали, что он употребляет?        — После Нового года узнали… Сынок, это уже не важно… Приезжай, нужно помочь с похоронами, мы с отцом не справимся.        – Приеду…              Он сбросил вызов. Экран телефона потух, и в нем он увидел свое отражение — брови по-прежнему сведены к переносице, под глазами студенческие мешки от недостатка сна, а в глазах ничего. Мир вертится вокруг чертовски быстро, пока он медленно сползает по стене общажного коридора. Мимо проходят студенты и косятся на него, а он сидит, поджав колени к груди и обхватив их руками.              Хёнсу… брат… Хёнсу… как же так. Тебе же всего семнадцать, какие наркотики? Откуда ты их взял? Зачем? Почему я не заметил раньше? Почему родители молчали несколько месяцев? Ты же мой брат, о чем же ты думал?              Мысли ураганом крутились в голове. Не было ни слез, ни единой эмоции. Пустота. Он сам не знает, сколько просидел в коридоре, поглощенный своими мыслями. Как вдруг на его плечо легла чья-то рука.        — Эй, Мин, ты чего тут? Я так громко храпел, что ты решил спать в коридоре? — усмехнулся сосед по комнате Сынмина.              Подняв голову, он увидел перед собой растрепанного соседа. Лицо помятое, но с шутливой ухмылкой, волосы взъерошены, в руках —полотенце. Для него этот день только начался, а для Сынмина будто жизнь оборвалась. Пальцы вжались в собственные колени, но мозг будто отгоняет эти болевые сигналы, иначе почему он ничего не почувствовал?        — У меня брат умер. — Фраза вырвалась настолько ровно и плоско, будто это кто-то другой произнес ее. Сосед ошарашено шагнул назад, а в груди Сынмина только сейчас что-то заболело. — Ч…Что?! — Брат умер. Ночью, — каждое слово давалось с усилием, словно кто-то пытался ему помешать, — передай, что на парах меня не будет до понедельника.       Сосед сделал непроизвольный шаг вперед, так медленно, как к забитому в угол щенку, подошел к Сынмину. — Бля… Мин, я… Может, позвонить кому-нибудь? Хочешь, я поеду с тобой? — однокурсник схватился за его плечо и заглядывал в глаза, в поисках хоть какого-то ответа. Но на лице Кима по-прежнему ничего — пустота, белый лист. — Спасибо, не нужно, — Сынмин поднялся, хватаясь за руку соседа, — Просто… передай.        — Конечно, не переживай за учебу… Мне очень жаль, прими мои соболезнования.        — Да, мне тоже.

***

День похорон.

      Ночью прошел дождь, такой тихий, назойливый, будто сама земля не хотела принимать в себя тело ушедшего школьника. Сынмин стоит в домашнем коридоре и смотрит на себя в узкое зеркало на входной двери. На плечах висит черный пиджак, под ним рубашка, сжимающая плечи и не дающая глубоко вздохнуть. В прошлый раз он видел себя в этом костюме на собственный выпускной из школы.       Последние дни он был больше похож на робота, постепенно выполняющего поступающие задачи, чем на человека. Договориться с машиной из морга, оповестить родственников и друзей, купить венки, погладить костюм, через силу застегнуть пуговицы на рубашке, завязать ненавистный галстук — задачи, напротив которых он ставил галочку в своей голове. Пробежавшись взглядом по костюму, он посмотрел на свое лицо в отражении, но увидел там незнакомца: запавшие глаза, в которых читается странная смесь шока и неестественной сосредоточенности, сухие губы, серая кожа.              Сознание разделилось — одна часть продолжала заниматься бытовыми вопросами и помощью родителям, вторую будто накрыло мутным, стеклянным куполом. Звуки доносились глухо, он чаще слышал собственные мысли, чем разговоры окружающих, цвета потускнели, запахов вовсе нет. Мир стал бесцветным. Только бьющаяся мышца под ребрами напоминала о том, что он все еще жив.              Кладбище начиналось резко — за ржавыми коваными воротами с облупившейся краской жизнь обрывалась, как перерезанная нить. Дорога, усыпанная мелким щебнем, хрустела под кроссовками, напоминая хруст костей. Земля сырая, трава вся в утренней росе, которая мелкими каплями падала на землю. Могилы стояли тесно прижатые друг к другу, и даже среди плит было видно слоистое население Реченска. Живущие в районе БИОСа и Солнечного не выделялись: дешевые памятники были больше похожи на деревянные таблички, у некоторых стояли сгнившие кресты, а вот у жителей Речного — гранитные плиты с выбитыми на них портретами ушедших. Проходя мимо них, Сынмин, как никогда раньше, ощущал, насколько их город расслоен по районам, хотя в конце своего пути все все равно будут лежать в одной земле, бок о бок.       Вокруг пахло прелыми цветами, сыростью и чем-то металлическим — может, прошедшим дождем, может, гниющими оградками, а может, и слезами, впитавшимися в землю за десятилетия. Подходя к вырытой яме, Сынмин заметил, что недалеко от нее несколько чахлых берез склонились к земле, словно сама природа провожает в последний путь своих новых соседей. Листья шептались на ветру, перебрасываясь обрывками чужих слов и молитв. Где-то скрипела калитка, ветер шуршал чужими венками. Птицы поглядывали с деревьев, даже они молчали.              Школьники столпились кучками вокруг. Девочки в темных платьях, мальчики впервые примерили свои костюмы. Кто-то плакал, кто-то шептался, но большинство просто смотрели в землю и боялись пересечься с гробом, что уже подвозят к будущей могиле.              — Он же только на прошлой неделе… — прорыдала одна девочка и уткнулась в ближайшее плечо одноклассника, что крепко сжал ее руку.              Сынмин сжал кулаки, кончик носа нервно дернулся.              На прошлой неделе что? Просил списать домашку? Хотел проводить до дома после школы? Или искал новую дозу? Я даже не знал… Даже не знал, блять, что он подсел. А мне никто не сказал. Ни родители, ни общие друзья, никто…              Машина с гробом медленно подъезжает к вырытой яме. Сынмин смотрел на этот неестественно отполированный ящик, он был слишком гладкий, будто не деревянный, а пластиковый — дешевая подделка чего-то настоящего. Даже ручки его кричали бронзовой фальшью и гремели, пока гроб ставили рядом с могилой.       В приоткрытой крышке виднелось будто бы чужое, завернутое тело. Лицо неестественно фарфоровое, без единого изъяна, как восковая кукла. Это был не тот Хёнсу, которого знал Сынмин. Тот Хёнсу — смех с самых дебильных шуток, уши, торчащие из-под волос, шрам на брови, полученный от падения с велика, крики под дверью ванной «Мин, ну сколько можно уже сидеть там?! Выходи!». А это… это была кукла. На груди куклы лежал значок из школы, как лишнее напоминание, что из жизни ушел мальчишка, который запутался, который выбрал не ту дорожку и оступился на ней же.              А потом крышку закрыли. Навсегда.              Отец молчал все это время. Стоял так, будто к его спине привязали палку, не позволяющую хоть немного склонить спину. Только когда гроб начали опускать, он сорвался со своего места. Резко шагнул вперед, взял горсть земли и бросил вниз. Ветер донес, что он пытался что-то сказать, но так и не смог, иначе рассыпался бы на части прямо перед опущенным гробом.              Мать же упала прямо на колени, не обращая внимания, на то, что подол ее платья запачкался мокрой землей. Она набрала в руки мокрую землю и бросила на крышку закрытого гроба.        — Мой мальчик… — голос ее похож на скрипучую дверь. Он заметно сел за последние несколько дней бесконечных рыданий. — Мой сыночек… как же мы без тебя…              Опавшие листья деревьев подхватывали слезы женщины, что хоронила одну из самых дорогих частичек ее жизни. Сынмин не плакал. Не мог себе позволить такую роскошь. Настала его очередь прощаться с братом. Подходя к яме, он чувствовал, как по спине колючей проволокой кожу царапают мурашки, как промокают носки кроссовок из-за росистой травы, как руки трясутся и не слушаются его.              Смотря на то, как с дрожащей ладони сыпется земля, в груди росло что-то твердое и тяжелое. Отчаяние вперемешку с горем. Вместе с Хёнсу закопали и Сынмина. Того Сынмина, что надеялся забрать брата после того, как тот закончит школу. Того, у кого при упоминании брата в голове сразу куча воспоминаний о любимом младшем брате, которые теперь никогда не пополнятся. Ведь последнее воспоминание о Хёнсу будет связано с кладбищем, мокрой землей, плачущей матерью и кучей подростков, что провожают своего одноклассника в последний путь.       

***

      Тишина в комнате брата была удушающей. Сынмин сидел на краю кровати, где когда-то по утрам Хёнсу, просыпаясь, ругался на будильник. Та самая кровать, которую Сынмин пинками заставлял его заправлять, теперь выглядела словно экспонат в музее. Слишком правильно заправлена, нет ни единой складочки, когда Хёнсу заправлял ее, она была похожа на верблюда, спрятавшегося под одело. Это давило. Ощущение, что комната никогда и не принадлежала брату.              На полках стоят фотографии — их общие снимки: тут они на холме в Речном, тут Сынмин держит на плечах маленького Хёнсу. А вот любимая — Хёнсу идет в первый класс, на нем пиджак Сынмина, который явно велик в плечах, букет гладиолусов, купленный у какой-то бабули из Речного, а рядом — довольный Сынмин. Проведя пальцами по пластиковой рамке, он почувствовал, как на его лице проскользнула улыбка. Теплые воспоминания проникли в его мысли, и где-то отголосками в голове раздался смех брата.              Почему я вообще смотрю на них? Но и оторваться не могу… Почему, Хёнсу? Почему ты не пришел ко мне за помощью? Может, тебе было плохо? Почему ты скрывал? Я думал, что был хорошим старшим братом, но, видимо, ошибался. Теперь тебе всегда семнадцать, а мои года так и продолжат идти. Как мне жить, брат, зная, что я мог тебя спасти?              За стеной послышался очередной вой матери в подушку. Отец после похорон так и не проронил ни слова, молча сидел на кухне, стуча ложкой о края кружки с чаем. Раз. Два. Три. Всхлип матери за стеной. Четыре. Бесконечно. Невыносимо. Дом его душит, он задыхается тут. Сынмин схватился за голову и зачесал руками волосы назад. В окне уже виднеется ночь.              Темное небо поглощает верхушки деревьев, лишь глазастые панельки подмигивают в темноте. Оглянув комнату, он быстрым шагом вышел из нее. Накинул на плечи первую попавшуюся куртку и выбежал на улицу. Только под светом мигающих фонарей он понял, что взял ветровку брата. В карманах ничего, кроме зажигалки, пустой пачки сигарет и обертки от любимых эклеров. Сынмин хмыкнул и выбросил все, кроме зажигалки — ее он убрал в задний карман джинс. Ноги сами несли его по району и принесли к гаражам, до сих пор обмотанных сигнальной полицейской лентой.              Оглянулся. Никого.              Между гаражами — куча мусора, воняло рвотой и мочой. Под ногами хрустят использованные иглы. Темно. Он достает телефон и включает фонарик. Светит на стены, под ноги, на сигнальную ленту за спиной. Но ничего, кроме мусора. «Видимо, полиция уже все подобрала», — думает он и собирается развернуться на выход. Как вдруг замечает, что под пустой бутылкой из-под водки торчит небольшой зип-пакетик.              Наклонившись поближе к земле, он аккуратно берет его двумя пальцами и вытягивает из-под мусора, направляя свет от фонарика на него. Остатки белого порошка — это точно то, что принадлежало Хёнсу в последние минуты его жизни. Обычный прозрачный пакет, единственное, что отличало его от сотни таких же, что видел он на учебе, — наклейка черной птицы.              Птица? Кто это? На название не похоже. Дилер? Поставщик? Повар? Что это? Спиды или герыч? Почему полиция не забрала это? Можно же выйти на барыгу. Странно, сфотографирую его на всякий случай, покажу преподам в академии.              Со спины послышались чужие шаги, он рефлекторно сжал пакетик в руке и засунул в карман. Выключив фонарик, он прислушался: голоса приближались, судя по речи, голоса были совсем не трезвые. Чем ближе к нему подходили, тем сильнее он вжимался в гаражную стену, прямо как его собственный брат пару дней назад. Вена на виске вздулась, страх подбирался к горлу.              А что, если это барыги? Пришли прибраться за собой. Блять, бежать-то уже поздно, увидят в любом случае.              За поворотом показались двое подростков, возможно, они были ровесниками Хёнсу, а может и младше. Оба нетрезвые на вид, но алкоголем от них не пахнет, как и табаком. Идут по стеночке, движения вязкие, будто конечности их не слушаются, разговаривают медленно, как если снизить скорость на каком-нибудь видео. Увидев Сынмина, прижатого к стене, они попытались удивиться, но блаженная улыбка от недавнего прихода все еще нагло сидит на лице.        — Эй, дядь, ты чего ту-у-т? — потянулся к нему рукой один из подростков. Наверное, в его голове это было быстрое движение, только вот его рука еле как поднялась на уровень собственных глаз.        — Да забей. Наверное, закладки ищет. Пошли, нам уже хватит, — повис на руке второй подросток.        — Дядь, не ищи, Птицы сегодня тут не работают, тебе не писали, что ли? — удивился первый подросток и прижался плечом к гаражу.        — Нет, не писали, — решил подыграть им Сынмин, чтобы выудить хоть какую-то информацию, — а должны были?        — Ну да, они же пока под ленту не полезут, не дураки-и же. Ну раз тебе не писали, значит твой клад еще не готов.        — Подожди-подожди, как ты сказал, птицы? — подошел к подросткам Сынмин, — а я-то у других беру, вот неудача, — наигранно цыкнул и присел рядом со сползающими по стене подростками, — а расскажи мне про птиц, может, у них лучше, чем у моих, почище. Я просто не местный. — Оно и ви-и-дно, дядь, — попытался посмеяться подросток, но вместо смеха вышел сдавленный кашель, — только пошли, уйдем отсюда, у нас тут в этих гаражах братишка сторчался пару дней назад.              Сынмина тут же током пробило. Так это не просто подростки, а те самые новые друзья Хёнсу, с которыми он употреблял? Руки сжались в кулаки, он чуть не вспылил, но мигающий фонарный столб вовремя осветил лицо подростка: все зелено-фиолетовые вены видны под тонкой, как пергамент, кожей, зрачки сужены до игольного ушка, на лбу проступают капельки пота, уголки губ посиневшие.              Блять, они только приняли. Лишь бы их спасать не пришлось, надо вывести их в более людное место.        — А что же случилось с вашим братишкой? — не выдержав, спросил он, — давно он принимал?        — Бля… Да с мамкой поругался… Закинулся всем, чем можно… конец, — пожал плечами подросток, пока Сынмин их двоих тащил ближе к центральной улице, где хотя бы освещение работает стабильно, — принимал… Не помню, с конца того лета, наверное.              Пиздец, почти год… Год, блять! Я целый год как с повязкой на глазах ходил?        — Кто же его подсадил? Ты? — продолжал добывать информацию по кусочкам, пока подросткам настолько хорошо, что они готовы рассказать все что угодно. — Я-я?! — возмутился подросток, на секунду даже показалось, что он вышел из своего дурмана, — Не-е, он сам! Мы с ним познакомились, когда он уже торча-а-л. Как и все на птиц вышел, у нас тут мно-о-го кто принимает. Птицы всех держат.        — Что за птицы? — Сынмин начинает закипать. Не может поверить в то, что его брат сам докатился до такого. — О-о-о, пти-и-цы, они торгуют, закладки раскладывают…       Не выдержав тащить на себе две размякшие от прихода туши, Сынмин скинул их на ближайшую лавочку. Стоя прямо напротив них, он продолжил свой небольшой допрос. — Как выйти на птиц? Как вы начали у них покупать? — Да-а-к через пацанов знакомых… мы через них деньги передавали, а нам смс с адресом закладки. — Номер есть? Кто вам смс присылает?       В ответ — молчание. — Эй, пацаны? — испугавшись за подростков, он быстро достал телефон и включил фонарик. — Блять, уснули?!              Он прощупал их пульс на шее, проверил дыхание, даже губы уже синевой не отдавали. — Пиздец, ну и че мне с вами делать?              В голове промелькнула странная мысль. Он осмотрелся вокруг: людей практически нет, а если кто-то и проходит мимо, то максимально старается делать вид, что ничего не замечает. Сынмин похлопал по карманам самого разговорчивого подростка и нащупал в одном из них телефон.              Посмотрим, что у нас тут за Птицы такие. Разблокировка по отпечатку пальца… надежно, блять, как швейцарские часы.              Приложив несколько пальцев подростка к кнопке телефона, он разблокировал его. Первым делом решил проверить последние контакты.              Мама, брат, снова мама, отец, еблан… Надеюсь, это тот, кто рядом сидит. Блять, да где же Птицы? Как ты мог их записать? Птицы, птица, доза, закладка, клад… Ничего нет… Сука… Они вроде бы что-то говорили про смс, но в них тишина. Может, мессенджеры?        *Скрытый номер* Птицы прилетели — ждут под 15 гаражом с бутылкой пива.              Серьезно, блять? Бот, который работает только сутки, а потом удаляется? Пиздец, приплыли. Вот же суки. Ладно, разберемся. С этими пиздюками что делать? Сдохнут еще…              Недолго подумав, Сынмин набрал с позаимствованного телефона скорую помощь, вызвав их на то место, где уснули подростки. Отойдя от них на достаточное расстояние, он подождал, пока приедет скорая, приведет их в чувства и заберет с собой в больницу. Теперь это точно не его проблемы. Его проблема — это Птицы, которые распространяют в его родном городе такой легкодоступный яд.       Шагая по пустующим улицам, он все же не может принять, что его родной брат самостоятельно вышел на такую дорожку. Может, для этого и была причина, только какая теперь разница? Даже если она и была, то брата уже не вернуть. Все, что остается, — это винить себя за то, что не замечал раньше, и возвращаться в отчий дом, где его ждет пустая комната брата, тихая истерика отца и вой матери через стенку. Невыносимо. А еще больно.              Улицы слишком много напоминали ему о брате. В кармане завибрировал телефон, на экране высветилось окошко:        Хёнсу: Думал, взял меня на слабо? Прикинь, этому сообщению уже год, когда оно к тебе придет. Когда ты будешь это читать, ты по-любому даже не вспомнишь об этом. Но прямо сейчас мы с тобой бухаем в твоей общаге, и ты взял меня на слабо, что я не могу тебя удивить. Ну как, удивлен? Боже, храни гения, что придумал отложенные сообщения. Ты проебал, Ким Сынмин, минус балл. Ким Хёнсу все же может тебя удивить!              Слезы закрыли глаза. Он так долго держался. Все эти дни, как только узнал, что брата больше нет, он не проронил ни слезинки. Он держался в морге, когда увидел синие губы брата, держался, когда гроб опускали в землю. Держался, пока мать рвала на себе волосы и ревела, опускаясь на колени перед могильной ямой, когда отец дома обнял его так крепко, как никогда прежде. Сынмин оставался сухим, будто все слезы выжгло изнутри.       Первая слеза упала на экран, оставив после себя мокрый кружок на его сообщении, за ней упала вторая. Потом в груди что-то оборвалось — и он сжался, сел прямо на бордюр у дороги и пригнул голову к коленям. Ладони скользят по голове и сжимают волосы до боли. Губа, которую он прикусил в надежде сдержаться, начинает кровить, но он не обращает на это внимание. Он лишь пытается сдержать этот вой, что встал комом в горле. Плечи задергались, слезы хлынули потоком и впитываются в черные джинсы.       Он просидел так, пока все накопленные слезы не вышли из него полностью, забрав с собой все возможные эмоции. Голова заболела. Нужно домой, пока он сам себя не похоронил на этих чертовых улицах.       

***

      Сынмин не сомкнул глаз всю ночь. Глаза горели, будто их присыпало пеплом, а в висках продолжала пульсировать мысль о Птицах. Он шагает к зданию полицейского участка, не обращая внимания ни на солнце, которое тянулось к нему из-за серых туч, ни на траву, что зелеными кляксами вылезала из-под тротуаров. Весна — нарочито яркая — бросалась в него свежими красками, будто крича: «Смотри, жизнь продолжается!», только по лицу Сынмина этого было не видно.              Пакетик с черной крылатой наклейкой обжигал пальцы сквозь ткань кармана. Он доставал его за ночь десятки раз — разглядывал под светом настольной лампы, водил пальцами по наклейке, словно та могла дать ему ответы на все вопросы. Даже сейчас ему кажется, что он слышит, как этот самый пакетик шуршит в кармане, хотя, возможно, он слышит шепот деревьев, вторивший его мыслям.       Проходя мимо жилых улиц, он краем глаза ловил мелькающих прохожих, что разговаривали, стоя у подъездов, обсуждая домашние или рабочие дела. Они улыбались друг другу, смеялись, но совершенно не подозревали, что в паре десятков метров от них дети могли искать в щелях домов очередную закладку. Его это выбивало из колеи, чувство несправедливости прожигало насквозь. Единственное, что держало его в руках, — это надежда на помощь полиции. Они помогут. Должны помочь.              Здание полиции выглядело как всегда — серое, квадратное, отрешенное от жизни вокруг него. В стеклянных окнах отражались солнечные лучи, но со стороны казалось, что свет внутрь так и не проникал. Он поднялся по ступенькам, остановившись перед черной металлической дверью с висящей на ней табличкой с номером полицейского участка. Сжав всю волю в кулак, он открыл дверь, и его ожидания с порога столкнулись с суровой реальностью.              В полицейском участке его встретил не суровый взгляд блюстителя закона, а сонная атмосфера бюрократической системы: дежурный офицер, развалившись в кресле, щелкал семечки, уставившись в экран телевизора, а прямо за его спиной висел плакат с выцветшими буквами, на котором когда-то было написано что-то про то, что полиция работает на спокойный сон горожан. Когда он подошел к стойке, дежурный все же обратил внимание на Сынмина и с нескрываемым раздражением оторвался от просмотра передачи.        — Вам чего? — спросил он, тяжело вздыхая. — Мне бы, — он замялся, смотря на абсолютное безразличие на лице полицейского, — с кем мне можно поговорить по поводу недавнего происшествия… по поводу найденного трупа подростка между гаражами.       Цокнув языком, дежурный потянулся к стационарному телефону и начал кому-то звонить. Спустя несколько минут короткого диалога со следователем дежурный сообщил ему номер кабинета и вновь развернулся в сторону телевизора.              Кабинет следователя тесный, заставлен папками. Внутри душно, пахнет сигаретным дымом и старой бумагой. Посреди кабинета стоит широкий деревянный стол, заваленный бумагами, а в углу кабинета сидит его помощник, стучащий по клавиатуре. Мужчина машет рукой и приглашает сесть напротив.        — Ну-с, гражданин, как вас зовут? По какому вопросу? — Я Ким Сынмин, мой брат… Он погиб несколько дней назад, — прочистив горло, он пробежался взглядом по мужчине напротив, что делал заинтересованный вид в беседе. — Я вчера проходил недалеко от того места, там были подростки и вот, что я там нашел.       Сынмин достал пакетик из кармана и положил его на стол. Взгляд следователя тут же оживился, и он потянулся за ним, изучая каждую деталь.        — Я немного поговорил с подростками, и они рассказали мне, что наркотиками в городе занимаются некие Птицы. Они раскидывают закладки.        — Птицы, ага, — саркастически протянул следователь, — у нас теперь что, почтовые голуби героин в клювах разносят?              Позади Сынмина послышался смешок от помощника следователя, но он старался держать себя в руках и не реагировать на него.        — Как я понял, это, возможно, название группировки или местных дилеров, подростки сказали, что эту дрянь очень легко раздобыть и многие школьники подсели из-за них.              Откинувшись на кресле, следователь сжал пакетик в кулак и швырнул в мусорное ведро под столом. — Слушай, парень, мне искренне жаль твоего брата, но прямо сейчас ты несешь чепуху. Какие нахрен Птицы? Какие подростки? Случайно не те обдолбыши, которых вчера в больницу на скорой привезли? — он шикнул и, побарабанив пальцами по столу, продолжил. — Ты просто горем убитый пацан, вот и поверил первым попавшимся нарикам. Они же обдолбанные были, тут вон на прошлой неделе такие же сидели, трепали нам про гномов из канализации.        — Если они еще в больнице, то вы можете их допросить сейчас, когда они в адекватном состоянии! — эмоции брали верх, а голос Сынмина начал срываться. Он щипал себя за ладонь, чтобы привести себя в чувства и сохранить хоть каплю хладнокровия перед следователем. — Ну о чем ты говоришь вообще? Какие допросы? Зачем это надо? Сынок, иди домой, — мужчина сочувственно сдвинул брови, будто пытаясь успокоить его. — Стену побей что ли, не знаю даже. Но не ищи там, где ничего нет и не было никогда. — Да как вы… Вы же можете выйти на поставщиков! Вы можете узнать от тех парней, как им все доставляют, и прикрыть этот наркопритон! — чувство несправедливости распирало изнутри, он не заметил, как повысил голос на старшего, но, тут же осекшись, тихо добавил: — это же школьники, вы обязаны их защищать.        — Слушай, ты же вроде в академии учишься, насколько я знаю. Если ты считаешь, что этого всего достаточно, чтобы чем-то заняться, значит, учат тебя полной херне. — Сейчас недостаточно, но если начать работу, то можно нарыть еще больше информации. — Но если, но если, — повторил за ним следователь, — ты просто скорбишь по брату, поэтому и видишь то, чего нет, иди домой, парень. — Но!        — Никаких «но», — холодно ответил мужчина, — иди отсюда. Я тебе уже сказал — тут искать нечего, никаких улик, никаких доказательств, а словам каждого второго обдолбыша верить никто не будет. Эй, — подозвал он к себе помощника, — проводи его на выход, нечего ему тут делать.              Сынмин замер на месте. Он не верил тому, что слышит: все это было яркой противоположностью тому, чему его учили в академии. В ушах шумела кровь, а кончики пальцев начинали покалывать. Он почувствовал, как к нему подошел мужчина и потянулся рукой в попытке взяться за плечо. Сынмин вывернулся от его руки, окинул взглядом мужчин в кабинете, развернулся и молча вышел из участка.              Мысли, как нити на веретене, закручивались в клубок. Они должны были его послушать, обязаны, но не сделали ровным счетом ничего. Неужели им настолько плевать на местных жителей? Он и не настраивал себя на какой-то победный результат, принимал все риски, но такой реакции он не ожидал вообще. Они ведь его даже слушать не стали, сразу отнекиваться начали. Почему так происходит? Им просто нужно было его выслушать, поговорить с подростками, проверить гаражи еще раз, но они не сделали и не сделают ничего. Продолжат и дальше сидеть в четырех стенах, делая вид, что все идет так, как и должно быть. В голове закралась мысль, плохая, катастрофичная, как мазутное пятно в море или океане.       А что, если они и без меня в курсе всего этого? Что если они специально закрывают на все это глаза, а подростки просто становятся случайными жертвами? Может, они с ними в доле, вот и крышуют их? А на что тогда еще они могут закрыть глаза? Неужели они и правда могут прикрывать своими погонами преступников ради какой-то личной выгоды?              Навязчивые мысли продолжали крутиться в голове остаток дня. Сынмин не хотел верить себе, не хотел разочаровываться в собственной профессии, но, перебрав тысячи вариантов, он так и не смог найти хоть какое-то опровержение.              Его картина мира трещит по швам и делится на «до» и «после». В прошлом он был уверен, что полиция всегда стоит на стороне людей, стремится к порядку и защите, но сегодня он увидел иную реальность. Где школьники умирают в поисках дозы. Где, шагая по парковым аллеям, под ногами попадаются использованные иглы. Где полиция все знает, но закрывает глаза, а Птицы не просто городская легенда, а целая экосистема, с полицией вместо перьев.       

***

      Сынмин вернулся в Шангард тем же вечером: дома давили стены, и родители, потеряв одного из детей, переложили все свои чувства на старшего. Одному было легче. Вечерние тени бродили за Сынмином по улицам, провожая его до общежития; оставалось перейти дорогу, и он бы увидел знакомые стены, но в самый последний момент он резко повернулся и пошел в противоположную сторону.       Полицейскую академию освещает несколько уличных фонарей, а о пристройке рядом заметно только по ее желтым, мигающим окнам. Когда он зашел внутрь, на него никто не обратил особого внимания — все уже привыкли, что Сынмин один из тех выпускников, который чаще всего бывает в стенах участка. Он стоит под дверью своего наставника — детектива Вэй, пожилого мужчины с седыми висками, который дорабатывал последний свой год на службе.              Зайдя в кабинет, детектив тут же убрал из рук папку, что рассматривал до этого. Он знает, почему его курсанта не было несколько дней на учебе, и, увидев его в своем дверном проеме, тут же понял, что Сынмин пришел к нему за тем, чтобы высвободить боль из души. Расчистив стол от лишних бумаг, он достал из ближайшего шкафа несколько кружек и заварочный чайник. — Проходи, Сынмин, — детектив жестом пригласил его к столу, — чем поделишься? — Я знаю, как это прозвучит, но выслушайте меня.       Детектив сложил руки на груди и откинулся на спинку своего кресла. Взгляд Сынмина бегал по столу, пальцы нервно отрывали заусенцы, он будто не знал, с чего ему стоит начать. — Мой брат, он умер из-за передозировки, — начал он. — После похорон я был на месте его смерти и кое-что нашел там, а еще повстречал двух парней, они тоже были под чем-то, и мы с ними поговорили. Они рассказали мне, что в городе есть наркоторговцы, я точно не знаю, чем они занимаются, но они называют себя Птицы. — Что ты нашел на месте? — Пакетик из-под наркотиков с этой самой наклейкой птицы. Видимо, мой брат закупался у них. Сегодня утром я был в полиции Реченска, и меня послали далеко и надолго. Якобы это все не улики и не доказательства. Они даже отказались поговорить с подростками, чтобы выйти на продавцов. Мне кажется, местная полиция их покрывает.       Детектив снял очки и устало потер глаза. Он придвинул чай в кружке к Сынмину и посмотрелл на него не как на своего ученика и преемника, а по-родственному, как на ребенка, что сгорает от собственных чувств. — Сынмин, ты отлично учишься. У тебя большое будущее в нашем деле, но то, о чем ты говоришь, — он запнулся, подбирая слова, чтобы не отстранить от себя Сынмина, — это и правда не похоже на улики. Это похоже на гнев, горе.       Услышав это, Сынмин непроизвольно сжал кулаки. К горлу подкатил колючий ком. Почему все считают это недостаточным? — Я понимаю тебя, — продолжил Вэй, — легче верить, что брата подставили, убили, чем осознать, что он сам… Но обвинять весь участок в чем-то подобном — это очень серьезное обвинение, к тому же это опасно. — Но они ведь даже не захотели проверить мою информацию, — прошептал Сынмин.       Детектив устало выдыхает. В кабинете воцаряется тишина, которую нарушает лишь стрелка настенных часов над дверью кабинета. На лице у Сынмина — беспросветная боль и злость. Он как вулкан, готовый с минуты на минуту извергнуться. Детектив Вэй подвигает ближе к себе старую клавиатуру компьютера и начинает что-то быстро набирать. Через несколько минут он повернул экран монитора к Сынмину. — Вот, смотри.       Взгляд Сынмина забегал по экрану:              Дело № 293… Ким Хёнсу… Найден мертвым без признаков насильственной смерти… Передозировка… Закрыто… Несчастный случай… — Видишь, дело закрыли. Нет ни единого указания на сбытчика или торговца. — Потому что они даже не пытались что-то найти! — вспылил Сынмин. — Хватит! — детектив внезапно ударяет ладонью по столу. — Ты думаешь, я никогда не видел таких, как ты? Обезумевших от горя, готовых весь мир спалить? Даже если ты в чем-то и прав, то ты не в состоянии сейчас что-то сделать. Пока что ты никто — без опыта и поддержки. Обвинять местную полицию — это слишком серьезно, а насчет подростков они могут быть правы. Они были под наркотиками, нельзя верить их словам. — Я понял. — Тебе нужно отдохнуть, — Вэй встал из-за стола и подошел к Сынмину, положив руку на его плечо, — жду тебя в академии не раньше, чем через пару дней, до этого даже не появляйся там, а выспись и отдохни. Мне жаль, что тебе приходится проходить через это, но не позволяй горю уничтожать тебя.       Сынмин молча отстраняется от него и выходит из кабинета, не попрощавшись. Он бредет по коридорам участка, словно опущенный под воду. Ему нужно в общежитие, нужно отдохнуть, как и сказал наставник. В венах пульсирует злость и отчаяние, хочется куда-то сбежать. Эмоции выжигают его изнутри, нужно их высвободить. Стоя перед входом в участок, у него была ровно секунда на размышление. Порывшись в карманах, он находит свой пропуск в академию.        При спуске в подвальное помещение академии в его голове крутилась только одна фраза наставника: «Пока что ты никто — без опыта и поддержки». Кулаки рефлекторно сжимались, а челюсть уже сводило от постоянного напряжения. Перед его глазами появляется табличка «Студенческий тир».              Лампы под потолком мерцают, отбрасывая нервные тени на бетонные стены. Сынмин вставляет магазин в пистолет — металлический щелчок эхом отражается от стен. Перед ним в нескольких метрах установлена стандартная мишень с силуэтом человека. Но в его глазах это не просто бумажный лист, а: пакетик с наклейкой птицы, полиция, закрывающая глаза, и та самая фраза его наставника.              Выстрел.              Первая пуля — прямо между глаз мишени.              Вторую он посылает следом, не дав мишени даже закончить колебание. Как только магазин опустел, зияющая дыра в его груди перестала ныть и тянуть за нервы, а мишень превратилась в решето, лишь несколько пуль прошли мимо нее.       Он наконец выдыхает и вместе с выдохом уходит все его напряжение, скопленное за эти несколько дней. Сынмин медленно опускает пистолет — в ушах не звон от выстрелов, а непривычная тишина. Он прижимает руку с пистолетом ко лбу и шепчет сам себе: «Нет опыта? Заработаю. Нет поддержки? Найду. Но я тебе клянусь, Хёнсу, я отомщу за тебя каждому, кто коснулся этой дряни».

[End of flashback]

      Кладбище встретило Сынмина шепотом падающей листвы и запахом влажной земли. Густой осенний воздух пропитался прелыми листьями и дымком с далеких костров. Он шел уже знакомой дорожкой, ноги сами несли его мимо серых мраморных плит по разбитому асфальту.       Могила Хёнсу не выглядела ухоженной. Трава выросла выше щиколотки, сквозь нее пробивались сорняки, а памятник покрылся серым налетом. Сынмин снял ветровку, закатал рукава и принялся выдергивать колючие сорняки. Под пальцами хрустели стебли, земля липла под ногти — он работал молча, будто боясь нарушить чей-то покой.              Только когда он расчистил вокруг плиты пространство, он сел на корточки и потянулся к ветровке, достав из внутреннего кармана новую пачку сигарет, купленную специально для того, чтобы приехать сюда. Сам Сынмин практически не курил, мог максимум составить кому-то компанию, и то в очень редких случаях. Но сейчас случай как раз таки редкий. Поочередно он поджег несколько сигарет, одну вставил фильтром в землю, словно отдавая ее брату, вторую же медленно потягивал сам. — Прости, что развели у тебя тут такой бардак, — сев на землю и уперевшись спиной в небольшой забор вокруг могилки, начал он, — я с концами переехал в Шангард, приезжаю редко, а родители… отец заболел, а мать без него к тебе не приходит.       Он сделал еще одну затяжку: горло скребло от табачного дыма, но эта легкая боль изредка доставляла ему удовольствие. Докурив сигарету, он вынул фильтр из земли, затушил свою сигарету и убрал бычки в задний карман джинс, чтобы не мусорить в последнем доме брата. — Я тут кое с кем познакомился, — Сынмин усмехнулся, вспоминая первую встречу с Чонином. — Мне дали курсанта, я теперь его наставник. Ты бы с ним подружился, и вы на пару бы стебали меня. Вы очень похожи, наверное, поэтому я с ним так быстро и сблизился за короткое время. Первый месяц нас все стебали, а-ля самый молодой детектив в отделении и самый молодой курсант выпускного курса. Представляешь, этот дурачок перепрыгнул через курс, потому что комиссия посчитала, что с его мозгами нечего делать там, и он сразу со второго курса перешел под мое крыло.       Ветер подхватывал его слова, закручивая их в воронку из листьев. Он сидел на голой земле и перебирал между пальцев сорванные травинки и мелкие веточки. На секунду он замолчал, прислушиваясь к тишине этого места. — А еще… он потерял друзей из-за Птиц, — ветки в руке хрустнули, и он отбросил их в сторону. — Он искал информацию на Птиц с первого дня, как попал в академию, и ничего не нашел. Удивительно, правда? Как же такое могло произойти, неужели за ними полиция прибирает следы? — иронично сказал он, закатывая глаза.       Он тяжело вздохнул и посмотрел по сторонам. Зацепившись взглядом за проплывающее над головой облако, он потер предплечьем лоб, собирая с него мелкие капли пота. — Мы решились на тайное расследование, — коснувшись ладонью фотографии на холодном камне, он продолжил серьезным тоном. — Знаю, ты бы сказал, что я ебнулся и веду себя так, будто герой какого-то блокбастера, но я устал сидеть сложа руки. Не могу я иначе.        Ветер усиливался, подхватывая вырванные им травинки. С ближайших деревьев на могилу падали листья, как письма, которые никто не сможет прочесть. — Даже несмотря на то, что я принял твою смерть, я все еще хочу разобраться с этими ублюдками, — он встал с земли и отряхнул прилипшую к джинсам землю. — Мы их уничтожим, обещаю. От них уже пострадало достаточно.       Взглянув последний раз на застывший в камне портрет, он аккуратно провел по нему кончиками пальцев. Стряхнув с него только что упавшие листья, он поднял свою ветровку. — Я скучаю по тебе, Хёнсу… Всегда буду скучать.       Когда он развернулся, солнце осветило могилу сзади, и тень от памятника легла ему вслед — длинная и тонкая, как мальчишка, бегущий наперегонки с ветром.       Идя на выход, он отдавался собственным мыслям, не замечая ничего вокруг. Решив срезать дорогу, он свернул на густо растущую траву и уже через пару шагов обо что-то споткнулся. Посмотрев под ноги, он заметил железную табличку, вбитую практически полностью в землю. На ней был указан год «1997».       Это что? Ряды похороненных в девяносто седьмом? А не в этом ли году похоронили отца друга Чонина? Интересно.       Шагая между могил, он цеплялся взглядом за каждый камень или вбитую табличку с именем и годами. Половина могил была заброшена, сквозь высокую траву было невозможно разглядеть имя покойного. Проходя мимо бесконечных рядов, он заметил ухоженную, чистую могилу с мраморным камнем, на вершине которого выгравирована птица.       Неужели они даже после смерти не выпускают из своих лап? Нужно подойти поближе, может, это вовсе не она.       Чем ближе он подходил к ней, тем больше подтверждал свою теорию.              Бан Джунхо 1967-1997.              На удивление, внешне могила ничем не отличалась от сотни таких же, за исключением выгравированной птицы. Поросшей травы и сорняков нет, все чисто и ухоженно. Рядом с холодным камнем лежали свежие цветы с перевязанной черной лентой. Присев на корточки, он покрутил ленту в руках, чтобы прочитать надпись: «От друга, который все еще считает тебя братом».              Интересно, от кого это? Кто-то из Птиц до сих пор приходит к нему на могилу? Настолько сильная связь с членами группировки? Или это кто-то за пределами группировки? Надо уточнить у охранника кладбища, может, он помнит, кто приходил сюда, — цветы-то свежие, лишь слегка завяли.              Осмотрев памятник, он заметил, что птица на камне вся исцарапана, будто ее пытались стереть, а, смотря на портрет, в нем не возникало никаких чувств. Хотя он был уверен, что, как только увидит любого человека из этой группировки, будет вне себя от ярости. Но, смотря на холодный камень, он не чувствовал ничего. Проведя пальцами по тонкой ленте, он развернулся и пошел прочь.              На выходе с кладбища Сынмин задержался у будки охранника. Старик в потертой форме жевал бутерброд и наливал чай из термоса. На вопрос о посетителях он лишь развел дрожащими руками: «Сынок, тут каждый день десятки людей, был бы я помоложе, может, и запомнил бы, а так…». Сынмин кивнул — чего он вообще ожидал услышать? Эти выцветшие глаза каждый день видят столько боли, что у любого человека не отложилось бы в памяти ничего о том, кто посещал старую могилу.              Перед тем как сесть в машину, он обернулся. Ветер трепал волосы и задувал под куртку, неся с собой запах увядших цветов. Губы обветрились и были сухими, а язык прилипал к небу. «Еще увидимся, брат», — прошептал он в пустоту и сел в машину. Заведя автомобиль, он тут же позвонил Чонину: — Привет, мелкий. Ты сегодня у бабули или к своим подружкам уехал? — голос звучал хрипло, то ли от кладбищенского воздуха, то ли от нахлынувших воспоминаний. — Сынмин? В Реченске, да. Вот как раз сумку собираю, автобус через час. А что? — удивленно ответил Чонин. — Отлично, напиши адрес, я за тобой заеду. Отвезу обратно, заодно и поговорим. — О, заебись, с этого и надо было начинать. Сейчас скину адрес.       Двадцать минут дороги пролетели незаметно. Руки сами крутили руль, глаза следили за дорогой, но мысли были у той плиты с изображением расцарапанной птицы. Радио бормотало что-то под нос, но звук казался таким далеким, будто оно было включено не в его машине вовсе.       Ждать Чонина долго не потребовалось. Как только машина подъехала к подъезду, он выскочил из него как ураган: сумка через плечо висела за спиной, кеды на одной ноге болтались из-за развязанных шнурков, а на ходу он закидывал в рот жвачку, чтобы скрыть следы недавнего перегара. — Здарова, — протягивая руку Сынмину, выкрикнул Чонин, — а ты чего тут? К своим приезжал? — Можно сказать и так. К брату на кладбище ездил. — А… Понял. Спасибо, что подвезешь, мне как раз неохота было в автобусе трястись. О чем поговорить хотел? — О деле, — заводя машину, серьезно сказал Сынмин. — Я на кладбище случайно наткнулся на могилу отца твоего друга… Чана, кажется, да? У него там букет лежит «от друга», и на плите птица выгравирована, так что это точно он. Давай еще раз пробежимся по тому, что мы уже знаем. — Да бля, не много-то мы и знаем: Чан и Минхо пропали после задания, что за задание и с кем оно было — не знаем. Знаем, как они работали с наркотой три года назад, но, хоть убей, я полдня пытался найти в интернете хоть какую-то ссылку на них, но ничего нет. Еще знаем, что их, по любому, покрывают местные менты, а здешние бабульки судачат, что Птицы перебрались на городской рынок. Но бля, бабкам верить? — Жалко, что мы не знаем, где была встреча твоих друзей, может, могли бы что-то по камерам центральным разглядеть.       Чонин поперхнулся и развернулся к окну. Краем глаза Сынмин заметил, как тот нервно поджимает губы. Прочистив горло, он все же решился сказать: — Ну, если честно, вариант один есть. Только его нашел не я, а друг. — Что за вариант? Что за друг? Мы можем с ним пообщаться, может, он нам что-то еще расскажет? Нужна любая деталь, главное — найти, с чего начать, а дальше по накатанной пойдет. — Джисон, — Чонин тяжело вздохнул и надавил на глаза, — но говорить мы с ним не будем, я знаю эту историю. — Почему? Думаешь, ему нельзя доверять? — Нет, доверять ему можно, но он… — Чонин сжался, будто ему ударили в солнечное сплетение. — В общем, он очень тяжело перенес то время, не думаю, что ему нужно об этом лишний раз напоминать. Тем более у него день рождения со дня на день. Тем летом, когда они пропали, он пытался выяснить, что произошло, — слова давались ему с трудом, будто с каждым звуком он срывал корку с почти зажившей раны. — Он тогда нашел кое-что, а я… а я не мог взять трубку. Хорошо, что трубку взял Чанбин, иначе я даже не знаю, чем это могло кончиться.       Сынмин молча положил руку ему на плечо, под пальцами он чувствовал, как дрожат мышцы младшего. Он терпеливо дал ему время прийти в себя и рассказать, что же все-таки нашел Джисон.       В зеркале заднего вида мелькнуло кладбище — теперь уже такое далекое, но все такое же неотпускающее.