Б.И.О.С.

Депо.

      Вечерние сумерки медленно накрывали город. Гриф сидел в своем кабинете, окруженный полумраком и тишиной: после новостей о восставших из пепла он практически ни с кем не разговаривал, кроме Луня. Дела Птиц словно вовсе перестали его интересовать. Все чего он ждал, — ежедневные доклады своей правой руки. Тот справлялся как нельзя лучше: узнал, где они живут, когда встречаются, на какой машине ездят. Казалось бы — можно напасть в любую минуту, но Гриф ждал. Слепой мести он предпочел слежку и планирование. Любой другой мог посчитать это за страх, за чрезмерную осторожность, но для него это стало желанием полностью контролировать ситуацию.              Гриф сидел за своим столом, рассматривая танто в своих руках. Он медленно провел пальцем по лезвию, оставляя на коже тонкую красную полосу, наблюдая, как на острие оставался крошечный след. Кровь выступила каплями, алая, почти черная в этом свете. Он не моргнул, на лице появилась лишь легкая, похожая на тень, усмешка. Он любил боль. Чужую, свою — разницы нет. Жажда контроля, власти, боль — это все стало его движущей силой на многие годы. Хотя когда-то давно все начиналось совсем по-другому.              Он подкинул кинжал в руке и тут же поймал его обратно, взгляд сразу уперся в сломанную сакуру. Нож помнил первое убийство его рукой, сам Гриф тоже его никогда не забудет.       

[Flashback]

30 лет назад. Япония.

      Это была практически заброшенная деревня в отдаленных уголках Японии. Его семья была самой обычной — не богатой, не нищей. Отец, Хироши, работал на лесопилке. Мать, Айка, — на полях и фермах. Хотя каких-то несколько лет назад они жили намного ближе к Токио и смотрели в светлое будущее, которое накрылось черной крышкой после того, как отец решил взять несколько кредитов, чтобы открыть маленькую гончарную мастерскую. Айка была не против — поддерживала и всячески помогала, только она не знала, что муж взял кредиты не в банке, а у ростовщиков. А когда те пришли за деньгами, которые так и не получилось выручить с мастерской, — пришлось бежать, чтобы хотя бы просто выжить.       Ростовщики находили их по всем ближайшим деревням. Бежать приходилось долго, но они наконец-то нашли дальнюю, почти глухую деревню, где их никто не трогал уже несколько месяцев. Жители деревни считали их хорошей семьей, где дети с иголочки, родители работящие, ни одного скандала или алкогольной выходки. Но, как обычно бывает, в бочке меда обязательно должна быть ложка дегтя, именно этой ложкой и был он.       Деревня казалась тихой гаванью, но он ее ненавидел. Ненавидел запах грязи с ферм, глупые улыбки соседей, отца, который теперь молча пилил доски на лесопилке, будто смирился с этой жалкой жизнью. Ненавидел все вокруг, каждый камень под ногами, каждую древесную стружку. Но больше всего он возненавидел людей вокруг себя, которые после того как узнали об их долгах, стали смотреть на него с жалостью. Ему было чуть больше пятнадцати, казалось бы, вся жизнь впереди, но он заперт в этой горной деревеньке, и даже не из-за своих ошибок.       Лесопилка была скелетом из ржавого железа. Пилы давно замолчали, но запах смолы въелся в стены. Здесь его отец гнул спину за гроши, а он, смотря на него, впервые понял, что человек — такой же материал. Можно гнуть. Можно резать. Сушить. Складывать в штабеля.       Как только взор родителей сместился с него на младшего брата и борьбу за жизнь, он стал предоставлен сам себе. Он рос жестоким, расчетливым, умело манипулировал — издевался над слабыми, подставлял друзей, воровал, лгал без сожаления. Бабушка всегда называла его испорченной ветвью рода, а после того как он поджег ее кошке хвост, чтобы посмотреть, как животное мечется в панике, и вовсе отреклась от него.       В прошлой школе он стащил у матери кошелек и подкинул его в портфель однокласснику — просто чтобы посмотреть, как того изобьют за воровство. Он слышал крики мальчика, слышал его плач, но лучшим звуком для него стал звук ломающихся костей рук. Тогда он отметил, как легко можно управлять человеком, если правильно предоставить ему детали. Никто и проверять не стал, откуда он знает, что кошелек матери у его одноклассника.       Ему нравилось заниматься всем этим. В такие моменты он начинал чувствовать себя по-настоящему живым, сильным и неуязвимым. Родители замечали, что с ним происходит что-то не то. Пытались поговорить, чтобы по деревне слухи не поползли, но все разговоры заканчивались стыдливо опущенными глазами в пол и обещаниями, что такого больше не повторится. Но стоило им только отвернуться от него, как на лице тут же появлялась уже излюбленная им молчаливая улыбка, перечеркивающая все сожаления на лице              Лесопилка дышала смертью, от этого он и любил это место. Он знал каждую трещину в стенах, каждый гвоздь, торчавший из прогнивших досок. Здесь живые деревья превращались в мертвые доски.       Сабуро был таким же гнилым пнем, как и все в этой деревне. Старик с кислой миной, брюзжащий за спинами, но заискивающе улыбающийся в лицо. Особенно этот старик любил поучать его: «Мальчик, ты должен уважать старших! Особенно отца и мать, они спины рвут за тебя».       Однажды, когда Сабуро в очередной раз поучал его у колодца, он заметил, как дрожат старческие руки. Не от возраста — от похмелья. Вонь перегара прикрывалась дешевым одеколоном и смолой, пропитавшей рабочий костюм.       Три недели он подливал воду в масляный бак старого ленточного станка, за которым трудился Сабуро. Каждое утро, пока отец затягивал пояс потуже и шел на смену, он пробирался в цех и доливал несколько капель из бутылки. Металл ржавел незаметно, но верно.              В один из выбранных дней он подмешал в масло мелкий песок и стружку.        — Эй, мальчик! — окликнул его Сабуро, когда он вылезал из-под станка. — Что ты там копошишься?        — Гвоздь подбирал, — улыбнулся он своей мертвой улыбкой и начал идти к выходу из цеха. — А то кто-нибудь наступит, поранится же.        — Наконец-то ты начал думать и уважать старших, — хмыкнул старик и полез за пульт. — Так и знал, что доживу до момента, когда в тебе очнется совесть.              Он не ответил. Спрятался за дальним станком и смотрел за работой старика. Пила взвыла, сначала все шло как обычно, но уже через пару минут хлопнул один из ремней. Он наблюдал, как диск весом под тридцать килограмм вырвался на свободу. Первый удар пришелся старику по руке — кость хрустнула, как сухая ветка, из-под кожи показались вывернутые осколки кости, разорвавшие плоть. Второй — по лицу. Все произошло за какие-то несколько секунд. Кровь брызнула на свежие доски, окрашивая сосну в алый.              Сабуро умер не сразу. Он хрипел, пуская кровавые пузыри. Его единственный уцелевший глаз метался, пытаясь поймать лицо мальчишки перед собой.        — Видишь, старик, — прошептал он, наклоняясь так близко, что чувствовал гнилой запах старческого дыхания, смешанный с железным привкусом крови, — ты был прав. Я научился уважать старших.              Он медленно провел пальцами по рассеченному лбу старика, собирая пальцами теплую кровь. Сабуро дернулся в последней попытке что-то сказать, но из горла вырвался лишь булькающий звук. Его глаз закатился, оставив в зрачке навеки застывший ужас.              Подросток выпрямился. В груди что-то бешено колотилось, но это был не страх. Это было ликование. Он чувствовал, как по его жилам растекается странное тепло, будто он выпил целую бутылку сакэ, украденную у родителей. Ладони дрожали, но не от волнения — от восторга.              Он поднял окровавленные руки перед лицом, разглядывая их с почти детским любопытством. Каждая капля на коже казалась ему прекраснее любого восхода солнца. В ушах стоял звон, но сквозь него он слышал собственный смех — низкий, хриплый, настоящий.              Так вот какого это…              Подумал он, поднося пальцы в крови к губам. Вкус чужой крови на языке был слаще любых конфет в детстве. Где-то вдалеке уже слышались крики и беготня, но он не спешил уходить. Он стоял над телом, вдыхая запах свежей крови, смешанный с ароматом древесной стружки, и чувствовал себя… Богом. Именно им. Тем, кто решает, кому жить, а кому умереть.        — Спасибо за урок, учитель, — шепнул он, аккуратно переступая через лужу крови. — Я усвоил его на отлично.              И когда он выходил из цеха, оставляя за спиной первый в своей жизни настоящий шедевр, на его лице расцветала улыбка — искренняя, счастливая, впервые за всю его короткую жизнь.              Слух о смерти Сабуро разнесся по деревне быстрее, чем дым от печей. «Несчастный случай», — шептались соседи, но в их глазах читался немой вопрос. Станок был старый, да, но чтобы вот так разрубить человека?              На похоронах все плакали. Женщины причитали, мужчины мрачно курили, дети жались к матерям, украдкой поглядывая на лесопилку, будто смерть могла выскользнуть оттуда и схватить их за шиворот. Только он стоял спокойно, с опущенной головой, будто скорбя. Но если бы кто-то посмотрел в его глаза, то увидел бы там лишь ледяное равнодушие.              Мать смотрела на него с нескрываемым ужасом. Айка видела его в тот вечер. Он вернулся домой поздно, в рубашке с подозрительными пятнами, с мокрыми руками — будто долго мыл их в реке. Она не спросила, откуда кровь. Не стала кричать. Просто отвернулась, будто не заметила.              Но каждую ночь, когда все спали, она молилась. Шептала молитвы, которые не произносила годами, клала перед алтарем рис и соль, зажигала благовония. Не для того, чтобы защитить сына — чтобы защитить других от него.              Айка понимала. Ее ребенок был выродком, ошибкой рода. Не просто жестоким — пустым, бездушным. И самое страшное было то, что она ничего не могла с этим сделать. Не могла просто выгнать его, потому что тогда все бы поняли, что старик умер от его руки, а она не могла этого допустить. Его бы забили до смерти, а материнское сердце не выдержало бы. Но и защитить она его не может, даже от самого себя.              Через три недели к ним нагрянули гости. Слухи в деревнях расползаются быстро, и никто не думает о том, что говорит, когда передает чужие имена из уст в уста. Они пришли ночью, когда деревня уже спала.       Трое в кожаных куртках, с тяжелыми сапогами, воняющих табаком и потом. Дверь выбили с первого удара — старые деревянные косяки тут же треснули. — Хироши! — рявкнул первый, заваливаясь в дом. — Долг не прощается! Забыл про нас?       Отец вскочил с кровати, бледный, с потрепанной рубашкой. Глаза сразу побежали к углу, где висела старая бамбуковая трость — бесполезная, как и он сам. — Я… у меня пока нет, но я верну… — начал он, но ростовщик уже занес кулак.       Удар кулаком в солнечное сплетение. Хироши сложился пополам, воздух со свистом вырвался из легких. Второй удар — висок. Третий — по почкам, и отец уже рухнул на колени, харкая кровью на потертые татами.              Айка бросилась вперед, но один из мужчин ловко поймал ее за волосы, дернув назад. Она вскрикнула, упав на спину. Младший брат, разбуженный шумом, высунулся из-за ширмы, его детское лицо исказилось от ужаса.              И только он стоял в дверном проеме своей комнаты, прислонившись к косяку. Его пальцы слегка постукивали по дереву, будто отбивая такт какой-то внутренней мелодии.        — Через неделю, не больше, — плюнул мужчина, избивавший отца. — Либо деньги, либо твоя печень пойдет на корм собакам. Мы все это время будем здесь и придем тогда, когда посчитаем нужным.              Они ушли из дома, не закрыв за собой дверь. Подросток проследил за ними в окно, смотря на спины, исчезающие в темноте. Он видел в них власть, да такую, что поджилки тряслись от восторга. Ростовщики были сильными. Они били — и никто не сопротивлялся. Они брали — и никто не возражал. Они решали, кому жить, а кому ползать в собственной крови. И впервые за всю жизнь он понял, чего хочет. Такой же власти, без оглядки на жестокость. Такой же силы, чтобы никто и не смел голос против него подать.              Следующим вечером он сбежал из дома в поисках мужчин. Они остановились в дальнем доме деревни, в котором никто не жил. Все жители деревушки стояли на ушах, зная, кто скрывается за дверью заброшенного дома. Они не смели даже голову в их сторону повернуть.       Он хотел такого же отношения к себе и готов был на все.       Он шел по темной тропинке к дому, где поселились ростовщики. Ноги не дрожали, в груди не было страха — только холодная уверенность. Дом стоял черным пятном на фоне звезд, но окна горели желтым, слабым и мутным светом, как глаза больного животного. Он не постучал. Просто толкнул дверь плечом, и та со скрипом поддалась.       Внутри пахло табаком, алкоголем и закусками. Трое сидели за низким столом, разложив перед собой оружие. Глаза поднялись на него, но никто не удивился. — А, щенок приполз, — усмехнулся старший из них, тот, кто бил отца.       Он не ответил. Просто шагнул вперед, подходя ближе к их столу.        — Я хочу к вам. Я могу быть полезным, — сказал он холодно и уверенно.       Такой тон будто бы даже не свойственен пацану, которому только шестнадцать исполнилось. Но у подростков в его возрасте обычно в планах не стояли убийства людей и животных, так что этот тон подходил ему больше всего.       В комнате повисла тишина. Второй мужчина, тощий на вид, с шрамами на лице — тот самый, который держал мать, — медленно отклонился от стола и уставился на него. — Чем именно, щенок? — Тем, на что другие не осмелятся.       Старший фыркнул, и на его лице расцвела ухмылка: — И чего ты хочешь? Долги папаши не прощу. — И не нужно, он сам в них виноват, — услышав это, мужчины переглянулись, но продолжили слушать подростка. — Дайте мне пистолет. Я докажу.       Мужчины снова переглянулись. Главарь медленно встал из-за стола и подошел к нему со спины. Он взял его за ладонь и повернул ее так, чтобы она была открыта. Потом наклонился ближе к его лицу и тихо, но не шепотом, произнес: — Настоящий убийца не прячется за пистолетом, — он вложил в его ладонь кинжал и наблюдал за реакцией. — Он чувствует, как кости режутся под сталью.       Парень повертел нож в руках. По нему было видно, что это чья-то семейная реликвия: выгравированная сломанная сакура, такая же, как и его жизнь. Лезвие холодно блеснуло острием в свете керосиновой лампы. — Кого? — спросил он просто.       Главарь улыбнулся, показывая пожелтевшие гнилые зубы: — Докажи, что не тряпка. Начни… с семьи.       В комнате стало тихо. Даже тощий мужчина перестал ухмыляться. Подросток молча кивнул, не ответив ни слова. Он развернулся и вышел из дома. Как только дверь за его спиной захлопнулась, в доме ростовщиков засмеялись.       Тропинка петляла между покосившимися домами, но он шел уверенно, пряча нож за поясом. Лезвие холодом прижималось к коже, напоминая о том, что ему предстоит сделать. В голове не было сомнений. Отец предал его первым. Не тогда, когда взял кредиты у ростовщиков. Не тогда, когда сбежал, как трус, прячась по деревням вместе с семьей. А тогда, когда смирился.       Смирился с тем, что его старший сын теперь — никто. Запертый в этой дыре, без будущего, без имени. И за это он должен был заплатить.       В окне его дома горел слабый свет на кухне. Дверь, которую выбили ростовщики, так и не починили, она лишь прикрывала вход в дом, но не препятствовала ему. Внутри была тишина, подросток двинулся на слабый свет       Отец сидел за столом, разбирая потрепанные счета. Глаза покраснели, но не от слез — от усталости и дешевого сакэ, на которое он налегал больше обычного. Когда дверь за его спиной скрипнула, он даже не сразу повернулся на звук.        — Опять эти твари приходили? — пробормотал отец, потирая переносицу.              В ответ — ни слова. Тишина. Он поднял взгляд на сына только тогда, когда тот предстал перед ним, и в его руке он увидел стальной блеск.        — Сын?        — Ты знаешь, почему я здесь? — голос звучал почти нежно, как у врача перед болезненной процедурой.              Хироши поднялся так резко, что задел стол, на котором покачнулась рюмка.        — Положи это.        — Ты слаб, — он сделал шаг вперед, поворачивая танто в руке так, что острие упиралось в отца. — Твоя семья гниет в деревнях, а ты просто сдался. Ты предал меня, когда смирился.              Хироши отпрянул к стене. Рука нащупала бамбуковую трость.        — Не подходи!              Удар тростью пришелся по плечу — больно, но смехотворно. Он даже не дрогнул.        — Впервые за шестнадцать лет решил проявить характер? Уже поздно воспитанием заниматься, — он резко сократил расстояние и подошел к отцу вплотную.       Хироши даже не успел среагировать, да и не смог бы — человек перед ним все еще был его ребенком, а не потенциальным убийцей. Он схватил отца за волосы, рывком запрокидывая голову назад. Второй рукой он пригвоздил тело отца к столу — позвоночник неестественно выгнулся, когда уперся о кромку стола. Дерево под их весом жалобно скрипнуло.        — Сын… Прости.        — Нет.              Лезвие коснулось шеи. Первый надрез — тонкий, точный. Кожа расступилась, обнажая хрящи. Хироши задергался, но сын только сильнее вдавливал его, чувствуя под пальцами второй руки пульсацию в артериях.        — Ч-ш-ш, тише, отец, — он прижал свободную ладонь ко рту отца, чувствуя, как тот кусает его.              Он провел клинком глубже, ощущая, как сталь скребет по хрящу. Два четких движения — хруст, похожий на надрез по несозревшему фрукту. Теплая кровь хлынула по пальцам, густая и липкая. Отец трепыхался, как рыба, выброшенная на берег. Его пальцы впивались в руку сына в последних попытках остановить его. Последний толчок — и нож прошел насквозь. Голова откинулась, держась на целых мышцах и лоскуте кожи. Глаза отца круглые, почти выкатившиеся из орбит. Хироши до последнего надеялся, что сын передумает.              Он отпустил его. Тело сползло и рухнуло на пол, руки судорожно сжали воздух в посмертной агонии, ноги дернулись в спазме. Кровь пульсировала из раны, стекая на татами, впитываясь в него.              Он стоял над ним, наблюдая, как свет уходит из отцовских глаз. Поднял кинжал на свет и внимательно рассмотрел его, любуясь кровью, стекающей по желобку и кусочками хряща на лезвии.              Бумажная дверь напротив кухни распахнулась с глухим щелчком. Айка остановилась на пороге. Ее глаза застыли на одном только виде, открывающемся на кухне: муж, распластанный на полу, шея зияла кровавой усмешкой. Лужа крови, медленно расползающаяся по соломенному татами. Сын, стоявший над телом с окровавленным танто, лицо спокойное, будто он просто разделывал рыбу. У нее даже не было сил закричать.              Айка бросилась к мужу, падая коленями в липкую теплоту. Пальцы судорожно закопошились у разорванного горла, будто пытались склеить края раны обратно.        — Хироши… — голос сорвался на шепот.              Сын наблюдал, как материнские пальцы скользят по кровавой каше, не находя опоры. — Ты… — она подняла на него взгляд. Не слезы — что-то животное, древнее смотрело на него. — Ты убил свою кровь.       Он хотел что-то ответить, но мать уже поднималась с колен. С ее одежды капали капли крови на пол, оставляя за собой круглые следы. — Ты поднял руку на того, кто дал тебе жизнь, — теперь пусть сама жизнь от тебя отвернется, — голос матери стал странно глухим, будто звучал из-под земли. — Каждый, кому ты доверишься, предаст тебя. Каждое рукопожатие станет ударом в спину. Каждое «люблю» окажется ложью. Ты будешь искать верность — но найдешь только нож, спрятанный за улыбкой.       Она сделала шаг вперед, и сын невольно отпрянул — впервые за этот вечер.        — А когда счет предательствам переполнится — ты падешь от руки того, чью кровь ты погубил. Это будет не наш род, не твоя плоть нанесет последний удар — а тот, кого ты сделал сиротой, вдовой или лишил родственной души. Их месть придет за тобой как тень, и твой последний вздох будет принадлежать им. Каку арэ.              За окном завыл ветер, будто подхватывая каждое ее слово и донося их до тех, кто услышит. Он почувствовал, как воздух вокруг них стал густым, пропитанным дымом, хотя в доме ничего не горело. Мать развернулась и вышла, оставляя за собой кровавые отпечатки босых ног.       В доме воцарилась тишина. Кинжал в руке стал словно обжигать пальцы. Он поднес лезвие к глазам и впервые в отражении увидел страх. Проклятие матери повисло в воздухе, как запах горелой плоти. Оно уже начало работать — он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Каждая капля на полу, каждый волосок на шее — все теперь против него. И где-то в будущем уже ждал тот, кто завершит начатое сегодня.

[End of flashback]

      Той ночью Гриф сразу же ушел из дома и больше не возвращался. Ростовщики его не приняли к себе, выгнали за дверь со словами: «Раз родную кровь убил, то и нас предашь». Ночь он провел на лесопилке, а когда утром до него дошли слухи, что мать умерла во сне, а младшего брата заберут соседи, чтобы не вырос сиротой, — принял решение бежать.       Проклятие матери отзывалось в нем каждый день. Что бы он ни делал, он слышал ее слова постоянно, где-то на фоне. Он понимал, что такие фразы не бросают в пустоту. Поэтому он делал все, чтобы оно не сбылось. Она хотела, чтобы его предавали, — он не будет никому доверять. Желала, чтобы он не почувствовал любви, — ему не нужны отношения. Искать верность? Нет, это не для него. Для него — власть превыше всего, он будет управлять, но не подпускать никого к себе.       Он проделал огромный путь через множество стран и банд, чтобы стать тем, кем является сейчас. Даже когда он вступал в Птицы и Стервятник думал, что Гриф выполняет его поручения для того, чтобы доказать свою верность, — это было ложью. Это был его способ держать все под контролем.              А потом в его жизни появились Скопа и Вьюр… Казалось бы, они были похожи. Даже общались нормально, те прикрывали его своей спиной, когда в него целились другие банды. Но слова матери висели над ним грозовым облаком. И если с Вьюром все было понятно после того, как он посмел пошатнуть его позиции в экосистеме банды, когда нанес удар по его лицу первым, то Скопа оставался до последнего темной лошадкой в его игре... а таких нужно держать ближе всего к себе.       Он помнил, как убивал Вьюра. Помнил, как хрустели его лицевые кости, когда он добивал его кирпичом. Помнил, как тот стонал от боли после того, как он нашпиговал его танто. Помнил его взгляд, когда Гриф смотрел на его умирающее тело на том складе. Для всех остальных пришлось сказать, что на них напали, даже самого себя порезать пришлось для достоверности.       Как он и ожидал, Стервятник передал Птиц в его руки. Оставалось всего две проблемы — нерожденный сын Вьюра и Скопа. Со Скопой пришлось сдружиться и сделать его правой рукой, а вот нерожденная кровь стала проблемой. К его удаче, Союн уехала из города, и Гриф надеялся, что больше никогда с ними не увидится. Проклятие стало просто пустыми словами. Он даже забыл про него в какой-то момент и перестал о нем вспоминать. Но через восемнадцать лет Союн вернулась, и не одна, а с сыном.              И прямо сейчас он сидит в своем кабинете и вспоминает слова матери.              Последний удар нанесет чужая кровь, которая стала сиротой, вдовой или кого лишил родственной души.              Это не может быть он. Гриф сделает все возможное, чтобы это был не он. Разрушит его сначала морально, а потом и физически. Нанесет такие удары, которые ему и не снились. Он сделает все возможное, чтобы доказать себе, матери, духам, да черт знает кому; приложит все усилия, чтобы показать свою неуязвимость.              Его размышления прервал стук в кабинет. Гриф ждал Луня, и тот наконец-то научился стучать в дверь — теперь его даже не приходится душить, прежде чем тот скажет хоть слово. Окликнул его, чтобы вошел, и дверь со скрипом открылась.        — Что нового? — произнес Гриф с напускным спокойствием.              Лунь помялся на месте, пытаясь понять, ждать ли ему резких движений Грифа или нет, но, выдохнув, начал доклад.        — Они сейчас все в Речном. Вьюрок, Калипта, все друзья, которые свалили из города тем летом. Даже тот пацан, которого Скопа защитил.        — А Скопа? — Гриф медленно повернулся к Луню и посмотрел на него. — Он виделся с ними?        — Нет. Все несколько дней, что я за ними смотрю, они ни разу не пересекались. Скопа продолжает выполнять свою работу на рынке и казино, будто бы… — Лунь замялся произносить следующее, боясь, что Гриф может подумать, что он защищает Скопу. — Будто бы он не в курсе, что они вернулись.        — Еще что-нибудь?        — Нет. Пока ничего. Они просто… живут. Даже ничего не делают. Встречаются с друзьями, выпивают и разъезжаются по домам.              Гриф криво улыбнулся.        — Это хорошо. Пусть отдыхают. Чем больше они насладятся жизнью, тем приятнее будет забирать ее у них.              Он встал со своего кресла и подошел к Луню вплотную. Казалось, у того даже дыхание замерло в этот момент. Он опустил взгляд, хотя был ни в чем не виноват. Привычка, выработанная из-за непредсказуемых действий главаря.        — Продолжай следить, — твердо сказал он, смотря прямо на него. — Скоро начнем действовать по плану.       

***

Дом Хёнджина.

      Дом гудел разными голосами, прерываемыми пшиком от открывания банок с газировкой и не только. По телевизору шло какое-то шоу, но его никто не слушал, потому что все были увлечены разговорами друг с другом.       Чонин, Сынмин и Хёнджин сидели на полу в гостиной, перекладывая бумаги из папок с места на место. Чонин и Хёнджин давили на двоих бутылку пива, пока Сынмин что-то оживленно объяснял им двоим. Они лишь изредка кивали головой и задавали вопросы. Ким рассказал только этим двоим свой план, касающийся Птиц: Чонину — потому что иначе бы он его не простил, а Хёнджину — потому что его семья очень тонко в этом принимала участие. Поэтому, когда он представит все доказательства и улики на Птиц, нужно будет действовать осторожно, чтобы это не коснулось семьи Хван.       Минхо, Чан и Джисон сидели на диване. Джисон прижимался спиной к боку Минхо, ладонью гладя руку Ли, которую тот свесил через его плечо, а второй печатал ответное сообщение в университет. Он на ходу сочинял небылицы и периодически закатывал глаза от собственного вранья, почему он не может присутствовать на парах в ближайшие недели, а может и месяц. Пришлось сочинить историю, что его мать уехала почти на другой конец страны и ей резко понадобилась его помощь с чем-то очень важным, что нельзя было отложить на потом. А то, что его мать живет в столице и в ус не дует, — роли не играло. «Отсутствовал по семейным обстоятельствам» — во всей красе.              Феликс рассказывал Чанбину о своей учебе в Мельбурне, делясь с ним полезной информацией для его дела. Параллельно он накручивал волосы Хёнджина, сидящего между его ног, на пальцы, будто это его личный антистресс.       Чан изредка вступал в диалог с Минхо, но больше просто молча смотрел на друзей. Каждое утро, просыпаясь в этом доме, он щипал себя за ногу — не веря, что они действительно вернулись. Что сейчас он выйдет из комнаты, и первый, кто попадется на его глаза, — растрепанный Феликс, который, щуря один глаз и чуть прихрамывая после сна, плетется в ванну. Каждую свободную минуту, которых сейчас было много, он хотел проводить с друзьями. Бесконечно разговаривать, слышать их смех и просто чувствовать родное присутствие.       Смотря на Минхо, он видел то же самое: тот ни на секунду не отпускал Джисона. Постоянно подключался к разным разговорам, чтобы снова почувствовать себя частью этой компании.              Единственное, что тревожило Чана, — папка с уликами на Птиц. Каждый раз, видя ее воочию, ладони начинали зудеть, да и руки сами тянулись к ней, будто это не просто папка, а ящик Пандоры с ответами на все вопросы человечества. Он пытался ее прочитать, но как только Чонин видел, что Чан к ней тянется, — тут же убирал ее. Это было странно. Но выяснять отношения и портить кому-то настроение он не хотел. Единственное, что оставалось, — дождаться, когда Чонин или Сынмин сами расскажут ему о том, что же там такого изложено, что они скрывают от него.        — Послушайте, — резко остановил все разговоры Сынмин, — больше без дела сидеть нет смысла. Вроде все достаточно отдохнули, чтобы начать действовать. Одним нам это все равно не провернуть, нам нужна будет поддержка, желательно от тех, кто работает в полиции. Поэтому мы с Чонином решили, что мне нужно будет вернуться в Шангард и переговорить со своим другом в одном участке, а тот подключит и своих.        — Да, давайте уже что-то делать, — перебил его Чан, — мы со скуки умираем уже.        — Это правда, — вздохнул Джисон, закидывая голову на плечо Минхо. — Он уже согласен вместо меня на пары уезжать, просто чтобы что-то делать. Ощущение, что я с матерью снова живу: он либо что-то готовит, либо ходит по квартире и бубнит.              Сынмин перевел взгляд на Чана и Минхо, и те одновременно пожали плечами, не зная, что ответить.        — Именно поэтому, я прямо сейчас поеду в Шангард. К ночи приеду, переночую и утром встречусь с другом. Все обсудим, а завтра вечером вернусь к вам и все расскажу.              Сынмин поднялся с пола и начал собираться. Чан наблюдал за ним: как он складывает все в одну коробку, как проверяет, все ли на месте, как на прощание всем кивнул и направился в сторону выхода из дома. Гостиная пребывала практически в тишине, когда Сынмин уходил.              Чан закусил губу, продолжая думать о той самой папке, которую Сынмин и Чонин нашли в доме Хванов, и все же решился:        — Стой!              Он подскочил с дивана и в пару шагов дошел до Сынмина, тот повернулся к нему.        — А я могу посмотреть, что у вас есть на Птиц?              Сынмин посмотрел сначала на Чана, видя на его лице только решительность, затем перевел взгляд на Чонина. Ян отрицательно покачал головой так, что это движение оказалось заметным только для них двоих.        — Не стоит. Зачем? Ты же и так все про них знаешь.              Переглядки Сынмина и Чонина не остались без внимания Чана. Он прищурил взгляд и продолжил смотреть на Сынмина. Интерес к этим бумагам возрастал с каждой минутой.        — Знать-то знаю, но, может, смогу что-нибудь добавить. Стервятник, бесспорно, знал их лучше нас с Минхо, но последний год бок о бок с Птицами провели мы… а не он, — продолжал настаивать на своем Чан.        — Давай в другой раз, — резко выдохнул Сынмин. — Завтра я приеду, и ты посмотришь все, что тебе нужно, идет?       Чан не ответил. Сынмин снова развернулся к нему спиной и, подходя к вешалкам с одеждой, крикнул так, чтобы все в гостиной услышали: — Чонин, ты за старшего! Следи, чтобы они никуда не влезли.       Минхо снова начал бубнить на диване что-то про то, что даже кошки не так следят за своими новорожденными котятами, хотя те слепые и ничего не понимают, а они вроде бы и на свободе, а все равно сидят в какой-то пресловутой клетке. Чан же, напротив, не сводил глаз с Чонина, словно пытаясь просканировать — о чем он думал, переглядываясь с Сынмином, и почему его так вежливо послали нахуй.              Феликс сидел будто в прострации, продолжая крутить пряди волос Хёнджина в руках. Он смотрел на то, как Джисон и Минхо, словно слипшиеся пельмени в кастрюле, сидят напротив него. Ли был рад за них, даже очень. Он давно не видел Джисона счастливым, а сейчас тот чуть ли не светился.              Уровень счастья Джисона он определял очень просто: если тот тараторил без запинки, выдавал тупейшие шутки каждые десять минут — он счастлив. Если Джисон молчит и изредка улыбается — происходит пиздец.       Только вот, крутя пряди Хёнджина, он думал только о том, что он тоже соскучился по своему парню. Соскучился по тем дням, когда они оставались наедине и были заняты друг другом. Конечно, они и сейчас жили вместе, но проявлять свои чувства так, как он хочет, при Чане — было неловко. Он бы и не осудил, но все равно, как-то это… не то.       Феликс был уверен, что наблюдает за ними абсолютно незаметно, но, когда все попрощались с Кимом и дверь за ним хлопнула, Джисон резко уставился на него. — Ликс, если ты думаешь, что я не вижу, как ты пялишься весь вечер на нас, то ты ошибаешься, — цыкнул он, будто специально удобнее укладываясь на Минхо и смотря на Феликса.        — Я не пялюсь.        — Ага, пизди-пизди.              Джисон сел на диван, упираясь локтем в колено и кладя подбородок на ладонь, продолжая сверлить взглядом Феликса, отчего тот закатил глаза и отвернулся в сторону Хёнджина. Когда все снова нашли себе сторонние темы для разговора, Феликс все так же продолжил временами смотреть на Джисона и Минхо. Через добрые минут двадцать тихого пыхтения в уголке дивана, косо поглядывая на два слипшихся пельменя, он все же не выдержал:        — Слушай, Чонин, — позвал его Феликс, — а раз уж Сынмин уехал и у вас пустует кровать, может, Чан переночует у вас?              Чан резко развернулся в его сторону, на лице читалось только несколько вопросов, один из них «А какого хуя?» и второй «Блять, опять?». Джисон же, напротив, услышав вопрос Феликса, внезапно оживился и чуть ли не подскочил с дивана.        — А что такое, Феликс? Наедине захотелось побыть, да? — Джисон, хитро улыбаясь, пересел практически напротив Феликса и смотрел ему прямо в глаза. — Наедине побыть надо точно не мне, это же не мы с Хёнджином слиплись тут и не отлипаем друг от друга, — пробурчал Феликс и совсем тише добавил: — Еще бы на лицо ему сел.       Джисон все равно услышал, что он сказал, отчего только рассмеялся, смотря на такого же хихикающего Минхо рядом. — А с чего ты взял, что меня там н…       Он не успел договорить, как его тут же перебил Чонин, прикрывая лицо ладонями: — Блять, пожалуйста, давайте без подробностей!       Минхо поднял одну бровь и повернулся в его сторону: — Эй, Нини, а что такое? Хочешь, напомню смску, которую ты нам написал на прошлой неделе?              — Я сейчас куплю билет до Хабаровска.       Пока все перебрасывались словами, смешками и обоюдными подъебами, Чан тихо сидел в углу дивана с максимально обиженным лицом. Закатывать истерику в духе «Я вам тут не нужен» — не в его характере, да и обижался он формально, наигранно, просто потому что. Но когда он молча встал и пошел курить, Феликс резко запереживал. — Только не говори, что я тебя обидел. — Ага, — пробормотал Чан с сигаретой в зубах, накидывая на себя куртку, — попал в самое сердце.       Феликс резко остановился за его спиной, не понимая, верить ему или нет: Чан никогда не обижался на подобного рода разговоры, но и вид у него сейчас слишком серьезный. Может, он просто так сильно изменился за эти три года? Может, он хотел побыть с братом, а тот его чуть ли не выгоняет, потому что соскучился по обычным утрам наедине со своим парнем? Может, еще что-то?       Он резко вздохнул и все же зачем-то убедил себя, что Чан действительно на него обиделся. — Чан, ну пожалуйста, — начал он чуть ли не умоляющим голосом, — я не хотел тебя обижать. Я правда соскучился по тебе, но… я просто не могу… ну… Блять, ну стесняюсь я, когда ты за стенкой. Мне просто не по себе. Я не выгоняю тебя, просто… ну блять.       Чан повернулся к нему, на лице читалось недоумение и отчаянная попытка не заржать, но поднятая бровь все же задергалась. — Ликс, ты чего? Я же это просто в шутку сказал, все нормально. Переночую у Чонина, вообще без проблем. Покажи мне в этой комнате хоть одного человека, кто не хочет ебаться?       Джисон и Минхо, сидя на диване, одновременно подняли руку, и все взгляды переключились на них. В ответ они только довольно улыбнулись. — Блять… Ну, кроме этих кроликов.              Следом за ними руку поднял Чанбин. Взгляды переключились на него.        — Что? Вы думали, я с Черен всю ночь чай пил у родителей?              Чан, стоя на месте, похлопал глазами и все же вышел из дома, чтобы покурить. Феликс вернулся на свое прежнее место, всеми силами скрывая улыбку. Но улыбка тут же исчезла с лица, когда рот открыл Джисон.        — Слушай, Ликс, объясни мне по-человечески, почему ты так изменился в своей Кенгуруляндии.        — Пытался стать нормальным человеком, — цокнул Феликс, — ну, адекватным, там… в драки не лезь, на учебу ходи, пьяные разгулы не устраивай и все такое.              Джисон скривил губы и покачал головой, смотря на друга.        — Хуйня идея, становись обратно ебнутой версией себя.        — Я уже тоже об этом подумываю. Нормальным быть скучно. Мне за эти три года даже вспомнить нечего толком.        — Во-о-т, про это и речь, — заговорщическим тоном продолжил Хан. — Не идет нам быть нормальными, по крайней мере, когда вместе собираемся. Не наш стилек.       Компания парней резко задумалась, будто Джисон выдал какую-то мощную философскую мысль, которая требовала серьезных размышлений. Но не успели они додумать, как Джисон продолжил тараторить. — Наш стиль — это притворяться мертвым три года, а потом получить за это по ебалу в первую же минуту встречи, да, Хо? — Он толкнул его локтем в бок, наблюдая, как у того глаза закатываются.       Друзья продолжили коротать вечер в привычном для их компании стиле — с бесконечными подъебами, воспоминаниями и абсурдными спорами.       Когда Чан вернулся с перекура, то первым до его ушей донеслось обсуждение того, чему они все-таки научились за три года жизни порознь. Хёнджин, оказывается, за время своего отшельничества прочитал книг больше, чем за все восемнадцать лет до этого. Про навыки Чанбина и Хана можно было не говорить, все и так стало понятно после того, как в столице начали кучками появляться кофейни с индивидуальной росписью стен внутри.        — А ты, Хо, покажи-ка, как ты за эти три года научился готовить? Говорят, у тебя теперь руки из того места. — О, это мы завтра устроим, — оживился Минхо. — Я вам такое блюдо русской кухни сделаю, что вы обосретесь. — Буквально? — поинтересовался Чонин. — Заодно и узнаем.       Разговор плавно перетек в обсуждение кулинарных — и не только — способностей. Потом и вовсе нахлынули хаотичные школьные воспоминания о дежурстве в столовой и о том, как Минхо с Чанбином посахарили суп, а потом чуть ли не угрожали всем в столовке, чтобы ели и молчали. Смех до слез разрядил обстановку, и вечер, перетекающий в ночь, продолжался в том же духе. Но когда часы стали показывать уже далеко за полночь, все начали потихоньку собираться.        — Ладно, пацаны, — зевнул Чанбин, поднимаясь с дивана. — Мы пойдем, пока не уснули тут. Чан, ты с нами?              Со толкнул пару раз в бок Чана, который уже успел задремать, опираясь на плечо Чонина. Он резко вскочил с дивана, молча кивнул ребятам и пошел в сторону выхода из дома.        — Мы тоже пойдем, — Хан встал с дивана и размял спину, хрустя позвонками. — А то Феликс скоро из штанов выпрыгнет.              Феликс тут же кинул в него подушкой и сжал губы в тонкую полоску.        — Ненавижу тебя, просто знай.        — Пиздишь, — рассмеялся в ответ Джисон. — Я знаю, что ты меня любишь.        — Прав ведь, гаденыш.              Пока все друзья собирались выйти из дома, заматывая лица Минхо и Чану посильнее, чтобы их точно никто не узнал, Феликс и Хёнджин наблюдали за ними, опираясь на косяк. Феликс молча терпел подъебы Джисона в свой адрес, лишь изредка глубоко вздыхая, но как только тот оделся на выход, успел отвесить ему поджопник и тут же закрыть за ним дверь.       

Sound: arya x – no sleep

— Блять, — прошептал Феликс, прижимаясь лбом к закрытой двери и чувствуя, как сзади подходит Хёнджин. — Я же правда пытался быть нормальным. А в итоге выставил брата за дверь. Чувствую себя уебком.        — А зачем? — Хёнджин наклонился к изгибу его шеи и выдохнул, опаляя кожу горячим дыханием. — Сам же сказал — скучно. Да и влюбился я не в прилежного студента, а в того, кто спирт у медсестры пиздил. А еще, давай я тебе кое-что напомню: кто из нас первый начал скулить, потому что целовать тебя по ночам без возможности коснуться тебя ниже талии, было невыносимо? А все из-за того, что твой брат спит в моей детской.              Его руки скользнули по бокам Феликса, медленно разворачивая его к себе. В полумраке прихожей его глаза казались почти черными.        — Хватит думать, что ты выгнал брата. Я даже в твоем молчании слышу твои мысли, — прошептал он, прижимая ладонь Феликса к своей груди, где сердце билось учащенно. — Ты слишком напряжен. Я тоже по тебе соскучился. Чан уже взрослый мальчик, он все понимает. Успокойся.              Губы скользнули по челюсти, оставляя влажный след. Феликс прикрыл глаза и запрокинул голову назад, продолжая слушать шептания Хёнджина.        — Давай на чистоту, — продолжил он, оставляя после себя поцелуи-бабочки на шее, заставляя Феликса вздрогнуть. — Судя по тому, как они с Чанбином каждую встречу не могли наговориться, ему тоже нужно время без нас.              Он отстранился от него на мгновение, чтобы встретиться с Феликсом взглядом.        — Скоро со всем разберемся и уедем обратно в Мельбурн, — его голос звучал низко и уверенно. — Где мы снова будем посвящены только себе.              Феликс почувствовал, как напряжение последних дней начало медленно растворяться. Его пальцы впились в плечи Хёнджина, когда тот наклонился, чтобы захватить его губы в медленный поцелуй.        — А пока… — Хёнджин остановился в миллиметре от губ, проводя руками по бокам Феликса и цепляясь за края футболки, слегка ее подцепляя. — Пока давай просто забудем обо всем.              Губы Хёнджина наконец коснулись его, мягко, почти невесомо, как будто проверяя, что Феликс выкинул лишние мысли из головы и отдается ему. Феликс ответил так же медленно, позволяя теплу разливаться по телу, растворяя остатки напряжения.              Пальцы Хёнджина осторожно зацепились за подол его футболки, скользнули под ткань, касаясь горячей кожи. Феликс вздохнул в поцелуй, ощущая, как знакомые, чуть шершавые ладони исследуют изгибы его тела. Футболка упала на пол бесшумно. Хёнджин провел ладонью по животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновениями.        — Диван… — пробормотал Феликс, отстраняясь ровно настолько, чтобы их лбы соприкоснулись. — Или наверх? — Неважно, — выдохнул Феликс, когда почувствовал, как ладони проникают под резинку шорт. — Главное — не останавливайся.       Хёнджин усмехнулся и, не разрывая контакта, повел его назад в гостиную. Они двигались медленно, едва не спотыкаясь, потому что один не хотел отпускать другого даже на секунду. По пути до гостиной Хёнджин повернул Феликса так, чтобы тот шел спиной к дивану. Когда подколенные ямки Феликса наткнулись на край дивана, он опустился на него, увлекая за собой Хёнджина. Тот не стал сопротивляться — просто опустился сверху, придерживая себя на локтях, чтобы не придавить его полностью.              Феликс фыркнул, ощущая на себе чужой вес, но выдох тут же превратился в первый стон, когда губы Хёнджина нашли чувствительное место под челюстью. Губы медленно перемещались по всей линии челюсти, но когда он поднялся выше, то снова поцеловал. Уже глубже, настойчивее, но все так же медленно, как будто у них впереди была целая вечность. Хёнджин глубже втянул его нижнюю губу между своих, слегка прикусывая, заставляя Феликса выдохнуть через нос.              Они дышали в унисон, горячий воздух смешивался между ними. Феликс запустил пальцы в его волосы, слегка потянув, и Хёнджин ответил тихим стоном прямо ему в рот. Каждое прикосновение казалось намеренно растянутым, словно они боялись упустить хоть секунду процесса.              Хёнджин провел ладонью по его боку, ощущая, как под пальцами вздымается грудная клетка. Он оторвался от губ, чтобы перевести дух, но не ушел далеко — просто опустился ниже, оставляя влажные следы по линии горла. Его пальцы тем временем скользнули к поясу шорт Феликса, ловко расстегнули пуговицу и медленно стянули ткань вместе с боксерами вниз.              Феликс затаил дыхание, когда прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, но тут же ощутил тепло ладони, обхватившей его — уже твердого и горячего. Легкое движение пальцев — привычное, но от этого не менее волнующее — заставило его выгнуться, впиваясь пятками в мягкую обивку дивана.       Губы Хёнджина оторвались от его кожи, оставив влажный след на ключице. Он приподнялся, и Феликс тут же ощутил исчезновение его тепла — мимолетную пустоту, от которой кожа словно заныла — но лишь на мгновение. Хёнджин встал с дивана, его пальцы потянулись к подолу собственной футболки, медленно задирая ткань вверх. Оголяя живот, затем грудь, наконец — плечи, и футболка исчезла, сброшенная куда-то за спину.       Феликс следил за каждым движением, затаив дыхание — за тем, как свет скользит по его торсу, подчеркивая рельеф мышц. Но Хёнджин не вернулся к нему сразу — вместо этого он шагнул к полке у стены, наклонился, и Феликс услышал легкий звук открывающегося ящика. Когда он обернулся, в его руке блеснул знакомый флакон..              Он подошел обратно, но не лег сверху, а аккуратно сел, раздвигая его колени в разные стороны. Его пальцы, теплые и уверенные, скользнули по внутренней стороне бедер Феликса, заставляя кожу покрыться мурашками. Движения были точными и привычными — они знали друг друга слишком хорошо, чтобы сомневаться. Хёнджин не торопился. Он нанес смазку на пальцы, давая ей согреться, прежде чем прикоснуться.       Первое касание было легким, но без колебаний — они прошли этот путь уже множество раз, и каждое движение было отточенным, как хорошо знакомый танец. Пальцы скользнули внутрь с той самой медленной, почти ленивой уверенностью, которая заставляла Феликса выгибаться, даже когда он пытался сохранить контроль.       Хёнджин знал, как тело под ним откликается, знал, где прибавить давление, а где слегка ослабить хватку. Второй палец присоединился легко, будто так и задумано, и Феликс зажмурился, ощущая, как мышцы постепенно поддаются, раскрываясь под знакомыми прикосновениями.       Хёнджин слегка изменил угол, и Феликс непроизвольно выдохнул его имя — они оба помнили этот момент, этот точный наклон пальцев, который заставлял все внутри него напрягаться и тут же расслабляться. Перед ним открывался его любимый вид — Феликс, раскинувшийся на диване, с уже затемненными от желания глазами и слегка приоткрытыми губами. Свет, следом за руками Хёнджина, мягко скользил по торсу, выделяя каждый изгиб напряженных мышц, каждый учащенный вздох, поднимавший грудную клетку. Его кожа, покрытая легким слоем пота, блестела в полумраке, а светлые волосы растрепались по подушке, создавая яркий контраст с темной обивкой дивана.       Хёнджин чувствовал под пальцами тепло его тела, податливость мышц, которые постепенно раскрывались для него. Каждое движение внутри Феликса отзывалось едва заметной дрожью — он помнил, как его тело сжимается сначала в легком сопротивлении, а потом все глубже принимает его пальцы, становясь мягче, горячее.       Он видел, как веки Феликса трепещут, как его пальцы впиваются в ткань, и чувствовал, как собственное дыхание становится прерывистым от этого зрелища. Знакомый вкус его кожи, звук его голоса, произносящего его имя — все это сводило с ума, даже после стольких раз.              Но больше всего Хёнджин чувствовал влажное, плотное тепло вокруг своих пальцев, то, как тело Феликса постепенно подстраивается под него, будто устанавливая привычный ритм. Наблюдать за тем, как он раскрывается, как его живот напрягается с каждым движением, как губы складываются в немом стоне, было невыносимо. И в этот момент Хёнджин понял, что больше не может ждать.       Только тогда, убедившись, что Феликс полностью готов принять его, Хёнджин убрал руку, смазал себя и наконец приподнялся, чтобы накрыть его. Их кожа слилась, горячая и липкая. Феликс обвил его ногами, притягивая ближе к себе и закидывая одну руку на лопатки, а вторую укладывая на заднюю поверхность шеи. Хёнджин провел рукой между их тел, направляя себя, и на мгновение замер, прежде чем начать входить. Первый контакт всегда заставлял двоих затаить дыхание — он никогда не ощущался одинаково, будто они каждый раз заново открывались друг другу.       Феликс слегка выгнулся, когда Хёнджин вошел глубже, его пальцы впились в спину, оставляя за собой следы. Движения были медленными, размеренными — неспешные толчки, дающие телу время привыкнуть. Хёнджин чувствовал, как каждый мускул внутри Феликса обволакивает его, и не мог сдержать тихого стона, прижимаясь лбом к его плечу.        Он начал двигаться, сохраняя тот же неторопливый ритм, который они оба любили. Каждое движение было осознанным, наполненным не просто физическим соединением, а чем-то большим. Феликс отвечал ему, поднимая бедра навстречу, его дыхание становилось прерывистым и горячим, все чаще заменяя обычные выдохи на стоны.       Хёнджин приподнялся, чтобы впитать каждый миг этого зрелища. Перед ним был Феликс, его Феликс — весь в контрастах: румяные щеки на фоне бледной кожи, распухшие от поцелуев губы, приоткрытые в прерывистом дыхании, и глаза — темные, с тем самым блеском, который сводил его с ума еще со школы.       Он провел большим пальцем по скуле, ощущая подушечкой жар разгоряченной кожи, затем скользнул к губам — слегка влажным, чуть дрожащим. Феликс автоматически прикусил нижнюю губу, и Хёнджин не удержался. Наклонился, чтобы поймать момент, но не стал углублять поцелуй. Вместо этого он лишь коснулся уголка его рта — легкий, почти невесомый контакт, оставивший после себя едва уловимый вкус соли.       Рука Хёнджина скользнула вниз по его торсу, отмечая каждый вздымающийся вдох, каждый трепет мышц, пока не обхватила его. В ответ он услышал сдавленный стон, вырывающийся из груди Феликса — хриплый, дрожащий звук, который тут же заставил его собственное тело ответить волной жара.              Феликс закинул голову, обнажая шею, и Хёнджин не смог сопротивляться. Он прижался губами к пульсирующей вене, ощущая под ними бешеный ритм крови. Сначала просто касание, затем — медленное движение языка вдоль напряженной мышцы, собирая капли пота и впитывая его запах. Зубы слегка задели кожу, но не кусая, а лишь обозначая давление, и Феликс ответил тем, что впился пальцами в его спину.              Его руки блуждали по лопаткам Хёнджина, то сжимаясь в моменты особенно глубоких толчков, то расслабляясь, скользя по потной коже ладонями. Иногда пальцы Феликса задерживались, но затем снова пускались в путь, к шее, в волосы, снова вниз — как будто он не мог решить, где прикоснуться, что схватить, чтобы притянуть еще ближе.              Хёнджин слышал каждый его прерывистый вдох, каждый обрывок своего имени, теряющийся между губами, каждый нарастающий стон. Он чувствовал, как под его собственными губами учащается пульс на шее Феликса, как его тело постепенно теряет темп, становится все менее послушным — и это было самым прекрасным, что он ощущал.              Хёнджин почувствовал, как тело под ним начинает терять последние остатки контроля. Феликс извивался в его руках. Его пальцы впились в спину Хёнджина, оставляя следы, которые завтра будут напоминать об этом моменте.        — Смотри на меня, — прошептал он, ощущая, как дрожит собственный голос.              Феликс открыл глаза — темные, полные невысказанных эмоций. В этом взгляде было столько доверия, столько безоговорочной отдачи, что Хёнджин на мгновение замер, теряя темп. Он видел, как зрачки Феликса расширяются еще больше, как его губы замирают в полустоне.              Движения стали глубже, медленнее. Хёнджин чувствовал каждое сокращение мышц внутри, каждую дрожь, пробегающую по его телу. Его рука между ними двигалась в такт, ладонь скользила по нагретой коже, собирая доказательства его наслаждения.              Феликс внезапно выгнулся, его тело напряглось, а дыхание замерло. Каждый мускул дрожал, пальцы сильнее впились в плечи Хёнджина, оставляя после себя красные полосы. Он надрывно простонал, после чего Хёнджин почувствовал, как между их животами растекается горячая волна, а внутренние мышцы Феликса сжимают его сильнее. Это было не просто напряжение, а спазм абсолютной отдачи, будто его тело не желало его отпускать.        — Ликс… — его собственный голос сорвался на хрип, когда волна удовольствия накрыла с головой. Он погрузился в него до конца, чувствуя, как его тело взрывается изнутри — не единой волной, а чередой судорожных толчков, каждый сильнее предыдущего. Глаза закатились, а сознание сузилось до точки, где существовал только Феликс — его запах, его тепло, его содрогающееся тело под ним.              Они замерли, сплетенные воедино. Хёнджин обрушился на него всем весом, прижавшись лицом к его шее, чувствуя, как их пот смешивается на горячей коже. Сердца колотились в унисон — сначала бешено, будто пытаясь вырваться из груди, затем постепенно успокаиваясь, находя общий ритм.              Хёнджин ощущал каждый спазм, пробегающий по телу Феликса, каждый его прерывистый выдох у своего уха. Чувствовал, как Феликс нежно, оберегающе обнимает его и целует в макушку.        — Люблю тебя, — прошептал он, когда снова смог дышать, утыкаясь в шею Феликса и касаясь губами его кожи. — Навсегда.              Феликс ответил без слов — лишь крепче прижал его к себе, дрожащие пальцы запутались в его волосах. Его губы коснулись виска Хёнджина — легкое, едва ощутимое прикосновение, но в нем было больше обещаний, чем в любых клятвах. Хёнджин осторожно перевернулся на бок, разъединяя их полностью, и притянул Феликса к себе.       За окном снег продолжал свой тихий танец, оседая пушистым покрывалом на подоконнике. Морозный воздух рисовал на стекле причудливые узоры, но в комнате было по-прежнему тепло. Хёнджин не спешил двигаться. Он прислушивался к ровному дыханию Феликса рядом с ним, к тихому стуку его сердца, к едва уловимому трепету век, когда тот закрывал глаза. Его пальцы сами собой начали медленно водить по боку Феликса узоры — не страстно, а скорее успокаивающе, как будто пытаясь запечатлеть этот момент в памяти навсегда. — Холодно? — прошептал Хёнджин, ощущая, как Феликс слегка вздрогнул.       Тот покачал головой, но все же потянулся к сброшенному на пол пледу. Хёнджин помог ему накрыться, затем снова притянул к себе, теперь уже укутывая обоих в теплое полотно. Феликс устроился у него на груди, слушая его сердцебиение, а Хёнджин обнял его за плечи, продолжая рисовать узоры на его лопатке.              Снег продолжал падать, ветер завывать между деревьев, но здесь, в их маленьком мире, все было иначе. В их мире переплетенных тел и тихих признаний время будто остановилось. Ничто не могло нарушить их покой — ни зимняя стужа, ни завтрашние заботы. Только здесь и сейчас, в этом совершенном моменте, где не нужны были слова, чтобы понять — они оба нашли то, что искали все три года подряд. И теперь больше ни за что не потеряют это.