Б.И.О.С.

      Пыльный утренний свет густым слоем заполнял комнату гостевого домика. Воздух был свежим, с легким оттенком хвои из ближайшего леса и сладостью вчерашнего шампанского. Чан лежал на спине и одним краем проснувшегося сознания ощущал на себе знакомую, долгожданную тяжесть на груди — рука Чонина, брошенная с безмятежностью спящего, владела этим пространством как своим.              Он повернул голову, чтобы вдохнуть запах его волос, и память накрыла его волной воспоминаний. Чан вспомнил, как они вернулись в домик практически сразу после фейерверка, как дверь захлопнулась, отсекая шум ресторана, как они остались наедине. Как он, не говоря ни слова, не спрашивая разрешения, продолжал тянуться к губам напротив — уже без тени сомнений, с той самой голодной, оглушительной уверенностью. Он помнил каждый из них: у двери в домик, у раковины, сразу после того, как они смыли с лица весь праздничный день, как целовал его перед сном. Он не мог остановиться — каждый поцелуй, каждое прикосновение казались и возмещением за все месяцы глупого страха, и единственным желанием в жизни.              И сейчас, чувствуя тепло его тела рядом, Чан понимал, что вместо вчерашнего страха и сомнений под ребрами поселилось что-то совершенно другое, вытесняющее все предыдущие месяцы.              Уткнувшись носом в макушку Чонина, Чан прикрыл глаза, погружаясь обратно в тепло и память. Он едва не уснул, как на прикроватной тумбе рядом начал вибрировать один из их телефонов. Он пытался делать вид, что не слышит его, но тот сам замолк через несколько секунд, а рука с груди дрогнула и поднялась.              Чан подождал еще минуту, когда она вернется на свое место, но вместо этого услышал копошение рядом с собой. Он приоткрыл глаза. Чонин уже сидел на краю кровати, спиной к нему, быстрыми, собранными движениями натягивая на себя брюки.        — Ты куда? — голос Чана прозвучал хрипло от сна.        — Ой, разбудил? Мы с Йеджи и Рю обратно. У нас билеты на дневной рейс, а надо еще отдать машину обратно в прокат, мы же ее арендовали вчера, чтобы никому не мешаться, — бросил Чонин через плечо, не оборачиваясь, пока вставлял ремень в шлевки на брюках. — Надо торопиться, не хотелось бы опоздать.              В его движениях была какая-то неестественная, почти беглая стремительность. Чан приподнялся на локте, наблюдая, как тот впихивал смятую рубашку в брюки.        — А… — Чан проглотил комок, внезапно образовавшийся в горле. — Может, поедешь с нами? Мы с Бином хотели только после обеда выезжать. Вместе веселее будет, да и не только…              Чонин наконец повернулся к нему. Улыбка на его лице была легкой, но в глазах читалась какая-то озабоченность, будто его мысли уже далеко отсюда.        — Да забей, — махнул он рукой, накидывая на плечи пиджак, — мне просто надо доделать дела. Пустяки.              Он увидел, как плечи Чана бессознательно поникли. Как взгляд, еще секунду назад наполненный им, потух и ушел куда-то внутрь. Это не было обидой или печалью. Это было глухое, привычное разочарование — эхо всех тех раз, когда он сам отстранялся, боялся и не решался. И вот теперь, когда он наконец перестал бежать, реальность напомнила ему, что не все сразу будет так, как он хочет.              Чонин на секунду замер, словно стремительность куда-то пропала. Он сделал шаг к кровати, оперся одним коленом на матрас, его пальцы потянулись к подбородку Чана, заставляя того поднять глаза. В его прикосновении была та самая нежность, что сводила Чана с ума все эти долгие месяцы.        — Я ненадолго, — сказал он тише, и его голос стал мягким, обволакивающим, словно смешивался с этой полоской света из окна. — Пару дней, не больше. Просто надо кое-что утрясти. Не кисни.        — Помощь не нужна? — спросил Чан, проводя взглядом по чертам лица напротив. — Что за дела у тебя такие срочные?              Уголок губ Чонина дрогнул в сдержанной, чуть таинственной усмешке. Он наклонился ближе, кончики их носов практически соприкоснулись.        — Говорю же, не парься. Если хочешь, можешь считать это сюрпризом, но только никому не рассказывай.              Он резко стер оставшиеся миллиметры между ними и на мгновение прижался к губам Чана. Поцелуй был стремительный, обжигающий. Слишком короткий, чтобы удовлетворить, но достаточно долгий, чтобы пообещать продолжение. В этом стремительном прикосновении было все — и нежность, и нетерпение, и понимание, что теперь все наконец по-другому.        — Я напишу, — быстро прошептал Чонин, поднимаясь с кровати и, не оглядываясь, пошел в сторону выхода из домика.              Дверь захлопнулась, оставив после себя гулкую тишину. Чан медленно опустился обратно на подушку. Через несколько минут он услышал как за окном завелась машина и звук шин по гравию стал удаляться. На губах все еще пылало это краткое, но такое значимое прикосновение.              Сюрприз, — беззвучно повторил он про себя, переворачиваясь на другой бок и утыкаясь лицом в подушку, все еще хранящую его запах. В груди сладко ныло. — Ладно уж. Надеюсь, сюрприз будет хорошим.              Он с наслаждением потянулся, намереваясь урвать еще хотя бы полчаса сна, пока этот безумный мир с его свадьбами, лесными дорожками и утренними расставаниями оставит его в покое. Но едва веки сомкнулись, за дверью послышался оглушительный, полный бодрости голос, от которого зазвенело в ушах.        — Чан? Эй, вставай!              Стук за дверью усилился.        — Ну давай уже! Нам Чанбин сказал перенастроить навигатор, чтобы Черен не слышала того, как он сказал, пиздеца. Вот тебе и дружба! А мы к нему со всей душой! — притворно продолжал Джисон, хотя Чан по голосу понимал, что тот еле держится от смеха.              Чан поднялся с кровати и, взъерошив волосы на голове, просто надеялся, что когда-нибудь он наконец-то выспится.       

***

Несколько дней спустя.

      Свинцовая усталость придавила Чана к дивану, вдавливая в ткань каждый мускул на теле. Он, прикрыв глаза, наслаждался тишиной в квартире, которую по-прежнему делил с Сынмином. Совместное проживание неожиданно сблизило их: от бытовых мелочей, вроде очереди в ванную, до откровенных ночных разговоров на кухне, под гул ночного города. А в первый месяц, как они съехались, Сынмин выполнил свое обещание, которое дал еще в больнице: после очередного рабочего дня он явился к ним домой с бутылками рома и колы, они закрыли двери на замок, отключили телефоны и напились в стельку. Но даже привычное спокойствие, которое он ощущал в квартире, не приносило сейчас пользы. Прошедшие после свадьбы дни слились в один непрерывный, изматывающий поток дел.              Стоило им только въехать в город после ресторана, как Чанбин, быстро бросивший взгляд на свою фабрику из окна машины, будто бы щелкнул невидимым выключателем. Эйфория от прошедшей свадьбы и предстоящего свадебного путешествия тут же дополнилась цепкой, деловой хваткой.              Пока Черен и Лиа строили планы по лондонским бутикам, Чанбин устроил для Чана и Джисона настоящий мозговой штурм, параллельно бронируя отели и собирая чемоданы. Он разложил по полочкам все текущие проекты, повторяя, как мантру: «Я всегда буду на связи, звоните в любое время. Но контракты я все равно оставлю себе, не хочу вас еще сильнее грузить». Эта фраза звучала так часто, что отзывалась эхом в голове даже сейчас.              Рано утром они почти всем составом провожали в аэропорту тех, кто улетал за границу и молодоженов. Объятия были крепкими, обещания — искренними, но едва хвост самолета поднялся от земли, Чан и Джисон переглянулись и почти бегом бросились к машине. Работа ждала.              День выдался долгим и безжалостным. Бумаги, накладные, бесконечные звонки, поставки. К вечеру, разгребая очередной завал, они молча сидели в кабинете Чанбина. Чан, откинувшись на его кресле, смотрел в потолок и, проводя ладонями по лицу, тихо произнес: «Бин, ну ты, сука, и трудоголик». Джисон же, уткнувшись лицом в поверхность стола, пробубнил что-то похожее на «Согласен» и усмехнулся в ответ.              Вернувшись домой, Чан с трудом доплелся до дивана и рухнул на него, чувствуя, как каждая клетка тела ноет от перенапряжения. Из соседней комнаты слышалось негромкое насвистывание — бодрое, даже праздничное.        — В честь чего радость такая? — крикнул Чан в сторону приоткрытой двери, даже не двигаясь с места.              Дверь в его комнату приоткрылась, свист усилился, а на пороге стоял Сынмин. На его лице играла загадочная, немного самодовольная улыбка.        — Не терпится узнать?        — Ну хоть что-то сегодня должно же быть повеселее сраных накладных, — проворчал Чан, поворачиваясь лицом к приоткрытой двери. — Лотерею выиграл? Дело интересное попалось? Повысили? Ну давай уже, интересно же.              Сынмин фыркнул, а улыбка только сильнее растянулась на его лице.        — Скоро сам все узнаешь, — уклончиво бросил он, делая паузу, чтобы придать больше драматизма. — Пусть это будет сюрприз.        — Если у нас в холодильнике ничего нет пожрать — это не сюрприз, это пытка.              Сынмин покачал головой, сохраняя загадочное выражение лица.        — Терпение, Чан. Просто терпение.              Он развернулся и ушел в сторону своей комнаты, оставив Чана в легком раздражении от недосказанности. Тот снова повернул голову к потолку, пытаясь понять, какие сюрпризы могут ждать его от Сынмина. День рождения, конечно, не за горами, но Сынмин и сюрпризы — это две параллельные вселенные. Может, он нашел себе соседа получше? Хотя куда еще лучше? Они же делят обязанности поровну, а Чан даже эклеры ему с работы таскает, лучше уже не найти.              Мысли прервал писк телефона в заднем кармане. Но из-за того, что двигаться сегодня больше не хотелось, Чан еще минуту лежал, не шевелясь, внутренне воюя сам с собой, чтобы дотянуться до него. Но как только рука нащупала корпус, он начал молиться, чтобы это был не Джисон, и уж тем более не Чанбин.        Чонин: Я в столице. Встретимся? Минут через двадцать в парке, который недалеко от вас с Мином.              Усталость испарилась. Тело почувствовало, как открылось второе дыхание. Чан резко сорвался с дивана и наспех начал снимать с себя рабочую одежду.        — Ты знал! Ты знал, да? — стягивая с себя водолазку, крикнул Чан в сторону комнаты Сынмина.              Из-за двери послышался смех и довольное: «Ага, давай беги уже!»              Чан быстро переоделся. Он причесал волосы пальцами, уже выбегая из квартиры. Сердце бешено колотилось в такт его быстрым шагам. Они не виделись с того самого утра после свадьбы, а прошло уже не несколько дней, а почти целая неделя. Для Чана, который наконец выбросил почти все лишнее из своей головы, это оказался непозволительно долгий срок. Он бежал по вечерним улицам, и городской шум, огни — все сливалось в размытое пятно.              Чан чуть ли не влетел в парк, едва переводя дух. Чонин стоял спиной к нему, у неработающего фонтана. Он обернулся, словно почувствовав его приближение. Чан тут же налетел на него с крепкими объятиями, от которых дыхание не то что перехватило, а стало практически невозможным.        — От тебя пахнет какао-порошком, — тихо сказал Чонин, все еще не отпуская его, а губы осторожно коснулись приоткрытого участка шеи под ухом.        — Это из-за работы, — Чан отстранился, смущенно проводя рукой по шее. — Полдня просидели в кабинете, полдня в цеху, да и приемка была… вот и пропах.              Чонин ухмыльнулся, но отвечать ничего не стал, лишь развернулся в сторону аллеи и кивнул головой, чтобы Чан шел за ним. Они шли по аллее, плечи их иногда касались друг друга, но скрепить ладони они так и не решались. Чан начал рассказывать о сумбурном первом дне на фабрике без ее сердца — Чанбина. Говорил сбивчиво и с долей отчаяния, но не приукрашивая сегодняшние сладкие пытки. Чонин выслушал, улыбаясь и не перебивая, а затем спросил:        — А Сынмин как?        — А это ты мне лучше скажи. Жопой чую, что ты знаешь причину, почему он ходит и сияет как елка новогодняя.              Чонин рассмеялся, коротко и радостно:        — Да так… Я вот на работу сегодня устроился. Угадай, к кому?              Чан резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Он развернулся к Чонину, глаза его были широко открыты от неожиданности.        — Серьезно?!              Чонин усмехнулся, довольный произведенным эффектом. Он взял его под руку, и они снова пошли, но теперь Чан не сводил с него взгляда, жадно ловя каждое слово.       

Утро. Полицейский участок.

      Утренняя суета в столичном полицейском участке была привычным фоном для Сынмина. Он уже успел проверить почту, просмотреть свежие рапорты и заварить кофе из пакетика, потому что другого тут не водилось. Он как раз собирался углубиться в изучение одного из дел, когда в кабинет постучали.        — Войдите, — буркнул он, не отрывая глаз от монитора.              Дверь открылась, и на пороге появилась секретарша, держа в руках папку с кадровыми документами.        — Сынмин, тебе наконец-то нашли напарника, — объявила она с легким облегчением в голосе. — Молодой еще, конечно, но лучше, чем ничего.              Сынмин оторвался от экрана, на его лице мелькнула искра интереса.        — Наконец-то. Когда придет?        — Он уже здесь, — улыбнулась она. — Но в переговорной сейчас совещание, поэтому он ждет тебя в допросной.              Сынмин поднял бровь, смотря на девушку в дверном проеме. На лице было ровно ноль эмоций, зато мысленный бубнеж набирал обороты.              Допросная? Даа, вот это охуенное начало у новичка. Первый день и сразу в допросную.        — Ну… ладно. Сейчас подойду, спасибо.              Закрыв все открытые вкладки на компьютере, он направился к коридору.              Дверь в допросную была приоткрыта. Сынмин вошел и увидел спину нового напарника — стройную, подтянутую, уже облаченную в новую форму.        — Здравствуйте, — сходу начал Сынмин официальным тоном, протягивая руку и подходя ближе. — Я один из детективов отделения — Ким Сынмин. Приятно познакомиться.              Парень обернулся. И Сынмин замер, а рука так и осталась висеть в воздухе. Перед ним стоял Чонин, с заметно дрожащими губами, сдерживающий смех.              Сынмин несколько раз моргнул, переваривая информацию, а потом медленно, с нарастающим смехом, произнес:        — Ну ты и пиздюк, Чонин!              Они обнялись, похлопывая друг друга по спинам, все еще тихо смеясь.        — Как ты тут оказался? — наконец спросил Сынмин, отстраняясь. — И почему именно сюда?        — Еще летом ты случайно проговорился, что твой напарник уволился, — начал объяснять Чонин, все еще сияя. — Поэтому я решил, что это определенно судьба, и молился, чтобы тебе никого не нашли до осени. А когда приезжал к вам в столицу, то быстренько сходил на собеседование. Меня приняли практически сразу, когда в документах нашли, что ты был моим наставником в академии. Я попросил тебе не говорить, что именно я буду твоим напарником, секретарша согласилась. И вот, — он развел руками, — сегодня мой первый официальный день работы.              Сынмин покачал головой, но в его глазах читалось одобрение.        — Хитрец, а сам мне мозги полоскал все лето, что никогда в жизни в участок не пойдешь. Но я рад с тобой работать, напарник.              Они поговорили еще несколько минут о формальностях, и тогда Чонин небрежно бросил:        — О, кстати, я же летом права наконец-то получил.              Сынмин закатил глаза с преувеличенным ужасом.        — О нет, — простонал он. — Теперь точно пизда всем дорогам в столице. Только этого не хватало. Ладно, пошли в кабинет, там хоть камер нет.       

Парк.

      Чан слушал, и его лицо медленно озарялось улыбкой. Мысль о том, что Чонин устроился на работу именно к Сынмину, вызывала у него странное, теплое чувство облегчения. Чонину там точно будет не одиноко, комфортно и он практически сразу окажется в нужной ему тарелке. Да и, судя по радостям самого Чонина и Сынмина, — все точно будет великолепно.        — Это отлично. Правда. Я рад за тебя, да и за Сынмина тоже. Где еще они найдут двух напарников лучше? Нигде, — искренне сказал он.              Чонин улыбнулся в ответ, но в его глазах играл какой-то другой, более сокровенный огонек.        — Вообще-то, это не весь сюрприз, — произнес он, и голос его стал чуть тише.              Чан вопросительно посмотрел на него, замерев в ожидании. Выдержав небольшую паузу, Чонин не выдержал и выпалил:        — Мы уехали пораньше со свадьбы не только из-за билетов девочек. Мне нужно было подписать документы на съем квартиры. Так что… я окончательно перебрался в столицу.              Он замолчал, глядя на реакцию Чана, а потом, уже почти шепотом, добавил:        — И… я хотел бы, чтобы мы снимали ее вместе. В этом, собственно, и был сюрприз.              Секунду Чан смотрел на него, переваривая услышанное. А потом с его губ сорвалось сдавленное, счастливое:        — Блять… Наконец-то. Это же значит, — он затараторил, глаза его загорелись. — Это значит, мы будем просыпаться вместе. Завтракать. Обедать, когда оба свободны. Смотреть фильмы до упора, пока кто-то из нас не уснет на диване. Играть в приставку и спорить, кто следующий. Платить за аренду и вместе материться на цены за коммуналку… — Он замолчал, переводя дух, и взгляд его стал серьезным. — Это, получается, мы будем по-настоящему вместе? Блять, оказывается, я так давно этого хотел.              Он резко развернулся, все еще держа Чонина за руку, и потянул его за собой из парка.        — Куда? — удивился Чонин, едва поспевая за ним.        — Как куда? — бросил Чан через плечо, не сбавляя шага. — Вещи мои собирать. Оставляем Сынмина одного в его холостяцкой берлоге. Потому что, зная, что ты где-то рядом, в той квартире я больше спать не смогу. Каким бы пиздатым соседом он ни был.       

***

      Прошло почти полтора месяца с того дня, как они съехались. Их совместная жизнь напоминала сладкий, немного нелепый роман, который они писали вместе.              Первые недели Чан с почти детским энтузиазмом устраивал настоящие свидания. Заказывал столики в уютных ресторанах, тащил Чонина на вечерние сеансы в полупустые кинотеатры или гулять по ночному городу. Даже дома устраивал романтические ужины при свечах. Хоть Чонин и называл его иногда выпендрежником, но все равно в глубине души был тронут такими порывами.              Постепенно свидания перекочевали в стены их общей квартиры. Она медленно, но верно заполнялась не только их личными вещами, но и общими покупками. Они учились сосуществовать в одном пространстве, и это получалось на удивление легко.              По вечерам они часто готовили вместе. Хоть у обоих руки вроде бы и из плеч, но чаще всего их готовка заканчивалась заказом пиццы или другой готовой еды. Но сквозь череду неудач они все же научились готовить что-то сложнее яичницы и жареной курицы — это уже считалось победой четырех рук над сковородками.              Как-то раз они позвали Сынмина — «поиграть в приставку, поужинать». Тот пришел, покрутил носом над их кулинарными экспериментами, но в целом провел веселый вечер. На третий раз приглашения он вежливо, но твердо отказался по телефону: «Парни, я ценю порыв, правда, но… Во-первых, я хотел бы просто один отдохнуть, а во-вторых, на два слипшихся пельменя я могу посмотреть дома в кастрюле. Да и не хочу нарушать вашу идиллию. Я приду в следующий раз, идет?». Он был рад за них. Интересовался у Чонина, все ли у них хорошо, когда оба были на работе, но все равно чувствовал себя немного неловко. Скорее от того, что самому не было к кому так же прижаться, чем из-за каких-то других чувств.              Минхо и Джисон оказались более стойкими гостями. Они приходили сразу с едой и напитками, и весь вечер напролет вчетвером с азартом гоняли в симуляторы. Они даже пару раз оставались у них на ночевку. Прилипчивые отношения Чана и Чонина их не смущали ни капли, только давали новые поводы пошептаться, когда сбегали покурить.              Их отношения с каждым днем становились все ближе, теснее, обрастая новыми, сладкими привычками. Чан понемногу оттаивал. Его прикосновения теряли былую робость — теперь он мог притянуть Чонина за талию и поцеловать без тени сомнения, крепко обнять сзади, пока тот мыл посуду, или сплестись конечностями ночью под одеялом, потому что оба мерзли без отопления. Ему это нравилось.              Чонину тоже нравилось. Нравилось, как по выходным Чан будил его легкими поцелуями в плечо. Нравилось, как краснели кончики его ушей, когда Чонин ненамеренно (намеренно) сдвигал границы, проводя рукой под футболкой, слегка царапая кожу или оставляя легкий, почти заметный след на шее.       Но для Чана каждый новый шаг был внутренним экзаменом. И если «предметы» вроде поцелуев, объятий и даже неловких утренних прикосновений к обнаженной коже талии дались ему относительно легко, то следующий, логичный этап их близости, ощущался не просто сложным зачетом, а настоящим испытанием. Он даже как-то поймал себя на мысли, что возвращение в Ландору после долгой разлуки вызвало у него меньший страх.              Одновременно с этим страхом он понимал — хочет не только он. Он читал эти полунамеки в поцелуях Чонина, в которых он как бы случайно звучно выдыхал в его губы или спускался поцелуями к шее, но потом… ничего.              Однажды вечером, когда они лежали в обнимку, в очередной раз целовались — поцелуй стал слишком глубоким для простого вечернего «чмока» перед сном. А когда Чан почувствовал на своем бедре его ладонь — он замер. Не отпрянул, не остановился — просто застыл, словно кролик перед удавом. Мозг, еще секунду назад затуманенный лаской, пронзила знакомая, изматывающая мысленная карусель: «Стоп. А дальше? Я же не умею. Сейчас собьюсь, сделаю что-то не так, запутаюсь и все испорчу. А вдруг вообще больно сделаю или ему не понравится…».              Чонин сразу почувствовал это напряжение. Его пальцы тут же остановились.        — Все в порядке? — тихо спросил он, его дыхание по-прежнему ощущалось теплом на коже Чана.              Чан кивнул, не в силах вымолвить слово. Стыд заползал под кожу жгучими мурашками. Чонин все понял без слов, быстро поцеловал его в щеку и положил голову на плечо, продолжая просмотр какого-то сериала про девушку-зомби.              Чану же было не до сериала. В его голове развернулась очередная война. Это было не просто стеснение. Оно было куда глубже. Единственное, что он понимал, что влюблен он до чертиков, которые пляшут в глазах напротив. Влюблен так, что готов сделать все что угодно, но не переступить собственные надуманные барьеры. Потому что сейчас все было куда сложнее, чем раньше. Потому что сейчас речь шла о человеке, чье мнение значило для него все и чей комфорт стоял в приоритете.              Он видел, как Чонин сдерживается, глядя на него. Видел, как тот убирает руку, чувствуя малейшее напряжение. Чувствовал, как превращает страстный поцелуй в нежный, когда ощущает панику в чужом теле. Эта бережность одновременно и согревала, и мучила — Чан понимал, что заставляет отказываться его от своих желаний. И его это самого заебало.              Он прикрыл глаза и прошептал в волосы Чонина, все еще лежавшего на его плече.        — Прости… я стараюсь, правда.              Чонин резко приподнялся, лицо его было серьезным и растерянным. Он выключил звук на телевизоре и провел взглядом по лицу Чана: тот был расстроенным и каким-то разбитым, словно провалил какое-то задание и чувствовал себя неудачником.        — Ты чего? Все нормально, Чан. Правда. Я не злюсь и не обижаюсь, — он подвинулся ближе к его лицу и слегка боднул его лбом, чтобы тот перестал стыдливо отводить глаза. — Мне нравится, как у нас все идет. Мне хорошо и комфортно, и я хочу, чтобы тебе было так же. Так что хватит загоняться, все в порядке.              После того вечера Чан решил, что пора крушить последнюю стену, но к этому экзамену нужно подготовиться. И главными «репетиторами» стали несчастные Минхо и Джисон, которые знали все про него, про Чонина и собирали с них последние новости об их отношениях. Как так вышло, что они стали их семейными психологами — они сами не поняли. Но имеем, что имеем.              После недели бесконечных, однотипных вопросов, советов, сомнений и порой откровенного нытья из серии: «Нет, он точно бросит меня, и мне придется спать у вас на коврике для Мыши» — Джисон не выдержал.        — Ну все, — заявил он, хватаясь за голову. — Повторяю последний раз — это, блять, не квантовая физика! Ты слишком много думаешь, Чан. Слишком много! Он любит тебя таким, какой ты есть, успокойся. Честное слово, Чан, ты же не девственник, в конце концов!              Чан, хоть и не был девственником, но ощущал себя именно им. Вся его внутренняя уверенность превращалась в порошок от навязчивой мысли сделать что-то не так или больно.              Но ладно. Если уж готовиться бесполезно, нужно просто… отпустить. Забыть все тревоги. Сейчас он чувствовал себя не девственником, а гребанной Эльзой из того мультика, который они смотрели на прошлых выходных, когда распивали одну из бутылок на пару с Чонином, Минхо и Джисоном.              Ну ладно, — решил он, глядя в окно. — Эльза так Эльза. Главное — отпустить, забыть и довериться. Сначала себе, а потом и ему.              Все эти полтора месяца были наполнены такими моментами — маленькими, простыми, ценными, хоть порой и пугающими. Проснуться и первым делом увидеть его спящее лицо на соседней подушке. Быстро сфотографировать его, а потом вместе хихикать с таких фотографий за завтраком. Встретиться вместе после работы, пройтись по вечерним улицам, вдыхая прохладный воздух и шурша листвой под ногами.              Они еще спотыкались о быт — кто-то забывал вынести мусор, кто-то оставлял мокрое полотенце на кровати. Но эти мелочи были действительно песчинками, по сравнению с тем, что они обрели за это время. Казалось, этот конфетно-букетный период не закончится никогда. Они купались в нем как в теплом море, и даже не думали искать берег.       

***

      Прошло почти два месяца их совместной жизни. Чан, как обычно, заехал за Чонином после работы. Это была уже настолько обыденная реальность, что Чан мог ехать с закрытыми глазами, управляя машиной машинально. Как только Чонин увидел машину у участка, то быстро нырнул внутрь, уселся на пассажирское сиденье, и, когда авто тронулось, со спокойным видом сообщил:        — Кстати, забыл днем рассказать, хозяин квартиры звонил. Они сегодня забрали наш диван.        — Что?! — Чан так резко нажал на тормоз на светофоре, что их двоих бросило вперед. — Как это… забрал? А мы как?        — Ну, взял и забрал, — пожал плечами Чонин. — Он предупреждал еще когда договор подписывал.        — А мы как будем?        — Как и всегда.              Этот диван стал частью их ритуалов. На нем Чонин любил растягиваться после работы, положив голову на колени Чану, пока тот расписывал Чанбину о прошедшем дне по телефону. На нем они ужинали, обнимались и просто были приклеенными друг к другу. Да и в те редкие вечера, когда Минхо и Джисон засиживались у них до поздней ночи, они оставались спать именно на нем. Получалась такая микро-вселенная, где друзья снаружи, а они вдвоем в спальне. И сейчас Чану казалось, что за недостатком такой важной детали интерьера все это исчезнет из его жизни.        — Да ладно тебе, — услышав бубнеж Чана, начал Чонин, — купим новый, подумаешь. Он все равно с дыркой был.        — Зато в ту дырку идеально вставлялась банка с колой, — продолжил Чан.              Чонин лишь рассмеялся и расслабился в кресле, наблюдая, как за пассажирским окном проплывают дома и машины.              Когда они вошли в квартиру, пустота в гостиной буквально ударила по глазам. На месте дивана лежал одинокий, новый матрас.        — Ну и что это, блять? — Чан с отчаянием показал на матрас. — Матрас-то нам за каким хером еще один? Мы же купили себе новый.              Пока Чан смотрел на новый, лежащий на месте дивана матрас, и продолжал высказывать свое недовольство о потере такого идеального места в их квартире, Чонин прошел в спальню и открыл шкаф. Уже через минуту на матрас полетела одна подушка, вторая же угодила в голову прямо Чану.        — Вот и все, — сказал Чонин, стоя посреди комнаты и улыбаясь. — Лежбище готово. Пошли хавать и завалимся что-нибудь смотреть.              Чан застыл, смотря то на новое лежбище, то на Чонина. И вдруг на его лице появилась улыбка и понимание — главное же не где, а с кем. Чан кивнул головой и прошел в спальню, думая о том, что пора бы и правда выключать свою вечно контролирующую чуйку, которой надо, чтобы все было идеально, по заранее написанному плану, чтобы шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте. Идеально и по плану в жизни не бывает, нужно просто расслабиться и не загоняться лишний раз.              Они поужинали и устроились на импровизированном лежбище перед телевизором. Свет был приглушен, оставался лишь тусклый отсвет экрана, выхватывающий из полумрака контуры их лиц. Они выбрали какой-то новый, абсолютно рандомный сериал. Как и всегда, Чонин устроился поудобнее, положив голову на плечо Чана, а тот автоматически обнял его, притянув ближе. Поначалу они смотрели новые серии, но вскоре внимание начало рассеиваться, уступая место чему-то важному, что витало в воздухе между ними.              Первый поцелуй родился из тишины. Чонин повернул голову, чтобы что-то сказать, и в тот момент, когда взгляды пересеклись, — слова застряли в горле. Чан медленно, почти неосознанно, приблизился, и их губы встретились в легком прикосновении. И в этот раз он не отпрянул, а остался.              И поцелуй ожил. Из нежного он превратился в глубокий и влажный. Дышать стало нечем, мир за окном перестал существовать. Чан почувствовал, как язык Чонина осторожно коснулся его губ, словно прося разрешение, и он открылся ему со сдавленным выдохом.              Чонин, почувствовав эту отдачу, осторожно, словно на пробу, провел ладонью по боку Чана под футболкой. Его пальцы скользили по коже, спускаясь то к животу, то к спине, и он не встретил ни стены между ними, ни замирания — лишь ответные прикосновения. Он двинул руку выше, запустил пальцы в волосы Чана, прижимая его сильнее, глубже в поцелуй.              И Чан отвечал. Его руки сжимали ткань футболки на спине, сминая ее. Он отвечал на каждый жест, на каждое движение губ с такой же жадностью, что это было похоже на падение в пропасть после долгого стояния на краю. Их дыхание спутывалось, становилось общим — горячим, прерывистым, влажным.              Тогда Чонин, увлеченный этим вихрем, инстинктивно завел ногу между ног Чана, прижимаясь к нему всем телом, стирая последние остатки дистанции. Через слои одежды он ощутил, что они оба были на грани, на одном и том же пределе.              В тот самый миг, когда бедро Чонина плотнее прижалось к чужому возбуждению, Чан замер. Всего на долю секунды. Его губы прекратили движение, тело застыло в одной точке, будто его резко ударило током. Но почти сразу же, не дав пугающим мыслям взять верх, он снова прильнул к Чонину, вцепившись в него губами с новой, почти отчаянной силой, будто пытаясь убежать от собственной нерешительности.              Именно тогда Чонин сам прервал поцелуй. Медленно, с трудом отрывая губы, давая тому возможность понять. Он приподнялся на локте, смотря в глаза напротив, которые казались еще темнее из-за полумрака комнаты. В воздухе повисло напряжение, тяжелое и пугающее своей очевидностью.        — Ты уверен? — тихо спросил он, его голос был хриплым.              Тело Чана обмякло. Он уронил голову на плечо Чонина, пряча лицо.        — Уверен, — его голос прозвучал приглушенно. — Давно уже, да и ты почувствовал насколько уверен. Но я… — он придвинулся ближе, сильнее обнимая его за спину, — я боюсь, что сделаю что-то не так. Вдруг, тебе не понравится, или, еще хуже, будет больно или некомфортно.              Чонин задумался на мгновение, удивленный этим признанием. Он думал, что его нерешительность связана с чем-то глубже, но Чан просто опять был зациклен на собственном контроле. Затем его рука мягко легла на затылок Чана, пальцы запутались в его волосах, слегка оттягивая.        — Эй, — он мягко заставил Чана посмотреть на него. — Послушай, мне нравится в тебе все. Абсолютно все, даже эта твоя внезапно взявшаяся неуверенность. И я уверен на все сто, что ты не сделаешь ничего плохого. Ты не можешь причинить мне боль. Уж в этом я вполне убедился за последние полгода.              Он наклонился и мягко, почти нежно, поцеловал его в губы, коротко, но выразительно. А потом, не отрываясь далеко, прошептал так, что его губы касались губ Чана:        — Но если ты просто боишься из-за того, что не знаешь, что мне нравится… ты мог просто попросить показать. Хочешь?              Чан вздохнул, и это был звук полного облегчения и согласия. Он снова поцеловал Чонина, уже без тени прежней паники, с новой, ясной решимостью.        — Хочу.              Чан потянул его к себе, прижимаясь губами так, словно их поцелуй был единственным безопасным местом во всей вселенной. Чонин мягко перевернул их, оказавшись сверху, и его ладонь скользнула вниз, к резинке домашних штанов Чана. Тот лишь шумно выдохнул в его губы, и Чонин почувствовал, как улыбка сама по себе тронула его губы. Он ненадолго оторвался, чтобы встретиться с его взглядом.        — Просто расслабься, — прошептал он, медленно сползая ниже по его телу. Его пальцы уже задирали подол футболки, — но учти, если захочешь потрогать в ответ или что-то еще… — он посмотрел на него снизу вверх, и в его глазах читалась не покорность, а твердая, спокойная уверенность, — не сдерживайся. Пусть твои руки будут там, где ты хочешь.              В его голосе не было неуверенности. Он принял инициативу. В его уступчивости была уверенная сила, которая позволяла вести Чану, но каждым движением тела он направлял их двоих, задавал ритм, подсказывал следующий шаг. В этой молчаливой уверенности, в этом спокойном принятии своей роли, которая на деле оказывалась руководящей, было что-то, что заставило Чана окончательно расслабиться. Он кивнул, и его рука потянулась к Чонину, сначала слегка неуверенно, а потом с новой, обретенной смелостью. Он доверял этому парадоксу — тому, кто принимая, вел, и тому, кто, доверяя, обретал контроль.              Одежда оказалась на полу, а их тела прижались друг к другу, кожа к коже, это было похоже на удар током. Они изучали друг друга губами, руками, ощущали друг друга и слышали каждый прерывистый вздох с чужих губ. Чонин любил губами шею и плечи Чана. Чан же в ответ понимал, что любит его целиком. Собственные руки скользили по чужой спине, ощущая под подушечками пальцев контуры мышц. Все, что он сейчас чувствовал, — это странный, пьянящий шторм в голове, в котором слились все чувства и выгнали прочь все лишние, ползучие мысли.              Как только Чонин отстранялся от него, Чан следил за каждым его движением затуманенным взглядом. Он видел, как Чонин, не скрываясь и не прячась, прикасается к себе, как его руки скользят по своему телу, как его лицо искажается от сосредоточенности, а затем смягчается. Дыхание Чана участилось, но это был уже не страх. Он завороженно наблюдал, как тело Чонина реагирует на прикосновение, как брови слегка сходятся к переносице, а губы приоткрываются в немом стоне, как по лицу пробегают тени наслаждения. И с каждым звуком, с каждой сменой выражения на его лице, собственное тело отзывалось горячей волной. Он тысячу раз хотел потянуться к нему, но постоянно останавливал себя, не из-за опасений сделать что-то не то, а чтобы вдоволь насладиться тем, что видит перед собой.              Когда их тела сошлись, и Чонин смотрел на него сверху вниз, Чан чувствовал, как каждая клеточка тянулась к нему. Его руки не прекращали своего движения — они скользили по бедрам, чувствуя игру мышц под горячей кожей, обнимали за талию, помогая найти ритм. Он чувствовал, как собственное тело полностью отдавалось этому ритму. Его бедра встречали каждое движение Чонина, пальцами сильнее впивался в кожу и притягивал его ближе.              Он слышал каждый тонкий и высокий стон, каждый шепот, посвященный ему. Видел, как его глаза закрываются в наслаждении, как он закусывал губу или тянулся за поцелуем — все это он впитывал, рисовал картину на обратной стороне век, чтобы сохранить все до последней секунды. Каждый чужой звук отзывался в Чане эхом. И вот, когда волна нарастала, в нем что-то окончательно переключилось. Он перевернул их одним плавным движением, оказавшись сверху.              Теперь он видел Чонина еще лучше. Видел, как тот запрокидывал голову и прикрывал глаза. Одной рукой он уперся рядом с его головой, а другая спустилась между их тел. Это прикосновение вызвало новый, яркий стон. Они наслаждались и открывались друг другу с новых сторон, и делили между собой то самое безграничное доверие, которого оба так ждали.              Когда последние спазмы наслаждения отступили, они лежали, сплетенные в объятиях. Чан чувствовал каждое биение сердца Чонина, прижавшись ухом к его груди. Он поднял голову, встретившись с его взглядом. Глаза Чонина были темными, и в них плавали искры усталого удовлетворения.              Чан провел пальцами по его мокрому виску.        — Пора бы мне уже запомнить, — тихо сказал он, — что когда дело касается тебя, у меня не должно оставаться места для сомнений.              Чонин усмехнулся, его грудь под рукой Чана мягко вздрогнула.        — Ага, — его голос был хриплым, словно в горле пересохло, но нежным. — Выучи, наконец.              Он потянулся, и их губы встретились в ленивом, бессловном поцелуе, в котором не было страсти, а была лишь безмятежность. Где-то на фоне продолжал гудеть телевизор с неинтересным сериалом, но они слышали только ровное дыхание друг друга. В этой тишине, в объятиях, не было ничего, кроме чувства полного, безоговорочного покоя и того тихого нового чувства.       

***

      Следующие несколько недель пролетели в привычной, налаженной рутине, и все вокруг с облегчением заметили, что к ним вернулся тот самый Чан — уверенный, с твердым взглядом и спокойной улыбкой. Исчезли разговоры о тревогах и страхах, даже в их вечерних посиделках с Джисоном в кабинете Чанбина, которые теперь снова проходили втроем, Чан держался с невозмутимостью скалы.              А говорили они в последнее время практически об одном: «Скоро Новый год, что дарить, как праздновать, что вообще происходит?!». Головы друзей чуть ли не разрывались от этой темы с каждым днем все сильнее.        — Нет, я в полном ступоре, — Чанбин в отчаянии уперся локтями в стол и положил голову на ладони. — Мы же только вернулись. Мы все что можно купили и обновили, пока по Европе колесили. Украшения? Да вот только недавно дарил. Парфюм? Да для него скоро придется второй столик покупать, потому что на первом место закончится. Одежда? У нее полный гардероб. Вот что ей можно подарить?              Джисон, сидя на подоконнике и глядя в потолок, мрачно добавил:        — Я вообще не знаю, что делать. Это же наш первый Новый год после их возвращения, а по счету только второй. И если на первый за подарком вышел первый поцелуй, то теперь… теперь поцелуйчиком не отделаешься. Хоть Минхо и говорит, что ему ничего не надо, и можно просто опять поцеловать и все… это не помогает.        — Вот именно! — воскликнул Чанбин. — Все они говорят, что им ничего не надо и поцелуйчика достаточно, но это же нихрена не так!              Оба синхронно повернулись к Чану, который молча попивал чай и грыз плитку шоколада, которая пошла в брак на производстве. Он спокойно сидел и смотрел в окно за Джисоном, где медленно кружился первый декабрьский снегопад.        — Да почему ты-то такой спокойный!? — не выдержал Джисон. — Ты еще осенью тут бегал и чуть ли не волосы на себе рвал, потому что переживал, что не так вздохнешь и все, катастрофа. А сейчас, когда у всех жопы горят, ты внезапно успокоился. Это не честно!              Чан медленно поставил кружку и перевел взгляд сначала на Джисона, а потом и на Чанбина, в глазах которых читалась настоящая предпраздничная паника.        — У меня уже все готово.              В кабинете повисла тишина.        — В смысле «все готово»? — недоверчиво переспросил Чанбин.        — Да я еще на вашей свадьбе все решил, — начал Чан, — я случайно услышал разговор Феликса и Чонина, когда покурить выходил. Чонин тогда обмолвился, что хотел бы когда-нибудь побывать в Австралии, в Сиднее. Посмотреть улочки, где мы росли, понять, почему мы так любили набережную, посмотреть на Сидней нашими глазами… ощутить то, почему мы с Ликсом так скучали, когда жили в Реченске.              Он помолчал, глядя на их изумленные лица.        — Вот… он еще после этого сразу отмахнулся, что пока на ноги не встанет уверенно, то никуда не рванет. Он же никогда об этом сам не скажет мне, потому что боится обузой быть. Считает, что должен всего сам добиться, — в голосе Чана зазвучала та самая, знакомая им уверенность, смешанная с нежностью. — А я подумал… почему бы это «когда-нибудь» не сделать сейчас? Поэтому начал копить на билеты, поездку и всю вот эту мелочевку. Вот билеты на днях купил, кстати.              Джисон сначала округлил глаза, а потом фыркнул, но в его фырканье слышалось скорее восхищение:        — Подожди, то есть ты с осени копил на поездку, но при этом бегал тут в панике, что он тебя бросит и все плохо?              Чан смущенно потер затылок, и на его лицо наконец-то прокралась немного виноватая улыбка, которую они так давно уже не видели.        — Ну, это была… минутная, — Чан посмотрел на Джисона и заметил, как тот вздернул бровью. — Ладно, недельная… — Джисон и Чанбин наклонились чуть ближе к нему, от чего Чан закатил глаза. — Хорошо-хорошо, не смотрите на меня так! Это была слабость, которая тянулась несколько месяцев. Но в глубине души я всегда знал, что у нас все будет хорошо! Поэтому…              Он перевел взгляд на Чанбина.        — …Чанбин, дашь мне отпуск на пару неделек после Нового года?              Чанбин прищурился и продолжил пилить взглядом Чана.        — Вообще-то, по нашему трудовому договору, об отпусках принято предупреждать минимум за три месяца, но, — он махнул рукой в сторону Чана, — конечно, дам! Что за тупой вопрос вообще? Вы тут фабрику тянули два месяца, пока я по Европе шастал, а я что, отпуск должен зажопить? Да хоть сейчас вылетайте!              Чан улыбнулся, и в его улыбке было столько свободного счастья, что Джисон и Чанбин невольно улыбнулись в ответ.        — Нет, сейчас не надо. Пока поработаем.              Джисон, все еще переваривая информацию, медленно сполз с подоконника.        — Так… то есть пока мы тут с ума сходим, у тебя уже все готово? — в его голосе звучало и восхищение, и легкая обида. — Хотя бы для приличия с нами понервничай.              Чан рассмеялся, но подключился к их обсуждению с предложениями по поводу подарков их вторым половинкам.              Мысли о подарках разрывали не только их головы. В это же время в одном из фуд-кортов недалеко от полицейского участка сидели двое, чьи лица выражали такую же потерянность. Минхо и Чонин, вместо того чтобы с привычной легкостью уплетать еду и смеяться над очередной подборкой идиотских видео, угрюмо смотрели на остывающие подносы с едой.        — Нет, я вообще не понимаю, что ему дарить, — сдавленно начал Чонин, с силой проводя рукой по лицу. — Это просто какой-то ужас. По вызовам в морг с Сынмином ездить легче, чем вот это. Вот что ему подарить? Вот что? — он с отчаянием посмотрел на Минхо. — И он же ведь никак не намекает даже! Это невыносимо! Я уже ночами не сплю, а он… он спокойный как удав, бодренький такой и вечно говорит, что лучший подарок — просто встретить Новый год вместе!              Минхо медленно поднял на него взгляд, в его глазах читалось глубочайшее понимание.        — Блин, а я Хани то же самое говорю, чтобы он успокоился. Что… вообще не помогает, да?        — Блять, вообще не помогает, Минхо! — Чонин чуть ли не подпрыгнул на стуле. — Ни капельки! Только больше себя неудачником чувствуешь, что не можешь нормальный подарок придумать. Кстати, о Хане… ты сам-то придумал, что дарить будешь?              Минхо опустил взгляд на поднос. Он медленно, с видом обреченного человека, макнул картошку в соус, отправил ее в рот, после чего тяжело вздохнул и монотонно выдал:        — Нет. Вообще нет. Идей — ноль. Мало того, что я не знаю, что ему дарить, — он посмотрел на Чонина, и в его глазах читалась вся глубина новогоднего кризиса, — я даже не знаю, что вам всем дарить.              Чонин резко поднял на него взгляд, и на его лице отразился настоящий ужас.        — Блять… — прошептал он. — Про вас я еще даже думать не начинал.              Он откинулся на спинку стула и с видом человека, постигшего всю бессмысленность бытия, спросил:        — Зачем вообще придумали этот Новый год, вот скажи мне, а? Кому нужна эта пытка?       

***

      Теплый свет люстр и гирлянд заливал гостиную Чанбина и Черен, создавая уютный островок в их квартире. В квартире пахло мандаринами, горячей едой, алкоголем, смешанным с газировками, и едва уловимым ароматом живой ели, украшенной смесью новых шаров и самодельных игрушек, оставшихся со школьных времен. На столе стоял раскрытый ноутбук, с его экрана сияли улыбки друзей, которые жили на других клочках Земли.              Феликс, Хёнджин и Юна, на голове которых красовались новогодние колпаки с колокольчиками на помпоне, сидели в одной квартире и жаловались на жару Мельбурна. Лиа, Йеджи и Рюджин устроились в гостиничном номере Лондона, попивая напитки из мини-бара. Йеджи и Рюджин, как только появилась возможность, тут же рванули праздновать Новый год к ней.              Разговоры в квартире были настолько громкими, что никто даже не слышал о том, что говорили по включенному телевизору. Феликс и Хёнджин рассказывали, что так и не смогли себе позволить просто так забыть про эклер и тирамису, поэтому теперь они красуются на одной из набережных, где-то недалеко от двух ладоней, нарисованных почти год назад. Джисон же, вспомнив про первоначальную историю десертов, не мог перестать хоть как-то подкалывать друзей.              Они все сидели рядом друг с другом. Чан сидел с Чонином, их плечи и колени плотно прикасались, а под столом никто не видел, что пальцы были переплетены. Они наблюдали за этим счастливым шумом: как Минхо не сводил взгляд с Джисона и будто бы больше не слышал никого вокруг, пока тот, активно жестикулируя, общался с друзьями на экране ноутбука. Как Феликс с Хёнджином, словно два кота, сидели в обнимку друг с другом в дурацких колпаках, которые звенели от любого их движения. Как Чанбин подливал шампанское в бокал Черен и их взгляды друг на друга были настолько нежными, что на лице непроизвольно появлялась улыбка.              Видеозвонки стали уже неотъемлемой частью их дружбы. Как бы они ни боялись, что расстояние сможет им помешать, но они все равно считали, что ближе них никого нет, даже несмотря на новые знакомства, которые они заводили с людьми поблизости.              Чонин потянулся к Чану и что-то тихо прошептал ему на ухо, от чего у того по спине пробежали приятные мурашки, и Чан улыбнулся, кивнул и непроизвольно придвинулся еще ближе к нему, чувствуя, как от обстановки вокруг сердце наполняется теплом.        — Вы со своими профитролями пропустите Новый год! — крикнула Лиа с экрана, указывая на часы за спиной ребят в квартире.        — Не профитроли, а эклеры, — возразил Джисон, но все же поднялся с дивана, беря в руки бокал с шампанским.              Все в квартире встали со своих мест, и, смотря на часы, принялись ожидать заветных нулей. Джисон положил руку на талию Минхо, притягивая его ближе к себе, Чанбин обнял Черен со спины, наблюдая за стрелками на часах. Чан и Чонин, так и стояли, сцепившись ладонями. Сынмин с легкой улыбкой смотрел на Юну в мониторе, а та, немного покраснев, отвела взгляд к шампанскому.        — С Новым годом! — крикнул Феликс, когда часы пробили двенадцать.              Гостиная взорвалась шумом и звоном бокалов. Все обнимались, кричали поздравления друг другу. Чан с Феликсом даже обняли свои ноутбуки, как бы обнимая друг друга через расстояние. Пока остальные поздравляли друг друга, Чан, после объятий с ноутбуком, повернулся к Чонину. Их взгляды встретились — в них было все: и воспоминания о прошедшем году, и надежды на будущий, и та безмолвная уверенность, которая становилась сильнее между ними с каждым днем.        — С Новым годом, — тихо сказал Чан. В его голосе было больше, чем просто праздничное поздравление. Он положил руку на талию Чонина и притянул его к себе.        — С Новым годом, — ответил Чонин, и его глаза сияли так ярко, что могли посоперничать с гирляндами в квартире.              Они только потянулись к лицам друг друга, как с экрана ноутбука послышался голос Рюджин.        — Ну что вы там, как вам в будущем? — с усмешкой сказала Рюджин. — Мы, получается, этот новый год дважды встретим. Сейчас с вами, а потом уже сами.        — Смотрите не переусердствуйте, а то еще сейчас каждый часовой пояс праздновать будете, — крикнул ей в ответ Минхо.              Когда первые восторги немного поутихли и все расселись по своим местам, в воздухе повисла приятная, предвкушающая пауза.              Чанбин встал с своего места, и все тут же перевели взгляд на него.        — Итак, — с хитрой улыбкой произнес он, оглядывая компанию. — Пора, наверное… время подарков!              Комната наполнилась приглушенным шорохом упаковочной бумаги и взволнованным шепотом. Все начали перемещаться по квартире, доставая из разных углов свои подарки. Пока Чанбин обнимал Черен, вручая ей ключи от ее собственного выставочного зала, где она сможет показывать любое искусство, которое захочет не спрашивая разрешения, в другом конце комнаты мялся с ноги на ногу Джисон.              Он нервно перебирал небольшую коробку в крафтовой бумаге в руках.        — В общем, я… честно не знал, что тебе подарить, — начал он, запинаясь и избегая прямого взгляда. — Ты всегда говоришь, что рядом со мной тебе ничего не надо, а когда меня нет рядом, то все, что тебе нужно — это я. Но я помню, как ты смотрел на Реченск, когда мы уезжали. И хоть там и было много хуевых воспоминаний, хорошие там тоже были.              Он протянул коробку. Руки предательски дрожали. Минхо молча принял подарок, лицо было невозмутимым, но в глазах читалось любопытство. Он совсем неаккуратно порвал бумагу и открыл крышку коробки.              Дыхание Минхо застряло в горле. Внутри лежало его прошлое, которое он считал навсегда утерянным. Первая новогодняя фотография, где они оба смеются с размытыми лицами. Потрепанный полароид со всей их компанией, когда они выпустились из школы — молодые, беззаботные, без тени будущих потерь. И… крошечная коробочка с теми самыми кэпами — его самым первым подарком Джисону.              Пальцы Минхо, обычно такие уверенные, дрогнули. Он медленно провел подушечкой большого пальца по выцветшему снимку, словно боялся стереть их улыбки.              Джисон, наблюдая за его реакцией, снова затараторил, заламывая пальцы:        — Я просто… я поехал к маме, перерыл все коробки в кладовке. Решил вернуть тебе то, что у тебя когда-то отняли… Потому что главное мы и так дарим друг другу каждый день. Просто находясь рядом.              Минхо не поднимал головы. Он еще секунду сидел неподвижно, а затем резко, почти срываясь, встал. Его движение было порывистым, но Джисон даже не дрогнул, лишь развел руки в стороны, чтобы встретить объятия.        — Спасибо, — голос Минхо прозвучал хрипло и приглушенно прямо в шею Джисона.              Когда они наконец разъединились, Минхо вышел из комнаты и вернулся с бархатной коробочкой. Внутри на темном шелке лежали два стальных браслета с тонкой гравировкой.        — Ты подарил мне наше прошлое, — тихо сказал Минхо, его пальцы были теплыми, когда он застегивал один браслет на запястье Джисона. — А я хочу подарить уверенность в нашем будущем.              Он застегнул браслет на своем запястье и соединил их, цепочки мягко щелкнули, притянувшись друг к другу.        — Ты до конца моих дней останешься самым лучшим, что когда-либо случалось со мной. Где бы мы ни были, что бы с нами ни случилось, мы всегда будем притягиваться друг к другу. Потому что иначе никак. Потому что без тебя — это не жизнь.              Они снова обнялись, и на этот раз уже никто не пытался скрыть слез — ни они сами, ни те, кто наблюдал за этой сценой, даже с экрана мониторов.              Чан сделал глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится везде, где только можно, но не в груди. Он достал с одной полки в комнате конверт.        — Я… — он на секунду запнулся, встречая взгляд Чонина. — Я услышал один разговор. На свадьбе. Где кое-кто говорил с Феликсом о Сиднее. О том, что хотел бы увидеть его нашими глазами.              Он протянул конверт. Чонин взял его с легким недоумением, но когда вскрыл и увидел два авиабилета — его лицо застыло. Он медленно поднял глаза, обвел взглядом всех присутствующих, остановился на Сынмине.        — Не парься, — Сынмин усмехнулся, словно читая его мысли. — Придумаем, как тебя от работы освободить. Это вообще не проблема.              Взгляд Чонина переметнулся на экран ноутбука, где Феликс не мог усидеть на месте.        — Я знал! — кричал Феликс, хватая за руку Хёнджина. — Я знал, но не мог сказать! Мы с Хёнджином уже маршруты составили. Уже даже отель вам забронировали, это наш вам подарок, кстати. Я даже вспомнил, где себе Чан первый молочный зуб выбил! Осталось только дождаться вас здесь и все.              И тогда взгляд Чонина вернулся к Чану. И все напряжение, вся неловкость исчезли, уступив место детскому восторгу, рвущему его изнутри. Он с силой обнял плечи Чана, так что тому пришлось ловить равновесие, чтобы они оба не завалились.        — Спасибо, — прошептал он ему на ухо, так тихо, что слышал только Чан. — Но у меня нет для тебя чего-то подобного. Ничего, что можно было бы подержать в руках.              Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с его взглядом, его глаза были серьезными.        — Я хочу подарить тебе обещание. Что в этом году мы сделаем что-то, о чем ты давно мечтал. То, что откладывал, в чем сомневался или боялся признаться даже самому себе. Мы найдем время, силы и смелость — и воплотим это вместе, несмотря ни на что. Потому что твои мечты стали и моими тоже.              И прежде чем Чан успел что-то ответить, Чонин поцеловал его. Это был не нежный, робкий поцелуй, а уверенное, полное благодарности и обещаний прикосновение, которое говорило громче любых слов.              После обмена подарками атмосфера в комнате стала особенно теплой и душевной. Гостиная наполнилась сдержанным гулом голосов, звоном бокалов и вспышками смеха.              Постепенно все снова переместились к столу, уставленному угощениями и напитками. Бокалы наполнялись снова и снова, тосты становились все более душевными и немного сентиментальными. За окном по-прежнему кружился снег, отмечая начало чего-то нового — нового года, новых надежд и новых историй, которые предстояло прожить вместе.       

***

             Прошло две недели после Нового года. Самолет приземлился в знойном сиднейском аэропорту. После снежной зимы в Ландоре, жара в Австралии показалась Чонину парадоксальной, но Чан, наоборот, с широкой улыбкой шел прямо по трапу, предвкушая будущий отпуск.              Едва они прошли в зону прибытия, как тут же произошло столкновение. Феликс и Чан буквально налетели друг на друга, схватившись в объятиях, которые были скорее борьбой, чем нежностью, с похлопываниями по спинам и сдавленными смешками. Они не виделись каких-то пару месяцев, но со стороны казалось, что не виделись целую жизнь.              Немного поодаль Хёнджин и Чонин обменялись более сдержанными, но не менее теплыми объятиями.        — Добро пожаловать в один из котелков ада, судя по температуре на улице, — усмехнулся Хёнджин, оглядывая залитый солнцем зал.        — Спасибо за приглашение, — ответил тут же Чонин, стягивая с себя худи, в котором летел в самолете.              Как только братские объятия и приветствия закончились, Феликс, переводя дух, начал:        — Кстати, насчет жилья, — толкая парней в сторону выхода из аэропорта, сказал он. — Мы сняли номер в одном отеле с вами. Только номера на разных этажах, да и похуй.              Чан поднял бровь, оглядываясь с подозрением то на Феликса, то на Хёнджина.        — Что, прям совсем не было номеров рядом?              Уголки губ Феликса поползли вверх в самой невинной и одновременно самой хитрой ухмылке.        — Так вышло.              Они вышли на улицу, и волна горячего влажного воздуха окатила их с головой. Пока они ждали автобус до города, Феликс, не теряя ни секунды, принялся наперебой с Хёнджином рассказывать Чонину о городе, показывая в разные стороны.              Когда автобус остановился в нескольких шагах от внушительного здания отеля с блестящим стеклянным фасадом, Чан невольно присвистнул. Место явно было дорогим. Недалеко от набережной, стекла сияли как зеркала. Он уже открыл рот, чтобы спросить у Феликса, не слишком ли они раскошелились, но Хёнджин, словно прочитав его мысли, тут же закинул ему руку на плечо и перебил еще не начавшуюся речь:        — Это наш с Феликсом подарок. Так что просто закрой рот и получай удовольствие.              Войдя в прохладный, шикарно отделанный лобби, Чан почувствовал нарастающее беспокойство. Феликс и Хёнджин подтолкнули их к стойке регистрации, а сами остались в стороне, стараясь выглядеть непринужденно, но их вымученная невинность только усиливала подозрения Чана. Он чувствовал, что брат что-то затеял, но не мог понять, что именно.              Когда они подали документы администратору, девушка быстро нашла их бронь. Ее лицо озарилось профессиональной улыбкой.        — А, да, вот вы! — сказала она, протягивая им ключ-карту. — Ваш номер для новобрачных убрали утром. Там все готово, прекрасно проведите время! Если что-то понадобится, не стесняйтесь звонить на ресепшн.              В наступившей тишине Чонин фыркнул, и его плечи задрожали от сдерживаемого смеха. Он опустил голову, пытаясь скрыть широкую ухмылку. Чан же, наоборот, застыл с широко раскрытыми глазами, медленно переваривая услышанное.              Они синхронно обернулись. Картина, открывшаяся им, была одновременно трогательной и идиотской. Феликс сложил руки над головой в форме идеального сердца, сияя как сумасшедший. Хёнджин, стоя рядом, изобразил пульсирующее сердце своими ладонями у груди, даже на его спокойном до этого лице играла счастливая улыбка.              Чан почувствовал, как жар приливает к его щекам, но уголки губ сами собой поползли вверх. Он покачал головой, не в силах сдержать смех, смешанный с легким смущением.        — Придурки… вот же придурки, — выдохнул он, но в его голосе не было ни капли злости, лишь облегчение и та самая, братская любовь, по которой он так скучал.              Чонин, наконец перестав сдерживаться, рассмеялся в полный голос, взяв ключ-карту из онемевшей руки Чана.        — Ну что, «новобрачный», — прошептал он ему на ухо, подмигивая. — Пойдем посмотрим на наши апартаменты?              Когда дверь номера закрылась за ними, в нос ударил густой, сладковатый аромат свежих цветов. Они поставили чемоданы у входа и разошлись осматривать территорию. Чан заглянул в просторную ванну с широким душевым уголком и подсвеченным зеркалом с пола до потолка и присвистнул, с любопытством изучая детали.              Чонин тем временем шагнул в основное помещение. Его взгляд упал на огромную белую кровать, и он замер, издав короткий сдавленный звук, не то смеха, не то удивления. На идеально заправленном покрывале лепестками алых роз было выложено: « Ч + Ч = ♡ !»              Но самое интересное ждало в конце. Вместо восклицательного знака кто-то с особым вдохновением выложил его из нескольких бутылочек лубриканта и упаковки презервативов.        — Знаешь, — громко крикнул Чонин, не сдерживая смеха, — у меня стойкое ощущение, что Феликс и Хёнджин успели тут побывать!        — Почему? — донесся озадаченный голос Чана из коридора.        — А ты подойди сюда.              Чан появился в дверях, его взгляд скользнул по кровати, прочитал надпись, остановился на восклицательном знаке. Он прикрыл глаза, и лицо сдерживало усмешку, хоть плечи и дернулись несколько раз.        — Знаешь что, — произнес он, придавая голосу всю серьезность, — в следующий раз, когда поедем к ним в гости, номер будем снимать сами.              Чонин, все еще хихикая, обнял его за плечи и поцеловал в щеку.        — Да ладно тебе, зато какая экономия на мелочах! — он кивнул в сторону восклицательного знака. — Все необходимое уже предусмотрели.              Они наспех смыли с себя дорожную пыль, убрали с кровати все «украшения», переоделись в легкую одежду и спустились обратно в лобби. Феликс и Хёнджин уже ждали их, прислонившись к стойке ресепшена и беззастенчиво наблюдая за лифтами.              Как только Чан и Чонин приблизились, между Феликсом и Хёнджином возникла немая дискуссия об устроенном ими сюрпризе, закончившаяся тем, что они синхронно указали друг на друга, выпалив в унисон:        — Это была его идея!              Повисла секундная пауза, в течение которой их взгляды успели пересечься, прочитать взаимное обвинение и тут же смягчиться. Они оба фыркнули, поджали губы, пытаясь скрыть улыбки, и снова хором, но на этот раз уже с притворным смирением, произнесли:        — Ладно. Это была наша общая идея.              Смотря на Феликса, Чан снова увидел своего младшего брата, которого поймали за руку на хулиганстве, но судя по сияющей улыбке, он ни разу об этом не жалел. Хёнджин хоть и старался сохранять дежурное невозмутимое выражение лица, но предательские лучики вокруг глаз выдавали его полное и безоговорочное участие в этом розыгрыше.              Остаток дня они провели на пляже, лишь изредка забегая в прибрежные кафешки, чтобы перекусить и вернуться обратно на теплый песок. Они таскали друг друга на спинах, толкались в набегающие волны, бегали наперегонки по берегу, оставляя за собой цепочки мокрых следов. Их смех сливался с криками чаек и шумом прибоя, создавая идеальную беззаботность дня.              Они ушли лишь тогда, когда усталость начала брать верх, а теплая вода вместо бодрости стала убаюкивать, накрывая тяжелыми, ленивыми волнами. Вчетвером они еле волочили ноги, добираясь до отеля, и у лифта практически молча разошлись по своим этажам, перекинувшись на прощание усталыми улыбками.              Когда Чан и Чонин наконец рухнули на кровать в своем номере, у них не осталось сил даже на то, чтобы укрыться. Движениями, доведенными до автоматизма, они сплелись в объятиях, быстро целуя друг друга уже с закрытыми глазами. И прежде чем сознание окончательно отключилось, они успели почувствовать лишь тепло друг друга и равномерный ритм дыхания.       

***

      Следующие несколько дней проходили по прежнему плану. Они встречались у лифтов на первом этаже, шли завтракать в ближайшее кафе, потом — пляж, а после — долгие прогулки по улицам, которые Феликс и Чан знали как свои пять пальцев.              Они нашли ту самую площадку, где Феликс в семь лет рассек бровь об качели, не успев увернуться, а Чан выбил молочный зуб, споткнувшись о бордюр в погоне за мячом. Показали, под каким пирсом на набережной они прятались, когда сбегали с уроков, и вспоминали, как Союн, выслушав очередного учителя за их плохие оценки, не ругала их, а, видя понурые детские лица, вела за мороженным, говоря: «Оценки — это просто цифры. Их можно исправить, если постараться. А вот ваши улыбки — это то, что важно здесь и сейчас».              Но на третий день их утренний покой был грубо нарушен. Чан и Чонин проснулись от настойчивого стука в дверь. Когда они, с трудом передвигая ноги, открыли ее, за порогом стояли Феликс и Хёнджин — при полном параде, в солнечных очках и с таким зарядом бодрости, что смотреть на них было больно.        — А чего вы еще спите? — весело выпалил Феликс. — Мы и так завтраки все проспали. Давайте собирайтесь, у нас еще дел куча!              Чан, опершись головой о дверной косяк, прохрипел:        — И когда вы с Хёнджином дадите нам просто отдохнуть? Без этого… активного отдыха.              Хёнджин усмехнулся, поправляя очки.        — Завтра. Потому что завтра у нас будут дела. Так что завтра можете не вылезать из номера вообще. А сегодня… — он многозначительно посмотрел на них, — сегодня нас ждут американские горки, тир, короче, парк аттракционов и, под вечер, национальный парк. Будем кормить коал, кенгуру и прочую живность. Так что, шевелитесь!              Они кое-как собрались, и пока автобус мерно покачивался на пути к парку развлечений, Чан и Чонин снова отключились, устроившись друг на друге. Чонин склонился головой на плечо Чана, а тот, в свою очередь, прислонился к его голове, их пальцы бессознательно сплелись на бедре Чана.              Феликс, наблюдая за этой картиной, тихо ткнул Хёнджина локтем.        — Смотри, как мы их за пару дней замотали, — прошептал он. — На ходу спят.              Хёнджин фыркнул, глядя на спящих с хитрой ухмылкой.        — Ага. Сразу на американские горки их поведем, проснутся тут же.              Феликс кивнул, но его взгляд смягчился. Он продолжал смотреть на брата, прилипшего к Чонину, и эта картина была с одной стороны умилительной, с другой — удивительной.        — Нет, серьезно, — снова зашептал он. — Им правда отдохнуть надо, они даже руки не отпускают. — Он покачал головой, глядя на Чана. — Никогда его таким не видел. На него иногда смотришь и думаешь: «Ну сейчас кому-то конкретно в ебало прилетит». А потом видишь его с Чонином, и он сразу… мягкий. Как пластилин, блять.              Феликс перевел взгляд на Хёнджина, и его глаза сузились с пониманием.        — Ты, кстати, такой же. Я когда к тебе на работу приезжал, то ахуел — давно такого серьзного и сосредоточенного не видел. А со мной ты… другой. Сразу дурак такой становишься, — усмехнулся он, но по-доброму. — А когда к Союн приезжаем, вообще пай-мальчик, что аж смешно становится, тебе только очков не хватает и галстучка.              Хёнджин покосился на него, стараясь соблюдать невозмутимость, но уголки губ все равно дрогнули. В этот момент автобус резко затормозил, и Чан с Чонином вздрогнули, просыпаясь.        — Приехали, спящие красавицы! — смеясь, объявил Феликс, уже забыв о шепоте. — Готовьте свои вестибулярные аппараты к атаке.              Как Хёнджин и пообещал, первым делом они направились к самым высоким американским горкам. Уже после первого стремительного спуска проснулись даже те, кто, казалось, не спал вовсе. Вихрь скорости, переворотов и оглушительных криков вышиб из них последние остатки дремоты, оставив лишь хриплый восторг и учащенное сердцебиение.              После этого они успели прокатиться на башне свободного падения, откуда открывался головокружительный вид на весь парк и океан, и на водной горке, где они промокли до нитки.              Выбравшись, наконец, из водных брызг, они нашли относительно сухое место. Чан, Феликс и Хёнджин достали сигареты, а Чонин, выжимая подол своей футболки, отмахнулся от них.        — Я пока сбегаю, куплю нам что-нибудь перекусить. Чипсов, попкорна… чего-нибудь такого, — он зачесал мокрые волосы, покопался в рюкзаке в поисках карты и направился к ближайшему ларьку.              Трое курильщиков остались стоять в тени огромного колеса обозрения.        — Надо будет еще к маме в Мельбурн сгонять, — заметил Феликс, выпуская струйку дыма. — Она ждет. Просто не смогла сорваться в Сидней.        — Конечно, — кивнул Чан, — я думал под конец отпуска, чтобы вы сразу у себя остались.              Он собирался потушить окурок, как его взгляд скользнул в сторону ларька. Чонин стоял в очереди, а рядом с ним — какой-то парень в гавайских шортах, что-то оживленно ему рассказывающий. Чан заметил напряженную спину Чонина и его слишком вежливую улыбку издалека. Он тихо выругался себе под нос, затушил сигарету и, ничего не сказав Феликсу и Хёнджину, направился к ларьку спокойным шагом.              Подойдя сзади, он мягко положил руку Чонину на плечо, естественно вписавшись в их пространство.        — Нини, — его голос прозвучал ровно и тепло, — Феликс попросил купить ему попкорн с соленой карамелью. Говорит, здесь он по-настоящему вкусный.              Его взгляд мягко скользнул по незнакомцу — не бросая вызов, а просто отмечая его присутствие. Затем Чан перевел внимание только на Чонина, как будто кроме их разговора ничего больше не существовало.              Парень понял все без лишних слов, он что-то промямлил, и почувствовав себя третьим лишним, неловко отступил и растворился в толпе. Чонин повернулся к Чану с легкой усмешкой.        — Я бы и сам его послал, — сказал он, — просто думал, как будет лучше по-английски «Get lost» или «Fuck off».              Чан улыбнулся, его глаза сощурились от солнца.        — Да я никого и не прогонял, — ответил он спокойно, отводя взгляд на меню. — Просто подошел… помочь с выбором. Так что, один с соленой карамелью, два соленых и сырный, да?        — Ага, — с улыбкой хмыкнул Чонин в ответ.              Они провели в парке развлечений еще несколько часов, настолько увлекшись, что чуть не опоздали на последний автобус до национального парка. Уже в салоне, развалившись на сиденьях, Феликс вдруг оживился:        — Кстати, о коалах! Когда вернемся в Мельбурн, обязательно надо навестить Руби. Я по нему соскучился, он по мне тоже, я уверен. Это Юна видит его каждый день, в отличие от меня, — он серьезно посмотрел на Чана и Чонина, у которых бровь одновременно дернулась вверх.              Национальный парк встретил их густой эвкалиптовой рощей и щебетанием птиц. Воздух был плотным от нагретой за день пыли с земли, он чуть ли не чувствовался на кончиках пальцев, казалось, что по нему можно провести рукой.              Первыми их встретили стаи шустрых кенгуру, совершенно ручных и наглых. Они облепили парней в ожидании протянутых ладоней с кормом, а когда корм подходил к концу, по-собственнически тянули их за карманы, как бы показывая, что хотят еще.              Они гуляли по рощам, наблюдали за птицами, но главным событием, конечно, стали коалы. Они устроились высоко в ветвях, похожие на пушистые, лениво разбросанные игрушки. Смотритель помог им осторожно подойти ближе и даже сфотографироваться с ними. Когда Чану и Чонину разрешили взять их на руки, они стояли, затаив дыхание, боясь пошевелиться, пока пушистые комочки тепла прижимались к груди. Хёнджин в это время быстро фотографировал их на телефон, чтобы успеть запечатлеть каждую счастливую улыбку и искринку в глазах.              Феликс же, наблюдая за всем этим, лишь снисходительно качал головой.        — Они милые, конечно, — приговаривал он, — но наш Руби в сто раз милее. У него взгляд осмысленнее. И характер золотой.              Хёнджин медленно повернулся к нему и фыркнул, вспоминая, сколько раз они покупали зарядку к ноутбуку, потому что ее погрыз Руби, или сколько раз коала плевала в них листьями и воровала снэки из комнаты Феликса и Юны. Да и, будем честны, не зря же первокурсники, которые заезжали в их комнату после Феликса с Юной, прозвали Руби в первый же день Джеком Торренсом. Но спорить с ним он не стал.              Они пробыли в парке до самого вечера, пока уже смотрители не стали провожать их к выходу, а лучи солнца не начали окрашивать все в золотистые тона. На обратном пути в отель, пока автобус мерно покачивался в вечернем потоке, они забронировали билеты до Мельбурна и определились, что Чан и Чонин останутся в квартире Хёнджина и Феликса, чтобы не смущаться и не смущать Союн собой.              Чан попытался выяснить, что за таинственные, срочные и такие внезапные дела их ждут завтра, что они даже дают им ленивый выходной от активных прогулок.        — Юна попросила встретить ее на вокзале, — пожал плечами Феликс. — Она завтра из Мельбурна приезжает. Говорит, взяла небольшой отпуск и хочет куда-то махнуть отдохнуть. Но куда — загадка. Попросила завтра помотаться с ней по вокзалам, потому что убеждена, что у нее топографический кретинизм. Она вообще странная последнее время… загадочная.              В отель они вернулись, испытывая приятную, не отягощающую усталость — ту, что накапливается после долгого, насыщенного дня. Остаток вечера они провели в своих номерах, лениво потягиваясь в кроватях, наслаждаясь тишиной и возможностью никуда не бежать.              На следующий день Чан и Чонин проспали до обеда, пользуясь возможностью побыть просто вдвоем. Первым проснулся Чан, он повернулся на бок и увидел спящего Чонина. Не удержавшись, он потянулся и осторожно коснулся губами его плеча.              Чонин что-то пробормотал сквозь сон и потянулся, но вместо того, чтобы ответить, вдруг резко сел.        — Щетина колется, — буркнул он сонно, проводя рукой по плечу, где его только что коснулся Чан. — Да и в душ надо.              Он тут же скрылся в ванной, оставив Чана лежать с глупой улыбкой.              Как только они закончили с утренними процедурами, Чан, вытирая голову полотенцем, предложил:        — Может, просто не спеша прогуляемся? Без планов.              Чонин согласно кивнул. Они прошлись по оживленным улицам Сиднея, зашли в несколько сувенирных лавок, чтобы купить небольшие подарки друзьям. Возвращались в отель уже с пакетами в руках, снова слегка уставшие и довольные.              В лифте, к их удивлению, кроме них никого не было. Чонин лениво оперся спиной на зеркальную стену, наблюдая, как Чан нажимает кнопку их этажа. Как только лифт тронулся, Чан оставил пакет и подошел к Чонину вплотную, мягко положив руки ему на поясницу и приблизился для поцелуя. Но Чонин, ухмыляясь, легонько отстранил его ладонью.        — Тут камеры, — коротко бросил он, кивая в угол лифта. — И вообще, на улице жарко было, в душ надо.              Чан вздохнул, послушно отступил, но не выдержал и тихо спросил:        — Почему ты с самого утра не даешь себя ни поцеловать нормально, ни обнять как следует?              Уголок губ Чонина пополз вверх в хитрой улыбке. Он наклонил голову, и в его глазах заплясали озорные лучики.        — А что, — прошептал он, — уже успел соскучиться?              Чан только открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент двери лифта с мягким шелестом разъехались. Чонин, так и не дождавшись ответа, ловко выскользнул в коридор и бросился бежать к их номеру, пока его смех эхом отражался от стен.              Чан вышел за ним и, глядя ему вслед, с улыбкой пробормотал уже в пустой коридор:        — Соскучился. Пиздец как соскучился.              Когда они зашли в номер, Чан снова попробовал обнять Чонина, уже предвкушая долгожданную близость. Но тот снова ловко увернулся, как будто читая его мысли, и буквально проскользнул в ванную, прикрыв дверь перед самым носом у Чана.        — После душа, Чан, — донесся из-за двери его голос, пропитанный смехом. — После душа!              Чан остался стоять под дверью, пока не услышал шум включившейся воды. Он покачал головой, не в силах сдержать улыбку. Эта игра, эта дразнилка — все это было так на него непохоже и оттого безумно мило.              Он отложил пакеты и повалился на кровать, глядя в потолок и слушая, как за стеной плещется вода. И пусть поцелуй снова и снова откладывался, где-то внутри росло томительное предвкушение.              По ощущениям Чана прошла уже целая вечность, но шум воды не умолкал, а Чонин и не думал появляться. Он подошел к двери ванной и постучал.        — Можно закинуть вещи в стирку? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально.        — Заходи, — донеслось из-за двери, и Чан услышал явную улыбку в этом слове.              Он вошел внутрь, где воздух был густым и влажным от пара. Быстро скинув свою одежду и одежду Чонина в ящик с грязным бельем, он уже собирался уйти, но взгляд его прилип к запотевшему стеклу душевого уголка.              Сквозь матовую поверхность проступал размытый силуэт — изгиб спины, контуры плеч, по которым медленно стекала пена. Это было одновременно и достаточно, чтобы разжечь воображение, но и недостаточно, чтобы насладиться. Чан почувствовал, как учащенно забилось сердце, и закусил с внутренней стороны щеки, пытаясь взять себя в руки.              Сделав пару шагов вперед, он сдавленно спросил:        — К тебе можно?              За стеклом, он был точно уверен, слова сопровождала довольная ухмылка.        — Я уж думал, что ты так и не спросишь.              Чан выдохнул, и напряжение немного спало.        — Залюбовался просто, — честно признался он, чувствуя, как горячая волна проходится по телу.              Чан зашел внутрь душевой и почувствовал, как пар обволакивает его тело. Чонин стоял к нему спиной под струями воды, и в следующий же миг они обрушились на самого Чана, заливая лицо, волосы, заставляя зажмуриться. Он стоял с секунду, ощущая, как струйки воды стекают по его лицу, а затем его руки нашли то, что искали с самого утра — талию Чонина.              Он притянул его к себе, прижимаясь мокрой грудью к мокрой спине, и начал медленный путь губами по его коже. От напряженных мокрых плеч вверх, к основанию шеи. Он чувствовал под губами каждую каплю воды, каждый мускул, каждую родинку. Его руки скользили по мокрой коже, перебираясь с боков на живот, ощущая его ровное, учащенное дыхание, затем поднимались выше, к груди, скользя по чувствительным местам, заставляя Чонина глубже выдохнуть.              Чонин закинул голову назад, упираясь затылком в плечо Чана, и все его тело обмякло, полностью отдаваясь прикосновениям. Он растворялся в этом моменте, в этих руках и в чужом дыхании на ухо.              Руки Чана неспешно продолжали исследование. Они скользили вниз по животу, ощущая пресс под мокрой кожей, ладони легли на тазовые косточки, очерчивая их пальцами и выводя медленные круги, спускались к бедрам, намеренно оставляя без внимания то, что его уже явно требовало. Он дышал в такт Чонину, продолжал целовать любой доступный ему сантиметр тела, слизывал капельки воды с его шеи, целовал уголок челюсти.              Чан мягко, но настойчиво развернул его к себе. Вода продолжала окатывать их с головы до ног, стекая по волосам и лицам, сливаясь в едином потоке. Он провел ладонями снизу вверх по его телу и остановил их по бокам шеи, большие пальцы нежно легли на линию челюсти. Он приблизился к его лицу и наконец поцеловал его. Это был не стремительный и жадный поцелуй, а медленный и глубокий, от которого мурашки пробежали по телу, несмотря на теплую воду.              Чонин что-то прошептал, но все слова и звуки терялись в пространстве между их губами. Он отвечал так же, руки Чонина поднялись по линии пресса, скользнули к бокам и добрались до плеч, притягивая ближе, пока их тела не соприкоснулись полностью. Между ними не осталось и миллиметра расстояния, не осталось места даже для тихого выдоха, который сорвался с его губ.              Чан мягко прижал Чонина лопатками к прохладной кафельной стене душевой. Его руки скользнули вниз, с силой, но без грубости обхватив ягодицы, сжимая их в ладонях, еще больше стирая и без того ничтожную дистанцию между ними. Они стояли так, полностью поглощенные друг другом, пока Чонин не оторвался от губ, чтобы перевести дух. Его глаза были темными от желания, а губы — влажными и слегка припухшими. Он притянул Чана так, чтобы его губы оказались у самого уха, и прошептал хрипло и горячо:        — Хватит ходить вокруг да около… Возьми меня.              Едва слова застряли во влажном воздухе, как Чан почувствовал, как в нем что-то щелкнуло. Терпение, растянувшееся за утро в дразнящую истому, лопнуло. Его губы вновь нашли губы Чонина, но теперь в жадном, почти грубом поцелуе. Он впился в них, заставляя голову кружиться не только от пара, но и от этого внезапного вихря.              Чан, не разрывая поцелуй, скользнул ладонью ниже по ягодицам, намереваясь начать с нежных, подготавливающих движений. Но вместо ожидаемого барьера подушечка пальца ощутила уже податливую, размягченную плоть. Чан оторвался от поцелуя, затуманенным, вопрошающим взглядом посмотрел Чонину прямо в глаза. Тот, читая его как открытую книгу, лишь закусил губу, сдерживая улыбку.        — А ты думал, я утром в ванне просто так почти час просидел? — выдохнул он, и в его голосе звенела торжествующая, немного смущенная дерзость. — Это тебя потом гулять понесло, вообще-то.              Чан с тихим и сдавленным смешком цокнул языком. Перед его глазами уже почти была видна полная картина, как Чонин был в душе один и прятал тихие стоны в шуме струящейся воды.        — Как жаль, что я этого не видел, — прошептал он, проводя пальцем по чувствительному месту, лишь касаясь, заставляя Чонина вздрогнуть и дернуть тазом назад. — Многое пропустил.        — Наверстывай, — выдохнул Чонин и, притянув его за шею, прижался губами к его уху. — Смазка в шкафчике у зеркала.              Чан оторвался от него. Он с силой, но без боли, шлепнул его по ягодице и, развернувшись, вышел из душа, оставив Чонина прислонившимся к стене. Выйдя на мягкий ворс в ванной комнате, с его тела струились капли воды, тут же впитываясь. Он сделал несколько шагов до шкафчика, забрал тот самый сюрприз, найденный при заселении и уже собирался назад, как его взгляд снова прилип к подсвеченному зеркалу. В его отражении, запотевшем по краям, он увидел их обоих — себя, мокрого, возбужденного, и размытый силуэт Чонина, все еще стоявшего под водой.              Вместо того чтобы вернуться под воду, он протянул руку внутрь душевой, мягко взяв Чонина за запястье.        — Иди сюда, — его голос был тихим, но полным чего-то нового, — хочу тебе кое-что показать.              Чонин, с легким недоумением, но без тени сопротивления, позволил вывести себя из душа. Чан подошел с ним ближе к зеркалу и встал за его спиной, их взгляды встретились в отражении.        — Смотри, — прошептал Чан, прикасаясь губами к все еще влажному плечу и прижимаясь к его спине. Одна рука легла на бедро Чонина и кончиками пальцев скользнула вверх, до живота. — Смотри, как это красиво. Смотри, какой ты красивый.              Он выдавил лубрикант на свою руку и немного подержал его в руках, чтобы согреть. Второй рукой он мягко наклонил Чонина вперед, и тот с податливым стоном прогнулся в спине, упираясь ладонями в прохладную поверхность зеркала. Его отражение было еще немного размытым из-за пара, но он видел достаточно — видел, как Чан стоит за его спиной, как свободная рука взяла его за талию, удерживая на месте. И тогда Чан, не отрывая взгляда от их отражения, коснулся пальцами его тела, завершая подготовку, которую начал Чонин.              Чонин прикрыл глаза, чувствуя движения внутри него и как ладонь сильнее сжимает его талию.        — Ты хорошо постарался, — прошептал Чан, наклонившись к нему, добавляя еще пальцы, чувствуя, как тело под ним уже открыто и жаждет большего. — Но я не могу пропустить это… Мне слишком нравится смотреть на тебя, чувствовать, как учащается твое дыхание, видеть, как твои глаза темнеют.              Он не торопился. Каждое его движение было выверено, выучено наизусть. Он уже знал, как лучше ему сделать так, чтобы Чонин не ощутил ни капли дискомфорта, чтобы каждый его шаг доставил ему максимум удовольствия. Он не сводил глаз с отражения, впитывая в себя каждый тихий вздох, то, как румянец расплывается по его щекам, а нижняя губа розовеет от прикусываний. Это был их ритуал, и Чан обожал каждую его секунду.              Когда подготовка подошла к концу, Чан медленно оторвал Чонина от зеркала, прижимая его спиной к своей груди. Одной рукой он крепко держал его за талию, а другой, все еще скользкой от геля, взял в кольцо его возбуждение.              Его движение было таким же неторопливым, как и все предыдущие — один долгий, плавный, но уверенный провод от основания до кончика. Чонин не смог сдержаться. Из его груди вырвался долгий, натужный стон — хриплый, почти болезненный от переполняющего наслаждения. Его голова откинулась на плечо Чана, а тело на мгновение обмякло, полностью отдаваясь этому единственному, всепоглощающему ощущению.              Чан одной рукой направил себя и начал входить, прикрывая глаза от собственного удовольствия. Когда он вошел полностью, то замер, давая привыкнуть, и прижался губами к влажному виску Чонина.        — Просто посмотри, какой ты красивый, — выдохнул он горячим шепотом прямо в ухо. — Такой прекрасный в моих руках… такой открытый… и только мой.              Чонин снова закрыл глаза и запрокинул голову обратно на плечо. Но Чан, едва начав медленно двигаться, переместил свободную руку ему на шею. Его пальцы легли по бокам, не сжимая горло, а мягко фиксируя уголки челюсти, и он заставил Чонина поднять голову.        — Смотри, — приказал он тихо, но непререкаемо, направляя его взгляд на зеркало. — Смотри на нас.              И Чонин увидел. Сначала — смутно, сквозь пелену, застлившую зрение. А потом — с пугающей, обжигающей ясностью. Его собственное лицо в зеркале: щеки, залитые алым румянцем, губы, приоткрытые в беззвучном стоне, и глаза, полные того самого тумана, что стелился в сознании, растворяя все, кроме ощущений.              Он увидел, как его тело, всегда собранное и контролируемое, сейчас было гибким и податливым, как глина в руках скульптора. Он видел, как их тела подходят друг другу, будто две части одного целого. И руки Чана на себе, которые владели им сейчас с абсолютной уверенностью. Одна лежала на бедре, пальцы впивались в кожу, задавая быстрый ритм и оставляя после себя полукруги от коротких ногтей. Другая — обвила шею, но не душила, а просто держала, как драгоценность, мягко, но не позволяя отвести взгляд от их отражения.              И тогда Чан слегка сжал пальцы на его шее — не перекрывая дыхание, а лишь подчеркивая момент их близости. И в зеркале Чонин на секунду заметил, как собственные глаза в этот миг закатываются от истомы, а губы безвольно разомкнулись, выпуская несдержанный стон.        — Видишь? — голос Чана прозвучал прямо у уха, низкий, густой, проникающий в самую глубь сознания. Он не прекращал движений, каждым толчком заставляя отражение вздрагивать. — Мы идеально подходим друг другу. Каждой линией… каждым движением.              И Чонин, пойманный в идеальную, изощренную ловушку между реальностью, где его тело плавилось от наслаждения, и зеркальным миром, где он видел, как хмурятся брови в напряжении на лице Чана, как он вдыхает сквозь сомкнутые зубы, как прикусывает кожу на основании его шеи, когда движения становятся глубже и четче. Это было невыносимо интимно — быть участником и зрителем собственного распада и воскрешения, под пристальным, пылающим взглядом того, кто выучил каждую чувствительную точку на его теле и выворачивал его наизнанку с безжалостной, но осторожной нежностью.              Внезапно Чонин, собрав остатки воли, выдохнул прерывисто:        — Хочу видеть не отражение, а тебя.              Его голос дрожал, но слова прозвучали отчетливо. Этого было достаточно. Чан с низким стоном вышел из него и в одно плавное движение развернул его, прижимая спиной к зеркалу. Он закинул его ногу на свое бедро и снова вошел в него.              Зеркало кольнуло холодом по раскаленной коже. Их лица были так близко, что ресницы почти соприкасались. Губы приоткрыты, но не для поцелуя — лишь для того, чтобы выдыхать в одно короткое, прерывистое, общее дыхание, в котором смешивались воздух и стоны.              Чан чувствовал, как тело напротив отвечает мелкой дрожью на каждый толчок, и как собственное тело реагирует так же. Видел, как в глазах Чонина пляшут одурманенные, пьянящие искры, чувствовал, как у них двоих нарастает неудержимый шторм внизу живота. Он успел лишь хрипло выдохнуть и сильнее впиться пальцами в бедра, задавая последний, четкий ритм, как их тела откликнулись синхронно. Волна прошлась по их телам до горячей пульсации, до хриплого, общего стона, сорвавшегося с их губ одновременно.              Они медленно сползли по зеркалу на пол, на кучу сброшенных полотенец, все еще не в силах разомкнуть объятия. По запотевшему стеклу над ними медленно стекали капли воды, словно зеркало тоже плавилось от жара, что они породили.              Они сидели на полу, грудь к груди, слушая, как замедляются их сердца. Чонин первым нарушил тишину, его голос был хриплым от стонов и ленивым от усталости:        — Ну что… Снова в душ?              Чан хмыкнул и уткнулся носом в его шею, не убирая объятий.        — Только если вместе.              Остаток дня они провели в номере, отложив телефоны с мигающими сообщениями от друзей. Они провели целый день в постели, просто наслаждаясь присутствием друг друга, делясь объятиями и тихими словами. Вечер застал их на балконе, закутанных в халаты, молча смотрящих на зажигающиеся огни чужого города.              Было тихо. И было достаточно.       

***

      Поезд в Мельбурн промчался сквозь пейзажи, сменявшиеся от городских окраин к бескрайним равнинам. Мельбурн встретил их солнечным, но ветреным днем. Сразу с вокзала, не теряя времени, они на такси отправились в один из тихих районов, где Союн купила дом после продажи их старого семейного гнезда в Сиднее.              Новый дом был светлым и современным, с большими панорамными окнами и уютной верандой, утопающей в зелени. Воздух пах свежескошенной травой и морем. Дверь открыла сама Союн. Ее лицо, всегда такое спокойное и умиротворенное, озарилось широкой, лучезарной улыбкой при виде сыновей.              Она обняла каждого — Чана, Феликса, Хёнджина — с одинаковой материнской теплотой, а когда подошла очередь Чонина, ее объятие стало чуть дольше и выразительнее. В ее глазах читалось не просто гостеприимство, а глубокое, безмолвное одобрение. Она поняла все еще в аэропорту, когда Чан решил остаться. Чонин ответил на объятие, и легкое смущение в его позе быстро сменилось ощущением полной принадлежности к этому кругу.              Пока Феликс и Хёнджин помогали накрывать на стол, Чонин и Чан прошлись по гостиной, смотря на выставленные фотографии из детства. Среди них были и недавние, где Чан и Чонин стояли на свадьбе Чанбина.              За столом, накрытым к приезду гостей, царила атмосфера легкой, непринужденной радости. Союн угощала их домашним пирогом и свежезаваренным чаем, спрашивала о том, как им живется вместе, как прошли дни в Сиднее. Но разговор быстро перешел на общие воспоминания, на истории из прошлого, в которых Чонин был таким же активным участником.              Чан наблюдал за матерью и Чонином, и в его груди распускалось тихое, уверенное тепло. Он чувствовал, что прямо сейчас находится в эпицентре своей семьи, где все именно так, как и должно быть. Где счастливые улыбки и разговоры не иссякают.              После чаепития они помогли Союн все убрать со стола и помыть посуду. Когда начало темнеть и пришло время уходить, Союн проводила их до двери. Она обняла каждого, и ее прощальное объятие с Чонином было таким же крепким и долгим, как и с остальными. Она ничего не сказала, лишь посмотрела на него и на Чана, и в ее взгляде было простое и ясное пожелание — быть счастливыми. Этого было достаточно.              Уже на улице, идя по дороге в квартиру Феликса и Хёнджина, компания разделилась. Хёнджин, доставая ключи, предложил Чану сбегать с ним в магазин за продуктами, а Феликс и Чонин, изнеможденные долгим днем, лишь мотнули головой и пошли дальше к дому.              Улицы Мельбурна, погруженные в мягкие сумерки, были тихими и почти безлюдными. Фонари бросали на асфальт длинные, расплывчатые тени, в которых тонули их шаги. Чан и Хёнджин шли по направлению к сверкающей вывеске супермаркета, и это небольшое расстояние стало внезапным островком тишины и уединения.              Они шли несколько минут, и их шаги нарушали вечернюю тишину. Хёнджин первый нарушил молчание, его голос прозвучал непривычно мягко.        — Знаешь, я на вас смотрю все эти дни и по-настоящему рад, — сказал он, не глядя на Чана, уставившись куда-то в огни машин на перекрестке. — Не в смысле «Ой, они такие милашки, ну просто прелесть», а по-честному. Вы друг другу подходите. Как те самые гирьки на чашах весов, что наконец-то уравновесили друг друга.              Чан посмотрел на его профиль, освещенный неоновым светом витрины. Он молча кивнул, про себя ловя это точное сравнение. В его собственной груди это чувство баланса, хрупкого и драгоценного, отзывалось тихим согласием.        — Да, — наконец выдохнул он. — Я часто вспоминаю наш тот разговор в аэропорту, — он замялся, подбирая слова. — Особенно когда внутри снова поднимается эта… тревога. Когда кажется, что следующий шаг будет неправильным и все рухнет. Твои слова до сих пор мне помогают.              Он замолчал, глядя под ноги, чувствуя, как комок благодарности, носимый в себе все эти месяцы, наконец просится наружу.        — Спасибо тебе, Хёнджин. Если бы ты тогда не подошел… не позвал меня покурить, я, наверное, так и улетел бы. И до сих пор пытался бы вставить в свою жизнь чужой пазл. Вряд ли бы я вообще на что-то решился, и вряд ли бы чувствовал то, что чувствую сейчас.              Они уже подходили к автоматическим дверям супермаркета, из которых пахло чистотой. Хёнджин остановился, прежде чем войти, и повернулся к Чану. Он не отмахнулся, не сказал «не за что». Его лицо в свете вывески было серьезным.        — Значит, не зря я тогда тащил тебя покурить. Я правда рад, что смог помочь, — ответил он, и в его голосе не было и тени иронии, только чистая, неподдельная искренность. — Потому что ты заслужил это счастье. Вы оба. И видеть, что вы нашли его… это лучшая награда за любые слова.              Он легонько ткнул его кулаком в плечо — короткий, почти братский жест, и толкнул дверь. Они шагнули в яркий свет супермаркета, оставив за стеклянными дверями тишину улицы и весомость сказанного, которое теперь навсегда останется между ними — не как долг, а как еще одна прочная нить в общей ткани их дружбы.       

***

      Дверь квартиры Феликса и Хёнджина закрылась, отсекая шум лестничной клетки и оставляя в ушах приятную, гулкую тишину. Чонин, скинув кроссовки, прошел в гостиную и, кажется, впервые за весь насыщенный день позволил себе полностью расслабиться. Он тяжело рухнул на диван, запрокинул голову на спинку и закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу теплой, тяжелой волной.              Через минуту рядом появился Феликс. В его руках поблескивали две банки с холодной газировкой. Он молча вложил одну в расслабленную руку Чонина, прикосновение прохладного металла заставило того вздрогнуть и приоткрыть глаза. Феликс щелкнул кольцом своей банки, сделал глоток и спросил с притворной небрежностью, в которой читалось искреннее любопытство:        — Ну и как тебе живется с нашим «Хочу все проконтролировать, просто так, на всякий случай» Чаном? Не заедает еще его желание расписать поминутно план на ближайшие лет десять?              Чонин усмехнулся, но не сразу. Улыбка медленно тронула его губы, пока он размышлял над ответом.        — Знаешь, все отлично, — сказал он с улыбкой на лице. — Правда. Даже этот его контроль… он иногда, конечно, вылезает за рамки, но он быстро останавливается. Да и чувствуешь вот это все как-то по-другому. Не как напряжение, а как… заботу? Чувствуешь, что он доверяет, просто боится, что меня может что-то ранить или задеть, но при этом не ограничивает, дает ошибок наделать, но старается защитить. И это… комфортно.              Феликс внимательно посмотрел на него, отложив банку. Его взгляд стал серьезнее, без привычной озорной искорки.        — А раньше ты такое не любил.              Чонин задумался, его пальцы медленно водили по прохладной жестяной банке.        — Раньше я не знал, что это может быть не клеткой, а домом, — так же тихо ответил он. — Понимаешь, Ликс, я, наверное, впервые в жизни прихожу домой и чувствую, что я… дома. Даже если день был дерьмовый, полный стресса и криков в участке, стоит переступить порог, услышать, как он там ворчит что-то, пытается на кухне уговорить курицу не пригореть, или просто увидеть его на парковке участка… и все. Ты как будто сбрасываешь с себя всю грязь и тяжесть, как мокрую одежду. И остается только тепло.              Он замолчал, подбирая слова, чтобы выразить что-то очень хрупкое и важное.        — Я, кажется, только с ним понял, что такое любовь на самом деле.              Чонин поднял глаза на Феликса, — в них горел чистый, незамутненный свет. — Мы принимаем друг друга полностью, со всеми дурацкими тараканами. В конце концов, без них это были бы уже не мы. Знаешь, так приятно понимать, что тебе нужен конкретный человек, и ощущать, что этому конкретному человеку ты нужен так же сильно. Я чувствую, как он дорожит мной. Чувствую, как мы делаем жизнь друг друга ярче. Наверное, это и есть та самая любовь. Когда два человека, со всеми своими шероховатостями и трещинами, идеально подходят друг другу.              Феликс слушал, не перебивая. На его лице не было улыбки, но в глазах стояло глубокое, теплое понимание. Он кивнул, словно подтверждая что-то самому себе.        — Да, — просто сказал он. — Это оно. Когда ты не представляешь, как жил до этого, и боишься потерять каждый день. Но этот страх не парализует, а наоборот, заставляет ценить каждую секунду.              Он снова взял свою банку и поднял ее в немом тосте. Чонин с тихой улыбкой сделал то же самое. Два звонких стука жести прозвучали в тишине квартиры — за обретенное понимание, за найденный дом и за ту тихую, прочную любовь, что сильнее любых слов.       

***

      Шум аэропорта в Сиднее был предвкушающим долгий полет домой. Чан и Чонин стояли недалеко от стойки регистрации, а Феликс и Хёнджин — напротив, создавая своим присутствием живой, теплый щит от суеты.        — Так, ну в следующий раз мы к вам прилетаем, — говорил Феликс, размахивая руками. — Там уже Хан планирует какой-то отдых в лесу. Вы же у нас специалисты по Грязным дорожкам. Ну или вы к нам, только все вместе вообще.        — Только если без ночных вылазок в кампус, — усмехнулся Хёнджин, бросая взгляд на Феликса. — Я до сих пор помню, как мы убегали от охраны, пока ты обнимался с Руби.              Чонин рассмеялся, вспомнив ту ночь: темный кампус, возмущенные крики охраны и они вчетвером, несущиеся через газоны, держась за руки, как группа неудачливых грабителей.        — Это того стоило! — парировал Феликс. — Руби меня облизнул! Значит, он меня помнит!              В этот момент в кармане Чана зазвонил телефон. На экране — видеозвонок. Чан улыбнулся, приняв его, но слова приветствия застряли в горле. На экране были Чанбин, Джисон и Минхо. И на их лбах красовались надписи, сделанные маркером. На лбу Чанбина: «Чан и Чонин». На лбу Джисона: «Возвращайтесь». На лбу Минхо: «Мы соскучились».              Все четверо в аэропорту Мельбурна несколько секунд молча смотрели на экран, а затем разразились одновременным смехом.        — Блять, какие вы придурки, — сквозь смех выдохнул Чан. — Признавайтесь, это была идея Хана, да?        — Эй! — воскликнул Минхо, и его брови нахмурились, исказив надпись. — Вообще-то, моя! Почему ты недооцениваешь мои возможности?!        — Не шуми, ты был вторым в списке. Мы скоро вылетаем уже, захватите нам шмотки в аэропорт.        — Будет сделано, — сохраняя серьезность на лице, сказал Джисон. — Кстати, а вы знали, что Сынмин-то тоже в Австралии! Они с Юной сбежали куда-то отдыхать, и никому не сказали. Мы по фоткам их запалили, но они оба чуть ли не клянутся, что они друзья… возможно… наверное… они сами уже не уверены, похоже.        — Блять, ну затащу его в допросную, как вернется, — все еще улыбаясь, ответил Чонин.              Они поболтали еще несколько минут — шумно, перебивая друг друга, смеясь над надписями и строя планы на встречу. Когда звонок закончился, Чан отложил телефон с теплым, легким чувством под грудью. Он соскучился по этим трем придуркам. По-настоящему.              Уже в салоне самолета, когда двигатели набирали обороты и земля за иллюминатором поплыла назад, Чонин тихо спросил, повернувшись к Чану:        — Ну что, придумал новогоднее желание? Или оставишь на последний момент?              Чан посмотрел на него — на знакомые черты, на глаза, в которых отражался свет заходящего солнца, и улыбнулся такой тихой, глубокой улыбкой, что в ней поместилось все.        — Знаешь, я, кажется, уже живу внутри своего новогоднего желания, — сказал он также тихо. — Моя жизнь сейчас… она и есть моя мечта. Где мои друзья остаются собой, где моя семья счастлива, и мы продолжаем любить и ценить друг друга, несмотря на любые расстояния, — он взял руку Чонина в свою, переплел пальцы. — И я живу в этой мечте только благодаря тому, что когда-то один упрямый парень решил найти меня и Минхо. Нашел. Вернул обратно. Подарил мне все это. И продолжает дарить каждый день. Так что… можно сказать, ты выполняешь мой новогодний подарок ежедневно. Спасибо, что подарил мне все это.              Чан тяжело сглотнул, готовясь сказать то, что с таким трепетом носил в себе последние недели, но боялся сказать вслух. Он посмотрел Чонину прямо в глаза и, не боясь, на одном дыхании произнес то, что копилось у него прямо под ребрами.        — Я люблю тебя.              Слова повисли между ними, хрупкие и беззащитные. Чонин не сводил с него глаз, лишь непроизвольно чуть сильнее сжал пальцы. Сначала на его лице отразилось чистое изумление, будто он услышал что-то невозможное. Брови чуть дернулись, губы приоткрылись. Казалось, он перестал дышать.              Затем изумление медленно растаяло, уступая место чему-то мягкому, теплому, как домашний плед, под которым хочется прятаться холодными ночами. Губы дрогнули в легкой улыбке, но уже через секунду она расцвела, украшая лицо неподдельным счастьем. Он придвинулся ближе к его лицу, но не затем, чтобы поцеловать, а чтобы его слова остались в крошечных сантиметрах между ними.        — И я тебя люблю.              Больше ничего и не нужно было. Самолет оторвался от земли, набирая высоту. За иллюминатором оставался Сидней, а впереди ждал дом — не место на карте, а люди, которые его создавали. Впереди их ждала обычная, общая жизнь — та, о которой Чан, еще какой-то год назад, боялся даже мечтать, а теперь просто жил ею. Каждый день.