Увидеть человека

      — Знаешь, твоё прозвище тоже в каком-то смысле проклятие.       Экко отвлекается от механизма пропеллера, более-менее превращающегося в мощный — просто работающим его сделали вчера. Джинкс сидит и смотрит сверху вниз с будущего шара своими красно-фиолетовыми глазами в очень неправильном спокойствии. На гранью с апатичным пофигизмом и готовностью хоть сейчас прыгнуть со скалы.       — Это в каком именно? — Экко откладывает гаечный ключ. В конце концов, это первый раз, когда они могут нормально, без битв, попыток суицида, путешествий в другие миры и прочего, поговорить. Её «я устала от разговоров» ещё живо в памяти, но молчать вечно не может ни один из них.       Особенно когда они вместе.       Он еле убедил её отложить бомбу. Услышать хотя бы пару фраз. Может, на неё и правда подействовали слова. Экко считает, что без круга мартышек и живительной силы перемотки времени ничего бы не вышло. Теперь они с Джинкс уже второй день подряд сидят над новым летательным аппаратом, ограничиваясь только просьбами из разряда «принеси-подай». Экко пытается отогнать воспоминания о другом мире, но не может не думать об умиротворяющем унисоне клацанья металла, преследующего их в краткие мгновения безмятежности что здесь, что там.       На починенных балках висят фигурки Клэггера и Майло, шар постепенно заполняется кроличьими ушами, несчастный тряпичный заяц занимает пространство как-бы-стола. Экко их не трогает. Он думает: плевать уже, если это ей помогает — пусть будет. Если она чувствует, что должна сражаться вместе со всеми — пусть. Учитывая её состояние, важным остаётся одно: занять чем-нибудь. Дать надежду на исправление. На искупление. Видимо, начало разговора — сигнал о том, что конец истории близок.       — Ну, я всё порчу, — она отводит взгляд, смотрит в даль тёмных стен расщелины. Начинает покачивать ногами. — Ты всех спасаешь. Даже таких вредителей, как я.       «Никакие добрые дела не исправят совершённые преступления», — говорит ей Кейтлин.       «Мы перепишем историю, если используешь свой потенциал во благо», — наконец-то не соглашается с Кирамман Вай.       «Никогда не поздно начать строить что-то новое», — добавляет Экко.       Джинкс смотрит на свои облачные почти-что-татуировки. Она сама не знает, зачем рисует их каждый раз, как контур стирается. Когда-то они значили, что Паудер не одна. Что в случае мировой катастрофы есть способ всё исправить. Теперь они кажутся столь неуместными, что Джинкс их содрать хочет. Откинуть прочь вместе с назойливыми мотыльками, которые продолжают на этот сигнальный огонь лететь. Хочет, но не может.       — Сейчас нужно быть вредителем, — посмеивается Экко и замечает, что Джинкс одновременно здесь и не здесь. Рисунок на плотной ткани остаётся без внимания. Зато облака на руке Джинкс получают его сполна. — Амбесса будет здесь завтра, и я не думаю, что мы можем позволить себе отсидеться.       Джинкс улыбается одними губами, имитируя хорошее настроение.       — А было бы славно.       «Убийство — цикл, и он закончится только тогда, когда ты найдёшь силы уйти», — доносится эхо Силковского голоса из недр её нового оружия. Джинкс вздыхает, подгибает ногу и кладёт правую щёку на колено. Экко всё ещё не возвращается к работе, и неловко-напряжённая тишина начинает затапливать пропеллер. Которому, к слову, тоже не хватает цвета. Нужно будет добавить.       Экко карабкается к ней (наверняка думая, что она вот-вот снова сиганёт вниз) и садится неподалёку, на расстоянии вытянутой руки. До сих пор осторожничает. Джинкс думает, что он начнёт читать нотации о важности жизни, расскажет ей о том, каким героем считает её Заун, поделится, наконец, где он всё это время был. Вместо всего предсказуемого Экко спрашивает:       — Почему ты так хочешь умереть? — тихо, словно не желает спугнуть. Джинкс ощущает, как внутри колет чувство. Плевать, что это за чувство, сам факт его наличия беспокоит: она не имеет права ничего испытывать, кроме желания смерти. Всё, что она делает — убивает свою семью раз за разом.       — А почему ты — спасти? — щетинится она и внутренне превращается в ежа. Слабого, забитого ежа, у которого на уме лишь защита своего мягкого живота. Только у Джинкс нет ничего мягкого. Она — клетка, прутья которой становятся толще с каждым словом далёких призраков. Не существует хорошей версии Джинкс. Есть только символ войны, хаоса и разрушения.       Экко почти отвечает: «потому что я такой благодаря тебе». Он почти говорит: «твои бескорыстие и человечность стали для меня примером». В конце концов, эти слова могли адресоваться Паудер. Той Паудер, которая ещё не нашла в себе силы вернуться. А Джинкс нужно услышать другое.       — Потому что ты этого заслуживаешь.       Джинкс горько усмехается и прячет взгляд в изрисованной облаками руке. Нашёлся герой. Она очень хочет его передразнить, но подавляет импульс. Хотя бы на время можно выйти из навязанного ей образа «зловредного вредителя»: утомительно вечно разрываться между Джинкс, которую наружу вытащил Майло, и Паудер, к которой рвутся абсолютно все из её прошлого; между Паудер, портящей всё неосознанно, и Джинкс, сеющей разруху по собственному желанию; между тем, кто мог сохранить мир, и тем, кто решил его сжечь.       Иша была всем, чем должна была быть Паудер: изобретательной, смелой, использующей всё вовремя, по назначению и без косяков, объединяющей народы. Жертвующей собой во имя других, а не другими во имя себя. На этот раз чувство, которому не хочется давать название, грызёт. Его не должно быть. Иша заслуживала жить. Если бы они не встретились, если бы Джинкс решила притвориться героем заранее, если бы…       — Нет. Джинкс должна умереть, — выдавливает из себя она.       И её прорывает. Как дамбу, построенную на пути водопада. Хлипкую дамбу, которая не может удержать весь массив.       Она говорит о смерти Силко, о разрухе, об Ише. Об этом маленьком глухом луче света, озарившем её жизнь. Обо всех днях, где не было места печальным воспоминаниям, о «герое Джинкс» и об очередной смерти. Всё было хорошо, но стоило подумать так — она сглазила мир опять и снова стала погибелью.       — Почему она так поступила? — спрашивает Джинкс одновременно у Экко, у кроличьих ушей и у темноты. — Я бы что-нибудь придумала, я бы… — сил рыдать нет, но если бы она могла, то давно бы пустила ручей слёз. Реку. Море. Она обхватывает руками голову. — Джинкс должны бояться, презирать, считать хаосом, а она…       — Увидела человека.       Слова Экко прорезают скачкообразные причитания, и Джинкс замирает. Мотает головой из стороны в сторону сквозь согнутые руки. Слушает. Экко невозмутим даже в таких ситуациях.       (Если бы Джинкс знала, насколько часто ему приходилось иметь дело с самобичующими, то не удивилась бы. Если бы знала, что каждый раз Экко говорил эту фразу, посмеялась бы. Если бы выяснила, у скольких людей эти несколько слов вызывали такое же изумление, как у неё — не поверила бы).       — Нет во мне никакого человека, — Иша только и делала, что пыталась возродить химерный призрак революционера. Как и все вокруг, она создала себе образ Джинкс. Ничего, кроме образа, в прозвище не было. — Я чудовище.       — Ты её спасла, — продолжает Экко, придвинувшись, кажется, чуточку ближе. Его голос становится громче. Джинкс слушает, цепляясь хоть за какие-то светлые воспоминания. Их быстро прерывают обыденные танцы вокруг факта её монструозности. — Создала для неё дом. Если я правильно помню, чудовища о случайных детях не заботятся.       — Это её погубило, — бурчит она.       — Это её вдохновило, — настаивает он.       — Она меня не знала! — вскрикивает Джинкс и как будто с опаской смотрит на Экко. Ему Джинкс тоже не нравилась. Тот смотрит в ответ непрямо, прячась. Но ненависти, что была на мосту, больше нет.       — А может, именно тебя она и увидела? — интересуется он. Джинкс сверлит его взглядом. На мгновение видит синий шар-глаз хекстека. — Без всей… мишуры, — ему бы в пору улыбнуться этому слову. Экко серьёзен. Спокоен.       (Знай она, как тщательно он выбирает слова, поразилась бы).       — Я сейчас говорю с Экко или с мальчиком-спасителем? — резко обрывает непродолжившуюся речь Джинкс. Она всё портит. Он — спасает. Ради спасения люди лгут.       — Со мной.       — А ты — это кто?       — А кто тебе нужен?       Джинкс хмурится. Экко звучит так, будто над ней издевается, но выглядит почти как в детстве. Наблюдатель, готовый выручить. Прийти на помощь кому угодно. Практически как Паудер — только Паудер была недальновидной трусихой. Экко же тот ещё продуман. Всё всегда знает. Всё может предвидеть. Джинкс его готовности верит намного больше, чем своей. Почти что предчувствует: если бы не этот светлячок, она бы давно уже умерла. Пожалуй, ещё на мосту во времена, когда не было ни Иши, ни Амбессы, ни Бога-Виктора.       Джинкс переводит взгляд вниз, куда собиралась спрыгнуть ещё позавчера. Теперь ущелье не выглядит таким привлекательным.       — Оба, — шепчет она. Экко-другу она ещё возможно нужна. Мальчик-спаситель продолжит свою великую миссию.       — Знаешь, — откликается кто-то из них. Вероятно, взаправду и тот, и другой. Его голос всё больше похож на часы: как бы ты ни хотел, чтобы они замолчали, они продолжают нарушать тишину размеренным тиканьем. — Я недавно встретил кое-кого.       — Правда? — а может, и не нужна никому больше. — Кого же?       — Тебя.       Экко рассказывает о параллельном мире. Джинкс, раскрыв глаза в удивлении, слушает слишком внимательно. О Паудер, которая знала цену своим поступкам с самого детства. О том, как причиной этому стала мёртвая Вай. О том, как Паудер переняла роль старшей сестры. Как осталась невыносимым альтруистом, страшащимся проявить даже толику эгоизма. Джинкс понимает, к чему Экко ведёт. Хотя и сама давно пришла к похожему выводу. «Мы сами себе строим тюрьмы и живём в них, называя нами». Там она Паудер, и там тишь да гладь. Здесь она Джинкс — всё ломается вслед. Но и здесь, и в том мире она играет в театр. Создаёт образ, подходящий имени. Тянется к изображению, что все рисуют вокруг её прозвищ. А убрать их — кто она?       — Ты мог бы остаться там, — недоумевает Джинкс и моргает по-птичьи быстро. — С той Паудер.       — Тогда бы я не спас тебя, — Экко отвечает всегда так просто, что начинает бесить. Она ненавидит его образ мышления и одновременно понимает его правоту.       — Может, и не надо было. Она звучит лучше меня.       — Но рос я с тобой.       — А я — это кто? Та, кто всё портит, — усмехается, — или та, кто хочет помочь, но боится?       — Что-то я не припомню, когда это Джинкс кого-то боялась, — в ответ подкалывает Экко. Она думает. Она тоже не помнит такого. Раньше две стороны её личности не соединяли в одно: была маленькая девчушка и рождённый водой разрушитель всея. Раздельно. Думать, что Джинкс тоже хочет кого-то уберечь, ей не приходилось. Осознавать, что Паудер хотела бы бросится в гущу событий, как Иша и Джинкс — тем более. — Нам не так далеко до них, на самом-то деле, — заканчивает историю Экко. Джинкс раздражает его внимательный взгляд, и она не может сказать простое «спасибо». — Нужно просто захотеть…       — Вырваться из тюрьмы самим, — перебивает она. Тогда, в Стиллуотере, Джинкс всех спасла от Вандера. Было бы иронично быть убитой им. Но Вандер решил, что она в первую очередь его семья, потом уже монстр, напавший в ответ. И Джинкс приняла, переняла его виденье. Снова стала любящей дочерью. Нужна ли подобная роль ей сейчас?       — Всё у нас в голове, — возражает Экко. — Никакой тюрьмы. Только очень громкие тараканы.       Джинкс фыркает. Слышали, ребятки? Вы тараканы.       — Мои умирать не хотят, — говорит Джинкс и тут же чувствует себя лгуньей. Их не было рядом, когда под боком жила Иша. Их и сейчас нет. Сейчас язвительные слова — крик в пустоту.       — Тараканы не хотят или ты не хочешь?       «Убийство — не милосердие».       «Убийство — цикл, и он закончится только тогда, когда ты найдёшь силы уйти».       «Хорошая версия меня существует».       — Если Иша думает, — продолжает Экко, — что Джинкс может стать героем, возможно, она о тебе знает то, о чём ты не догадываешься.       — Ты меня тоже никак не бросишь, а? — буркает Джинкс и вздыхает. Двигается чуть ближе. Кладёт голову на плечо Экко. — Липучка. И она не «думает», а «думала».       — Да? А я посчитал, что она теперь с тобой навсегда.       — Может быть.       Они сидят так много минут. Экко, чтоб его, надёжный, как столб: не свалится, не сдвинется по чужой прихоти. Без взрыва под боком, конечно. Взрыв сместит кого угодно откуда угодно.       Хорошая версия Джинкс существует, но зовётся она бесхребетной Паудер и живёт в мире, где нет Вай. Никому такая версия не нужна. Нужна живая сестра. Живая, здоровая, не считающая преследование и заботу о Джинкс своим приоритетом и, может, лобзающаяся с Кейтлин. Если Кирамман делает её жизнь ярче — пусть. Главное, чтобы Вай была счастлива. А счастлива она будет только в мире, где существует Джинкс, судя по рассказу Экко, и Вай — причина, по которой Джинкс всё ещё жива. Нужно вернуть должок. Паудер и Джинкс наконец-то друг с другом договариваются.       Похоже, ещё один день она-таки проживёт. Просто затем, чтобы защитить сестру в последний раз и выйти из цикла убийств.       — Пойдёшь со мной? — практически с надеждой спрашивает Джинкс. Экко будто снова в маске совы — в её глазах он видит сплошь синий. Он понимает её задумку уйти. Не из жизни — из города.       Умирать Джинкс не хочет, но герои не остаются в живых под конец.       — Не могу, — говорит он то же самое, что Хеймердингеру. — Здесь есть люди, которым я нужен.       Джинкс кивает, и её голова перекатывается взад-вперёд.       — Видишь. Про-кля-тье. Пока в Зауне есть, за кого сражаться, он тебя не отпустит, — она резко поднимается и тянется, как после сна. Берёт розовую краску, рисует полоски боевого окраса, как в детстве, и улыбается ярче солнца. — Ладно, мальчик-спаситель. Мне нужна мощная колонка.       — Для чего? — удивляется Экко. В его памяти появляется ещё один момент, в котором он хочет остаться навечно.       Джинкс хитро подмигивает.       — Люблю эффектные появления.