Принцесса на горошине

      Аран не привык жить с кем-то. Собственный пентхаус в центре города, экономки, которые следили за питанием и подстраивались под его привередливые прихоти вроде шоколадного фондана в одиннадцать вечера воскресенья и кето диеты на следующий же день, потому что любимые дизайнерские вещи сидят как-то не так. Гардеробная, состояние которой оценивалось миллионами бат. Новейшая техника. Всё это он потерял, оказавшись буквально на обочине без единой купюры в кармане.       Нет, конечно, что-то да у него и осталось. Парень, хоть и казался легкомысленным баловнем судьбы, рос под влиянием весьма проблематичного отца, который ни раз и ни два оказывался на грани банкротства. Поэтому практика снимать половину денег со счетов и набивать ей подушку как-то сама привязалась к парню. Деньги были, но деньги ли это, если нет никакой недвижимости, цели и на крайний случай крепкого плеча рядом. Аран знал о возможной перспективе остаться без гроша, но при этом не был достаточно финансово грамотным, чтобы знать, что делать с накоплениями дальше. К тому же отец перекрыл все каналы, а значит одно только имя Арана могло предвещать ему проблемы, куда только он не пришел бы.       Он не привык делить двухкомнатную коммуналку, больше похожую на каморку заброшенного завода, куда могли бы стаскивать испорченную технику. По крайней мере так выглядели все разработки Тату. Гора непонятных запчастей, которые он как опытный скульптор превращал в невозможное… нечто? Аран так ни разу и не понял, над чем грубоватый парень горбится каждую ночь до рассвета.       Аран не привык к совместному душу. Не привык к тому, что одну и ту же одежду приходится надевать по несколько раз в неделю, а то и всю неделю, потому что тащить вещи в ближайшую общественную стирку дело не для ленивых, а стирать вручную оставшиеся редкие атрибуты его когда-то безбедной жизни в тазике он еще не готов. Аран не привык не хмурить брови и не зажимать нос пальцами от неприятного запаха еды, тянущегося из соседних комнатушек. Не привык к шуму пьянок, соитий, скандалов и плачу соседских детей. Не привык спать на верхнем ярусе кровати, которая трясется при малейшей попытке устроиться поудобнее.       Аран не привык к тому, что живет не один. Не привык стучаться, проверять, оделся ли его сосед, проснулся ли он. Аран честно говоря ложится сильно раньше, а встает тогда, когда неугомонные бабушки уже сворачивают свои прилавки на рынке. Он привык к подобающему отношению. — Ну ты и обуза, — недовольно бурчит Тату в очередной раз, когда Аран, неаккуратно повернувшись, ударяется головой об обшарпанную стену. Хочется завыть то ли от боли, то ли от накопившегося недовольства жизнью. Но Тату впустил его к себе, хотя был совсем не обязан. — Прямо принцесса на горошине. — Заткнись, — немного надувшись бурчит парень, засунув нос под одеяло. — Не моя вина, что у тебя кровать даже малейшей тряски не выдерживает. — Не надо на неё наговаривать. Я на ней с рождения сплю, сам недавно чинил. Она понадежнее некоторых будет. — Ты сейчас про себя говоришь? — Аран не выдерживает и усмехается. — Что? — уставший, еле держащий веки открытыми Тату взрывается. Ему с его темпераментом мало надо, чтобы вспыхнуть как спичка. Хоя рядом нет, никто за поводок не дернет и морализаторствовать не начнет, поэтому парень как следует вытягивается и пинает фанеру над собой, чтобы принцесса сверху ощутила все прелести двухъярусной кровати. — Ай! Придурок! — тонет в болезненном стоне, на что парень снизу только победно улыбается. — Повтори что сказал. — Отстань, я спать хочу. — Порыв поязвить насчет склонности Тату бросать друзей и искать собственную выгоду был слишком сильным, однако Аран тут же пожалел о прошлом комментарии. Какая разница? Они все не без греха за душой. Честные порядочные люди не оказываются в Супханимите. Такая уж за ним слава. — А ну двигайся, — шум, движения и скрип приставной лестницы сопровождались возней инженера, который чертыхаясь себе под нос вскарабкивался вверх к своей жертве. Его медлительные от усталости движения перемешивались со скрипом кровати, которая просила пощады, а не подтверждения собственной ценности. Справедливости ради, этой железяке действительно пора на покой. Ржавчина была уже не один раз закрашена толстым слоем эмали. — Отвали! — как только Аран понял, что парень лезет к нему, сон как рукой сняло. — Я понял, всё, прости-прости! Не лезь ко мне! — Какие мы нежные. Ваше Высочество, подвиньте ваш тощий зад, она выдержит нас обоих, я тебе гарантирую. — Парень грубовато толкнул Арана в бок, заставляя прижаться к стене и лег рядом, недовольно скрестив руки на груди. Сказать, что младший был в шоке — ничего не сказать.       Он смущенно хлопал глазами, прижимая руки к груди и не сводя взгляда с Тату, который слишком буднично устроился рядом с таким видом, будто будет тут спать. Пришлось потесниться и устроиться на боку, руки просовывая под своё тело и сдерживая дыхание от слишком тесного контакта с горделивым соседом. Сердце билось так сильно, словно собираясь выскочить из грудной клетки. — Она выдержит нас обоих. — Но- — Угомонись и не вертись, если не хочешь умереть. Я хочу спать.       Силы спорить были, но желания на это не было никакого. Аран не испытывал какого-то отвращения к Тату, это давно стоило признать. Он его по-своему, неумело уважал, прислушивался к нему, а все эти постоянные перепалки были лишь неловкими попытками блефовать, наладить такой тип взаимосвязи, который старшему был бы привычен. Потому что прежде Аран даже не умел толком обзываться, ворчать и саркастично шутить, все его попытки показать характер заканчивались на закатывании глаз и возгласах.       А Тату не привык жить с кем-то. Не привык к тому, что его спрашивают о самочувствии. Мама не в счет. Она как никак была родным человеком, которому можно было доверять. В Супханимите доверие и нежность — роскошь, за которую рано или поздно придется расплатиться. Единственные люди, которые не предавали Тату — родная мать и Хой, который слишком наивен и добросердечен, чтобы вонзить нож в сердце. Хой пробуждал в Тату его собственное милосердие, которое парень привык прятать под созданным из своих железяк панцирем.       Первая любовь Тату, с которой они встречались полгода, в конце концов переехала со своими родителями в более благополучный район. Обещала, что это ни на что не повлияет, что они так и останутся подростками, которые делили на двоих один комплексный обед в недорогой столовой, что они будут также с трепетом переплетать пальцы, сидя на берегу канала в темноте и наблюдая за проплывающими мимо торговцами и туристами, непонятно каким ветром занесенными сюда. Тату обсуждал с ней несправедливость жизни, коррупцию, еду, которую они мечтали попробовать на двоих. А потом она переехала и отказалась возвращаться в родной район даже на пару часов, чтобы увидеться. Родители открещивались, мол, этот переезд достался им таким трудом и ничего общего с этим неблагополучным поселением иметь не стоит. Она возмущалась. Звала Тату к себе, рассказывала ему о том, как спокойно и комфортно учиться в колледже, где студенты обсуждают не долги своих родителей, а вечеринки в барах и вредных преподавателей. Через какое-то время она заговорила на другом языке, в её словах читалась другая философия. Ей было неинтересно слушать про проблемы Тату, про украденный ящик еды из грузовика, который разворовали местные. Она больше не хотела сидеть на холодном бетоне и громко смеяться со всего на свете.       Грудь Тату мерно вздымалась. Он быстро засыпал, потому что усталость, ломящая тело, служила неплохим таким грузом. Не хватало сил думать о всяком, о чем думать не стоит. О том, например, как могла бы сложиться жизнь, сколько бы он хотел подарить матери и как хотел бы получить высшее образование по инженерному направлению и воплощать в жизнь совсем другие разработки.       Аран уснуть не мог. Он неуверенно сглотнул, чувствуя непривычный прилив жажды. Лежать было неудобно. По-хорошему стоило спуститься, сделать глоток воды из кувшина на кухне, а после лечь на нижнюю кровать и спокойно уснуть. Вся эта глупая попытка Тату доказать, что кровать способна на большее, чем ей уготовано, была лишь его привычкой защищать своё сердце и свою жизнь. Кровать ценна просто потому что она — плод его собственных стараний, символ того, что можно довольствоваться меньшим. Она ценна, потому что тут всегда спал он и его мама. Он — сверху. Она — снизу. И всё словно бы снова хорошо, ведь он на своём месте. Но Аран не встанет и не потревожит его покой. Он лишь аккуратно приподнимется, чтобы закинуть свою худощавую, затекшую руку на подушку, потом прикроет глаза и провалится в теплый ровный сон. Тату не привык жить один, поэтому просыпается от щекочущих глаза лучей света и видит, как Аран словно уличный котенок устроился на его груди, обнимая старшего поперек живота во сне. И всё словно бы снова хорошо.