И за той закрытой дверью я оставлю memories

Голубое небо прожгло закатным пламенем, напоминая о том, что близился вечер. Золотистые лучи протыкали пушистые облака, создавая живописный вид. Руслан с нахлынувшим энтузиазмом стал фокусировать камеру, чтобы красиво запечатлеть картину, открывшуюся из иллюминатора самолёта. Но фотографии не суждено было сбыться, потому что кофейный взгляд поймал электронные цифры. Совсем скоро начнётся посадка на рейс DP 526 в город Санкт-Петербург. Руслана будто что-то поглотило. Что-то такое, что не хотело его отпускать. Ибо как объяснить то, что он после концерта так опрометчиво летел к Кашину, а не к любимой девушке. Что касается последнего, они больше не общались. Сожгли мосты. Оставили одно пепелище. Но на сцене Тушенцова будто клюнула птица феникс, воскрешая в груди комочек тепла к бывшему другу. И перед глазами уже была совсем не Алина, которой он пообещал приехать после рейва, зацеловать до смерти, пока губы не отсохнут, а член не отвалится. А был, сукин сын, Данила Кашин, которому были посвящены практически все песни, спетые на сегодняшнем концерте. И Даня даже об этом не знал, не догадывался. Конечно, все было завуалированно под тупых сук, безотказно лижущих яйца. Но на деле некоторые строчки писались во время бесконечной нужды в никотине из-за замеченной фотки в телеграм-канале Кашина с общими друзьями. Блядство. Руслан заебался. Почему он сейчас так сильно хочет оказаться рядом с Даней? Даня не заслуживал прощения после всего, что наговорил. Не заслуживал разъедающей любви в груди, рвущийся к нему так отчаянно и беспечно. Руслану буквально хотелось внутри разъебать всё живое. Он больше так не может. Нахуй гордость. Он летит за ним. Закурив после прибытия в аэропорт, Тушенцов, сам того не осознавая, вбивает нужный адрес, вызывая такси. Телефон нещадно пиликал, оповещая о сообщениях Алины, о сотнях звонков от её номера: @Любимая — Почему ты не отвечаешь? — Не приедешь? — Руслан? — Ты же мне обещал, что приедешь! Поджатая губа, топот правой ноги, и Тушенцов выдыхает, спокойно ставя мобильник на беззвучный. Наконец-то. — Можно побыстрее? — шипел Руслан на прибывшего водителя, ловя короткий тик. Слава богу, что широкий капюшон худи скрыл уехавшую челюсть в левый бок. Тушенцов был уверен в том, что нужно больше скорости, чтобы понять, что пути назад нет. Он закрыт. Осталась только дорога к Кашину, ведущая в пропасть. Хлопнувшая дверь. Две бутылки алкоголя. Мыльный голос, диктующий о неправильном образе жизни, отчитывающий за других друзей и знакомых. Привычная опера. Даня, как обычно, ебал мозги, твердил, что Руслан погряз во лжи, погряз в лицемерии, погряз в бухле. Тушенцов терпел каждый выпад Кашина, на периферии сознания видел, как Даню хуёвило. Подскочила маниакалка. Пали цепи. Крики, истерики, летящие кулаки в стену. Слова. Настолько обидные слова, что создавалось впечатление, будто Кашин давно желал плюнуть ядом в лицо Руслана. И этот ебучий яд так глубоко проник под кожу, что заразил любовь ненавистью. «Не прощу.» Стоя под камерой, пальцем стучит по входной двери в надежде, что его Даня откроет эту чёртову дверь. Или же он её, нахуй, выбьет с потрохами, нисколечко не заморачиваясь о последствиях. Выдохнув, Руслан опрокидывает голову назад, наслаждаясь морозным воздухом. Ветер приятно проходил сквозь худи, поглаживал подкаченный торс, забирался выше, имитируя человеческие прикосновения. Как же ему хотелось увидеть, сука, Даню. Чтобы он так гладил плоский живот. Чтобы его поцелуи холодили кожу, а не питерский ветер. — Русь, ты меня любишь? — Алина прошептала интересующий вопрос на ушко, разминая затёкшие плечи. «Даня, но почему всё без тебя не то?» Мужчина средних лет озадаченно глядел на Тушенцова, прищурившись. Наркоман, поди? Почесав затылок, он гаркнул, привлекая внимание Руслана. — Юноша, вы к кому? Живи, дверь. Благодари Господа за спасение, блядь. — К другу. Тушенцов уверенно топает по лестнице. Какая-то неведомая сила ведёт его к нужной квартире. Вежливо стучит, обдумывая фразы, которые скажет Даниле. Вишнёвый пар заполнил лёгкие, смешиваясь с кровью, чтобы успокоиться. Легче. Определенно легче. Болотистые омуты сверлили дыру, рыжие волосы были в беспорядке. Спал. — Ты чё здесь забыл? — прохрипел сонным голосом Кашин, рукой упираясь о стену. Не теряя больше ни единой минуты, тот сбрасывает с себя рюкзак, накидывается на плечи Кашина, впиваясь большим напором в сухие губы. Поебать на разговор. Он слишком долго хотел поцеловать Даню. Мясистые бёдра почувствовали подъём. Даня, кажется, не был против поцелуя, потому охотно отвечал, напрочь забыв о своей нужде в сне. Сквозь поцелуй и ещё с несколькими поглаживаниями по затылку Тушенцов мягким баритоном изрекает: — Я скучал... — так просто и лаконично. Он тычется носом в любимую шею, понимая, что это то, чего ему так сильно не хватало. Обычных объятий, но совершенно не обычных поцелуев. Даню хотелось любить,Даню хотелось простить.Всё так легко и всё так сложно, потому что вместо следующих слов последовали глубокие поцелуи с ещё большим желанием почувствовать внутри налитый возбуждением член, упирающийся высоким конусом в Данины домашние штаны, на которых в хаотичном порядке рассыпались белоснежные черепушки. Телефон вибрирует в заднем кармане дырявых джинсов. Наверное, Алина продолжает строчить СМС. Ну и похуй. Главное, чтобы Кашин ни за что на свете не отпустил, ни на йоту не переставал ласкать своим языком. Руслан млеет под натиском зелёных глаз, в которых таилась волна сожаления, щемящая душу. Словно кошки отрывали острыми зубами призрачные кусочки. Словно Кашин сам стал котом, а Тушенцов добровольно позволил кусаться и царапаться, ведь читалась просьба о прощении. Через упертость и гордость растаяла их общая стена, которую они возвели одновременно. А причиной служила тоска, нависшая над их головами грозной тучей, из-под которой выглядывало солнце-надежда, прожигающее лучиками спасения ледяной покров колючей обиды. Или же это сам Руслан расхуярил стену, кинув в неё динамит, будучи в отношениях, где Даней и не пахло. Согретые пальчики домашним теплом мяли широкие плечи. Ноги сильнее обвивали прочным кольцом торс Данилы. Какофония чувств разрасталась бутонами где-то внутри, провоцируя Руслана провести ладонью меж лопаток, слегка сжимая. «Всё внутри убью, больше так не могу, Даня...» — кричало во всю глотку подсознание, потому что ради близости с Кашиным был проделан долгий путь. Ради близости с Кашиным Руслан послал нахуй Алину. Босые пятки скользят по паркету. Даня помогает разуться Тушенцову, на что тот довольно хмыкает и переплетает пальцы рук с его длинными фалангами, отличающимися своей грубостью и лёгкой шероховатостью. — У тебя такие холодные руки... — гладит большим пальцем костяшки. Мажет губами по наколотому черепу, выражая всю свою любовь, бережно укрытую под полотном старой дружбы. С Алиной он так нежно не вел себя, как с бывшим лучшим другом. Алину он так сильно никогда не любил, как Даню, поэтому она сейчас совсем одна в Москве, собачий преданностью ждёт Тушенцова с бокалом вина, сходит с ума от игнорирования звонков, пока её парень в другом городе обжимается с другим. «Я падаю в пропасть, Даня...» Свежая простыня приятно обволакивала нагую кожу. Горячий язык разгуливал по бедру, где была татуировка, пронизанная глубокой памятью о тернистом начале пути Руслана. Даня сильнее раздвинул колени, чтобы поудобнее устроиться между ног и на пробу провести пульсирующей головкой по дырочке. Тушенцов судорожно вдохнул воздух сквозь зубы, притягивая ближе к себе Кашина. Нос к носу. Глаза в глаза. Глухой стон разбился где-то в пустоте. Первые несмелые толчки вызывали странные ощущения внизу живота. Пальчики на ногах сжались. Спина прогнулась под Даней, на которого сейчас так красиво падал слабый свет от изогнутого торшера. Рыжие волосы по-особенному блестели в кофейных омутах, купаясь в лучах благоговения. Руслан зажевывает нижнюю губу, резко выдохнув от более глубокого толчка, когда Кашин проник под другим углом, подняв худую ногу. Глаз заклинило, и дыхание стало как-то резко учащаться. Эйфория сменилась пластинкой режущих страданий. Проигрыватель-синдром Туретта во всю горланил симфонию приступов, заставляя Тушенцова метаться по постели. Даня без лишних слов остановился, понимая, что нужно помочь бывшему другу. Шаркаясь по тумбочкам, он нашел баночку с нейролептиками. Голова Руслана была заботливо прижата к Даниной груди. Кашин нежно ерошил темные волосы, гладил щеки, тем самым помогая прогнать тревогу, чтобы та больше не донимала. — Откуда у тебя таблетки? — спустя энное количество времени поинтересовался Руслан после того, как тики отпустили. — Сохранил. — кратко ответил Даня, накрыв молочную кожу двумя руками. — Русь! Русь! Тебе плохо? Ща таблетки принесу! — Кашин со скоростью света несется к рюкзаку, доставая из миниатюрного кармана пластмассовую баночку. — Все, теперь у меня в тумбе будут лежать несколько порций. Не дай бог, че случится с тобой. Вдруг забудешь, а у меня опа и есть. Тушенцов слегка приподнялся, схватившись за веснушчатое плечо. Пухлые губы разомкнулись в благодарном поцелуе. Даня. Это его Даня здесь лежит рядом с ним, целует так сладко. Целует до ноющей боли в груди. Но когда-то эти тонкие губы нечаянно убили. «Я боюсь только того, что я смогу тебя простить, Дань...» Внезапно жевательная мышца съехала. Тики вновь застали Руслана, но только теперь, словно по черепной коробке била большая кувалда. Все стало еле ощутимым, размытым. Будто это нереально. И на самом деле здесь Кашина и в помине не было. Мозг просто не смешно поиздевался над больным Тушенцовым, хорошенько поиграв на чувствах и страхах. Вот как это выглядело. Потихоньку сознание начало отключаться, оставляя мыльную корочку Даниного лица, ускользающую песком сквозь ослабленные пальцы.

***

Темные ресницы распахнулись. Боль тоненькими иглами вонзилась в затылок, отбивая чечетку. Спинка двуспальной кровати продолжала целовать затылок Тушенцова, который судорожно повернулся в другую сторону постели, окончательно увильнув от сна? Алина... Не Даня, а Алина...