(kein) Widerstand – (не) Сопротивление

Вандера невозможно было сломать – это понятно всем. Кого угодно спроси на улицах Зауна, каждый, как один, ответит: "Нет, вы что? Он несгибаемый!". Вандер и правда несгибаемый. Ничем и никем: в нем от человеческого – иногда нездорового упорства и решительности – намного больше, чем во всех остальных вместе взятых и помноженных на три. Он – столп уверенности, он – основа, он – стержень. И дело ведь далеко не в физических показателях, нет-нет – в ментальности. Он упрямый, как баран, но, в то же время, уступчивый. Он стойкий, мужественный, пойдет на все, чтобы защитить близких. Вандер несгибаемый. Но это он встает перед Силко на колени. Это он широко разводит бедра, чтобы было удобнее. Это он – стойкий, решительный, сильный. Это Вандер смотрит тяжело и скалится: не любит, когда задевают гордость. Зато Силко так нравится, когда он сопротивляется; и ведь оба знают, как Вандеру от этого хорошо. Силко нравится, как он раздраженно выдергивает подбородок из чужой хватки, как фыркает, как руки на чужих коленях сжимает. Как тяжело выдыхает, когда на пах надавливают носком ботинка. О, Силко невероятно нравится. До ухмылки несдержанной нравится. Он давит лишь сильнее, елозит, а когда вновь слышит выдох, то подбородок лишь выше задирает. Вандер цепляется за широко раздвинутые ноги и поднимает взгляд, чтобы встретиться с чужим – таким же тяжелым, до страшного хитрым и "я же тебе говорил". "Я же тебе говорил, что ты добровольно встанешь передо мной на колени," – витает в воздухе, когда Силко закидывает руки на спинку; Вандер с этого раздражается лишь сильнее. Взбрыкивает, готов вот-вот встать, но упрямо сидит, смотрит наверх и почти не дышит. Потому что кажется, что воздух накален, и любой вдох – даже намеренный, даже такой нужный – окажется последним, а Силко все давит и давит на пах, все ухмыляется отвратительно горделиво и надменно; эту ухмылку хочется стереть. Но Вандера ломают. Или он себя – непонятно, потому что на злой взгляд смотрят в ответ и молчат. Кто кого? Кто сильнее? Кто отвернется первым? Кто здесь сильнее? Силко – ответ. Потому что Вандер взгляд опускает, потому что сдается. Не может не, когда на него давят вот так: физически и собой, только своим присутствием, ухмылкой надменной и запахом. Блять. — С-слабак, — выплевывает Силко шипением и руку на чужие волосы кладет. В волосы зарывается, кажется, нежно – нет, до боли сжимает, заставляет голову поднять и в глаза взглянуть. От этого мурашки, от этого дрожь по всему позвоночнику – Вандер моргает, смотрит упрямо, но снова взгляд отводит. Стыдливо. — Так я и думал, — и отпускает, отталкивает. Силко давит присутствием, потому что Вандер сдается. Потому что Вандер позволяет. Он раздражается лишь сильнее, чуть не рычит, ноги чужие лишь сильнее раздвигает и двигается ближе. — Верно, — направляет. И надеется, что маска надменности не слетит слишком быстро. Потому что у него крышу с такого Вандера сносит. От одного только вида, стоит только взгляд кинуть – срывает так, что хочется еще жестче. Хочется сделать еще больнее, хочется чужие стоны-всхлипы-скулеж, хочется, чтобы Вандер всегда перед ним на коленях стоял. Зрелище, от которого сердце бешено заходится, ухмылка сама лезет на губы, а дыхание сбивается – Силко хочется еще. Больше. Ближе. Почувствовать сопротивление слабое, но сопротивление; чтобы Вандер боялся взглянуть. Хочется унизить. Вандер строптивый, а Силко нравится, и хочет надломить еще. Сломать к чертям. Вандер кусается, когда Силко чуть приподнимается и по лицу, к губам ведет, чтобы на нижнюю надавить – "открой рот". Силко нравится. О, как ему нравится. Вандер огрызается и грызется, когда чувствует, как пальцы толкаются в рот, но принимает. Позволяет надломить, позволяет играться – Силко играется и пальцы лишь глубже проталкивает. Заставляет его задохнуться, но не позволяет отстраниться – свободной рукой держит за линию челюсти. Вандер слушается. — Пс-сина, – шипит Силко, резко отталкивая от себя и отклоняясь назад; Вандер не отвечает, не успевает осклабиться и зарычать что-то такое же злое в ответ, потому что на пах мыском давят сильнее – напоминание. Вандера ведет, Вандеру тяжело даже взгляд поднять; все равно поднимает. — Ублюдок, — сердито хрипят, тряхнув головой – рука на волосах сжалась сильнее. Снова напоминание. — Только понял? — желчно язвят в ответ, задрав подбородок и приподняв уголки губ; Вандер задыхается. Но ему не скажет. Никогда не скажет, как ведет от Силко – вот такого, не покажет. Не заслужил. Однако сглатывает тяжело вязкую слюну, бедра в руках широких сжимает и пальцами дрожащими – да блять... – ремень растегивает. Он пытается пелену сглаз сморгнуть, сконцентрироваться, пытается лицо держать – показать, что не слаб перед ним таким. Но Силко знает. Силко видит, чувствует интуицией и телом, а потому опускается чуть ниже и ногу на чужое плечо закидывает. "Блядь," – думает Вандер, когда по всему телу вновь проходится дрожь. Дыхание снова сбивается. "Псина," — думает Силко, вновь задрав подбородок и чуть склонив голову к плечу. Вандер облизывается – буквально. Выдыхает тяжело, надрывно, голодно почти, когда справляется с ремнем, стягивает – срывает почти – брюки с бельем, когда взгляд быстрый на Силко бросает. Надменный. Невыносимо наглый. Во взгляде вопрос – "сможешь?". Вандер не церемонится. Никогда не церемонится, потому что это Силко, потому что нетерпеливый. Ни он, ни Вандер – оба несдержанные, дорвавшиеся, наконец, до желаемого. Голодные до боли в желудке. Невозможные – оба. Силко задыхается, когда Вандер берет его всего, до основания, задыхается и жмурится. Без нежностей, без игр, сразу – головку вбирает, языком широко по ней проводит, и вниз опускается. Рука невольно сжимается в чужих волосах лишь сильнее, невольно давит только глубже, пока Силко толкается навстречу – шипит низко, рычит практически. Нет, этого – много. Непозволительно много. Вандеру – мало. Слишком. Он бедра чужие в руках сжимает, царапает намеренно, до полос красных. Кожа у Силко слишком тонкая, Вандер знает, и любые отметины останутся надолго – это тоже знает. Засранец. Силко каблуком на поясницу давит, заставляет прогнуться навстречу, чтобы больше контакта, чтобы глубже взял, чтобы задохнулся под – над? – ним, и чтобы слезы выступили, потому что так ему и надо. Так ему, Вандеру, и Силко надо – обоим. Больные. Больные еще потому, как Вандер его ногу, ту, что на плече, приобнимает, ближе к себе жмет, и отстраняется. Чтобы вгрызться в внутреннюю сторону и словить первый надрывный вздох. Знает, какой тут чувствительный, знает, как нравится, и пользуется; у Силко во второй раз крышу срывает, и внизу живота так предательски болезненно тянет. Ему задохнуться от поцелуев и вылизывания – как пить дать, но зажимается ведь, все еще пытается за маску высокомерия удержаться, сдерживает любые звуки; жмурится. У Вандера, если честно, крыша тоже едет. От замкнутости чужой – досада внутри, но продолжает целовать, вгрызаться и кожу тонкую втягивать, чтобы метку оставить. Обновить старую, почти не видную. Ему не терпится до ужасного, до звездочек перед глазами не терпится – Силко также. Вандер не дразнится и не играется, Вандер доводит. Рукой член оглаживает от основания до головки, потом – снова ртом накрывает, потому что так правильно, так Силко нравится: играть в далеко-близко и горячо-холодно. Уйди, но останься. Силко вздыхает надрывно, слишком откровенно, и голову назад откидывает. Много. Много, много, непозволительно много; слишком быстро, он не хотел так, он хотел, чтобы... Надменность стирается с каждым вандеровским движением: напрячься до желваков, обхватить губами, чтобы потом отстраниться – языком от основания до головки провести, и вновь взять полностью. Выбить жалкий всхлип из этого ублюдка высокомерного, после – стон, заставить скулить, потому что только потом Вандер действительно начнет дразнить. Несмотря на шипение, на явное раздражение, доходящее чуть ли не до искренней злости. Несмотря ни на что. Еще одно движение вниз, замычать протестующе, когда рука в волосах сжимается слишком сильно, и Силко сдается. Всхлипывает, зажав рот, захлебывается в собственном едва ли подавленном стоне, подбирается весь. Плохо-хорошо, так, что хочется заскулить. Вот такой Силко Вандеру нравился больше остальных. Чувствительный только до Вандера, только до его касаний, только до его рук и рта. Только до него и не до кого другого – собственничество взбрыкивает с новой силой и заставляет оставить еще одну метку – теперь уже выше. — Ненавижжжутебя, — тянет Силко, когда Вандер вновь член заглатывает, и хрипло выдыхает. Каблуком в отместку на поясницу давит, злющий-злющий – Вандер взгляд поднимает и невольно улыбается. Потому что Силко будто бы пьяный, сведенный с ума, растрепанный. Без высокомерия, а настоящий – живой. И он ведь правда ненавидит. По-своему, конечно – когда горячим горлом вновь насаживаются на член, когда он пытается невольно отстраниться или наоборот, навстречу податься – держат. Так крепко, что не вырваться. Силко теперь мало – нужно больше. Жадным становится, потому что от Вандера заражается – ему тоже мало. Им обоим недостаточно одного лишь этого и хочется больше, быстрее, сильнее и ярче; кошмарно голодные друг до друга. Силко не чувствует приближающегося оргазма, не чувствует, как Вандер ускоряется, как бедра до синяков сжимает, потому что в голове только собственные хриплые вздохи и чужое тяжелое дыхание. Его подкидывает слишком резко, слишком внезапно. Он выгибается навстречу, жмурится и руку кусает – все равно, засранец, старается сдержаться; бедра вместе пытается свести, но не может – что одно, что другое крепко держат. Становится еще хуже, потому что Вандер не останавливается, Вандер выпивает его всего и до остатка, а противиться и оттаскивать нет сил. Силко взгляд затуманенный опускает и натыкается на чужой, с подозрительно знакомыми искрами и тенью, залегшей глубоко-глубоко внутри. Такую он видел. В зеркале, у Джинкс, совсем редко – у Вандера, когда... ... Вандер смотрит на него хитро, когда облизывается, и вновь обхватывает член губами. Теперь – медленно, теперь – дразняще, взгляда не отрывает, и вновь до основания насаживается. Совсем неторопливо. — Крыша, блять, поехала... — дрогло выдыхает Силко, шумно, почти стонет; а Вандер мычит и в горле это отдается вибрацией. И всхлипывает несдержанно, потому что сил терпеть больше нет.