Не хватает

      Ангелина рвёт и мечет. Дверь ее гримёрки с надрывным скрипом хлопает, и часть съёмочной группы, выбежав следом за ведьмой в коридор, честно считает, что эту гримëрку за Ангелиной нужно закрепить. Уже не в первый раз эта дверь стойко выдерживает гнев питерской колдовки, обходится даже без единого ремонта за счёт команды. Дверь-то, оказывается, покрепче нервов самой участницы их съёмок.       Изосимова мечется по крошечному помещению, собирая в спешке разбросанные перед мотором вещи, и без доступа свежего воздуха она еще больше нервничает. Девушка, что должна проводить еë до такси, тактично-боязливо остаётся за дверью, решив не навлекать на себя едкие, колющие проклятия. Потому что, если многострадальная дверь и выстояла в схватке с характером Изосимовой, то вот девушка в собственных силах вообще не уверена.       Внезапно Ангелина замирает, куртка выпадает из сведённых странной судорогой рук. Кости неожиданно пробирает ознобом. Морозом. Холодом. Холодом от Веры. Холодом — человеку, который рассчитывал, по меньшей мере, на горячий приём.       Непроизвольно закусив губу, женщина вспоминает свою предыдущую съёмку, когда она без устали ловила каждое слово, сказанное Верой в свой адрес. От каждой всплывающей в голове фразы Ангелину теперь странно-знакомо-болезненно кидает то в холод, то в жар; завороженное мерцание чужих глаз проигрывается картинками воспоминаний перед мысленным взором. Хочется крепко зажмуриться да выдернуть всё это с корнем, как ползучую живучую сныть, только вот как на зло в памяти ведьмы остаётся упрямый, характерно упёртый взгляд светло-карих глаз.       «Ангелина не заслуживает той оценки, которую ты сейчас написал! » Если найдётся тот человек, который сможет Сотникову переспорить, мужчина или женщина, Ангелина готова будет с уважением пожать ему руку. Но Ангелина знает, что такого человека в природе еще не нашлось и вряд ли когда-нибудь найдётся.       Вера всегда упрямо наклоняет голову или отводит взгляд при каждом споре, не давая своей жертве даже малейшей возможности на то, чтобы пробить брешь в железобетонной стене её упёртости.       Изосимова тогда лишь сочувствующе улыбалась. Себе или Вере, она еще не понимала. Даже, если Сотникова своего добивается истериками или скандалами, она — женщина, ей можно. Она прекрасная женщина. Шикарная. Оставляющая след из воспоминаний, который, кажется, никогда не померкнет в ведьминой натренированной памяти.       «Мне всегда нравилось за вами наблюдать. Вы мне всегда очень нравились, Ангелина».       Мягкий. Такой мягкий, почти что мурчащий голос Веры, упрашивающий ее остаться. Ангелина уже тогда знала: даже, если она не победит в реванше, этот самый голос будет шептать ей слова утешения. Сожаления. Убеждать в привязанности. Изосимову можно не убеждать. Она Веру видит насквозь, у рыжеволосой женщины эта приторная нежность, без лести, кипит на поверхности, буквально сводя ведьму с ума, пиная под дрожащие колени.       » — Вера просто не хочет, чтобы Ангелина уходила. — Да».       Что, да?       Что, блять, да?!       Сотникова не смотрела на нее ни до, ни после, ни во время этой брошенной фразы. Между съёмками Ангелина, если и надеялась ее поймать для короткого объяснения, то понимала, что Вера сильно поднаторела в искусстве избегания неудобных разговоров. Такие беседы не для стен с глазами, ушами и снующими операторами. Этот тихий объясняющийся шепот для плотно закрытых дверей гримёрки, для мнимой тишины и анонимности салона такси, возможно даже для звенящей пустоты Ангелининой съёмной квартиры, но такое могло быть только в ее мечтах. Вера — самое стабильное, что происходило с питерской ведьмой за весь проект, даже с их редкими встречами на съёмках. Вера — самое призрачное и ненадёжное наваждение, которому она когда-либо поддавалась. Изосимова уже давно выучила: стоит Сотниковой поманить пальцем и за еë обаянием слепо побежит вся съëмочная команда. Они сделают всë, что она попросит, ведь просьба такая незначительная, а на награду Вера не поскупится. Лёгкая, будто морочащая, улыбка или теплое, брошенное невзначай, прикосновение узкой ладони к предплечью ее жертва будет помнить долго. Ко всему этому, безусловно, прилагается обволакивающий дурным туманом шлейф дорогих духов. Ангелина устало вздыхает, поднимая с пола куртку. Она размякла. Сейчас-то она это понимает, да и, кажется, не одна она.       Тогда, сразу после съёмочного дня, вполне довольная его итогами, она остановилась в коридоре поболтать с участниками, когда на горизонте замаячил Влад.       Мужчина еще зачем-то странно-заговорчески рассказал Изосимовой о том, как на Вере смотрелась красная помада на предыдущих съёмках, а после подмигнул в своей манере и оставил ошарашенную Изосимову посреди опустевшего коридора, забрав с собой участниц, привычно увлекая их отстранённым разговором.       Шок накрывал её постепенно, волнами, накатывающими вместе с шумом повышающегося давления в ушах. Вначале от того, что у неё все, судя по реакции Влада, всё на лице написано. Потом же после того, как она представила ту самую злополучную помаду на Сотниковой. В тот момент она поклялась себе не смотреть этот выпуск в эфире. Никакой из выпусков.       И впервые в сжимающихся обручем на пульсирующих висках стенах гримёрки Ангелина позволяет себе заметить её сегодняшнее поведение, то, как на самом деле Вера чуть ли ни с придыханием ловит каждое замысловатое ее движение, следит за каждым ритуалом, за каждым волнительным вздохом. Вспоминает, как загорелись глаза рыжеволосой ведущей, когда объявили еë выход. Отстранённости не было. Холода не было. Просто не было тепла. Ангелине никогда не будет достаточно.       Того тепла, которое она привыкла от Веры получать на протяжении своего сезона. Того, которого она ждала от нее сегодня. А теперь оно ей не нужно. После ухода ей ничего не нужно, а травить душу воспоминаниями или мечтами о битве сильнейших уже поздно. У Веры есть собственные любимчики, уж она их вниманием не обделит и сама без него не останется.       Ангелина с трудом выпроваживает девочек с сегодняшнего испытания из гримёрки, взяв с них обещания написать, и подхватив сумку, готовится раз и навсегда покинуть это помещение. Хватит. Наигралась. Но дверь за её спиной неожиданно захлопывается, а замок подозрительно щёлкает. Даже не оборачиваясь, Ангелина узнаёт обволакивающий запах женского парфюма.       Досадливо зажмурив глаза, она излишне спокойно выдыхает, взяв себя в руки.       «Все дозированно должно быть»       Вера даже себе признавалась с трудом, но она пересматривала этот фрагмент с финала двадцать третьего сезона не один десяток раз. И в каждый из них мурашки табунами бегали вверх по предплечьям только от одного бархатного мягкого тона Изосимовой, предназначавшийся не ей.       «Мягко стелет». Ведьма сама так часто говорит про своих соперников. Ангелине Вера — не соперник. Но, если бы Изосимова указала, женщина и на голые доски легла.       Ангелина Вере — домашний приют. Вера Ангелине — утраченное спокойствие. — Дай мне уйти.       Зеленое болото затягивает Сотникову, ей всегда будет легко поддаться на Ангелинины уговоры, если та ей что-то вообще будет предлагать. Сейчас зеленый переливчатый превращается в зелено-карий, вместе с потерей прежнего цвета глаз собеседницы Вера теряет себя. Но лишь упрямо хмурит брови в ответ. — Даже с места не сойду.       Изосимова оглядывается по сторонам, будто ищет свой следующий аргумент, пока Верино выражение лица меняется с бешеной скоростью. Что она должна сказать, чтобы Ангелина осталась, а не кинулась на неё с проклятиями? Когда-то ей думалось, что она нашла личный подход к этой своенравной питерской ведьме. Сейчас оказалось, что подходы нужно было менять, и вот у Веры в запасе уже ничего не остаётся. — Нельзя же так уходить, Ангелин! — её тон больше похож на подбадривание и порицание между испытаниями, только для Ангелины задания уже закончились.       Они закончились тоже. — А как я должна уйти? С фанфарами? Привычные злые нотки бьют Вере по ушам, но надо быть совсем не азартным человеком, чтобы отступить. Сотникова уже давно поняла, что с этой женщиной отступление — для неë не вариант. — У тебя уже есть победительница, — сумка с вещами неаккуратно-нервно летит на рядом стоящий стул. — Можешь пойти обнять еë и поздравить. Как Егорову.       Если бы они находились в другой ситуации, Вера бы победно ухмыльнулась своей прошлой маленькой манипуляции, которая, видимо, больно ударила по самолюбию колдуньи. Сейчас же она лишь притворно легкомысленно пожимает плечами. — Егорова выиграла финал, а не тур. — Ну, уж что имеем, — Изосимова показательно раздосадовано разводит руками, отводит взгляд, не зная, как ещё задеть женщину, чтобы было так же паршиво, как и ей самой. Знать-то она, конечно, знает. Только как с другими не хочется.       Хочется не ранить и уколоть больнее одновременно. Хочется снова услышать её мягкий, почти родной, успокаивающий голос и увидеть разочарование в глазах после брошенных сгоряча слов. Хочется взять чужие дрожащие пальцы, усеянные золотыми кольцами, в свои холодные, а другой рукой оттолкнуть до неосторожного хруста тонких костей. — Не расстраивайся, — Изосимова, кажется, впервые с ней на ты. — Ты сделала, что смогла. » — Ангелин, вы понимаете, о чем я сказала? — Я всё понимаю».       Ведьма всегда всё понимает и лишь грустно улыбается. И тогда, и сейчас. На выставлении оценок она ничего не смогла сделать с собственной досадой, а сейчас уже, наверное, поздно вытаскивать чужие чувства из-под налёта светского образа ведущей. » — Ангелина, давайте по-честному… »       По-честному.       Это Вера. А это Ангелина. И между ними никогда ничего не было честно. Вера выделяет ее из ряда других участников, не желая снижать оценку из-за собственной симпатии, которая уже давно перешла ту грань. Изосимова выделяет Сотникову, не срываясь на ней за вопросы под руку, терпеливо объясняя нюансы работы. Ангелина вздрагивает от крадущегося шёпота, который тёплым дыханием опаляет щеку. За жужжанием мыслей она и не замечает, как Вера сокращает то небольшое расстояние между ними. — Если бы я сделала, что смогла, ты бы уже сейчас держала руку, — её тёплые пальцы слегка касаются выпавшей из укладки пряди смоляных волос, от чего колдовка едва ли не дёргается, но не отстраняется. — А меня бы скорее всего выгнали из жюри.       Ангелина и правда не отстраняется от прикосновения, и вот, внутри нее уже что-то щёлкает, будто бетонная плита, что сдерживала раньше грудную клетку, резко рассыпается в мелкую крошку. Прямо к Вериным ногам.       С финальным капитулирующим вздохом Изосимова перехватывает руку, прижимая к лицу, не давая женщине напротив закрыться и снова сыпать ничего не значащими фразами.       Ладонь Веры узкая, прохладная, не смотря на температуру комнаты, кожа мягкая, и Ангелина чувствует как оборотная сторона колец приятно холодит щëку. — Как насчёт твоей руки?       Хитрая полуухмылка что-то переворачивает в Сотниковой, а сама Ангелина считает, что вечность стояла бы там, на площадке, лишь бы наблюдать за этой женщина в судейском кресле. Вера — лёгкая, быстро увлекающаяся и увлекающая, она выводит десять баллов на куске картона, не задумываясь, по велению души. Вера — сердце. Горячее, открытое и ранимое.       Ангелина целует центр чужой-родной ладони, а Вера задыхается: столько эмоций напоказ разом она от Изосимовой никак не ожидает, но поддаётся. — Рука. Нога, — Сотникова заворожено наблюдает, как суровая питерская колдунья снова прижимает ее руку к своей щеке, хитро-колючий взгляд занавешивает тёмной пеленой волнистых волос. — Я вся ваша, Ангелина Юрьевна.       И пока женщина не успела убрать ладонь, которая, как казалось Сотниковой, всегда была на том месте, Вера делает шаг вперед, заключая ведьму в объятия, говоря то, что ещё с финала двадцать третьего сезона крутилось у неё на языке. — Ты не третья. Не третья, — Вера заполошно шепчет куда-то в волосы Ангелине, теряя её в резком судорожном выдохе, болезненном, подбитом, напоминающим о том, чего ведущая касаться была не должна. — Не надо- — Нет, подожди, — теперь обе ладони лежат на скулах, не давая Изосимовой отвернуться и разорвать зрительный контакт. — Ты не третья, но эти попытки вырвать первое место… Ангелин. — Что? Не смогу, думаешь?       Вера лишь качает головой. Она до боли под ребрами будет рада видеть северную ведьму хоть на каждых съёмках реванша и последующих проектах. Но видеть каждый раз ее злость на себя и окружающих, видеть, как она пытается не растерять свой хваленый самоконтроль, Сотникова не желает. Еë собственные переживания за нечужого человека душат хлеще любой панической атаки. — Не хочу, чтобы ты переживала лишний раз.       В ответ усмешка. Горькая, но честная. — Если бы не проблемы и переживания, Верочка, мы бы уже деградировали. — Ты мне стала так дорога. Просто я не хочу, чтобы ты расстраивалась, чтобы… — Ангелина мягко обхватывает запястья рук, что ограничили ей свободу движения, и неожиданно двигается ещё ближе, касаясь щекой щеки, пряча лицо в рыжем пушистом мареве, что все ещё пахнет какими-то претенциозно дорогими духами. — Чтобы эти какие-то там идиоты-       Изосимова не сдерживает фырканье и зарывается глубже в копну волос, прерывая возмущенно-бессвязный поток слов. Тепло. Оказывается, за пределами съёмок может быть так спокойно. С Верой спокойно и почти по-домашнему. — Идиотов везде много, Вер. От всех ты меня не спасёшь.       Сотникова замирает, хотя бы потому, что горячий шёпот где-то у нее на шее непривычно обжигает и мурашки табунами проносятся по нежной коже. — Устала? — чуть заметный чужой кивок за плечом, а в голове у ведущей совсем другие мысли. — Это жутко эгоистично, но я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Чтобы ты уходила.       Ангелина наконец поднимает голову, с трудом фокусируя зрения от бьющего в глаза света гримёрной. Настенные часы показывают два ночи. — Технически, скоро утро. И мы все устали.       У Веры от такой, казалось, отстранённо брошенной фразы, зубы сводит. — Я отвезу тебя. Только подожди меня, нужно забрать вещи. — Не стоит. Меня уже ждёт такси- — Не думала, что эконом лучше кожаного салона, — Вера обрывает ее на полуслове, и Изосимова даже слегка теряется. Согласиться на предложение Сотниковой, значит, зайти на чужую территорию, а Ангелина всегда предпочитала ей нейтральную. Верины глаза вдруг резко теряют тот внутренний свет, мысли о котором грели женщину в родном, но холодном Петербурге. — Как знаешь…       Ответ звучит до боли разочарованно, и ведьма даже успевает пожалеть об отказе, ведь сама настолько привязалась, что всё это начинает казаться немного нездоровым. Но ещё она успевает услышать еле слышное, призрачное блять на выдохе и в следующую секунду чужие мягкие губы невесомо прижимаются к её собственным.       От такого перехватывает дыхание. От контраста Вериного нежного поцелуя и Ангелининых нервно обкусанных губ этот вдох так и не успел начаться. Впрочем, эфемерное касание закончилось так же быстро, чтобы вновь поочерёдно продолжиться на затрепетавших веках. — Я. Скулах. — Так. Виске. — По тебе. Уголке губ. — Скучала.       Каким-то чудом Ангелина смогла собрать расплывшееся сознание, чтобы только успеть открыть глаза и увидеть воодушевленное сверкание во взгляде напротив. — Я заметила, — косая полуулыбка расчерчивает раскрасневшиеся губы, кажущиеся еще более покусанными, а пальцы против воли запутываются в медных кудрях. Под рёбрами что-то болезненно щемит. Ангелина решает, что это от недостатка воздуха. — Так и следишь, чтобы Шепс передо мной не разделся.       Изосимова тянется за очередным поцелуем, и фантомная боль затихает. Остаются только слова. — Мне тебя не хватает.       Все ещё не хватает. И никогда не будет достаточно. Колдовке не нужно договаривать фразу до конца, чтобы Сотникова поняла смысл. Руки обеих дрожат, а Вера думает, что после выгона Ангелины, они вряд ли встретятся снова. Еë разрывает изнутри.       Вера — взрослая состоявшаяся женщина, которая знает себе цену. У Веры от мысли обо всех несостоявшихся будущих встречах перед глазами влажная пелена и желание топнуть ногой и крикнуть, что она хочет всё совершенно по-другому. Вера бы Ангелину к себе насильно привязала, если бы та позволила. — Я скажу, чтобы тебе вызвали новое такси.       Изосимова лишь качает головой и улыбается каким-то своим неожиданным мыслям. — Не нужно. Я подожду тебя на улице, — Сотникова буквально застывает на пороге гримёрки. — Думаю, кожаный салон и правда удобнее.       Тепло печки в машине приятно расслабляет, и Ангелина позволяет себе полностью расслабиться на переднем пассажирском сиденье. Вокруг гудит город, а в салоне тихо, только Вера иногда озвучивает мысли полувслух да материт других водителей и ночной московский трафик.       За Верой обнаруживается и нервное постукивание пальцами по рулю и другим пластиковым поверхностям, пока Изосимова не переплетает их пальцы, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони, избавляя женщину от необходимости переделывать маникюр раньше положенного.       Как-то неожиданно они меняются ролями, и уверенная в своих решениях Вера будто закрывается в скорлупе, зато Ангелина, что ей несвойственно, полностью передаёт контроль другому человеку. — Ты знаешь, — Сотникова напрягается, будто ведьма сейчас скажет везти ее обратно. — Я из дома с собой травяной чай привезла.       Вера улыбается от уха до уха, чуть ли не смеётся.       Она готова пить этот чай, пока её метлами из квартиры не погонят.