плохой ребёнок

Шота всегда был плохим ребёнком. Глупым, странным, несуразным и непоправимо бестолковым. Ему пять, когда мама впервые на него срывается. Когда он на высокой табуретке пытается поправить зеркало в ванной и случайно роняет его на пол. В крупном осколке отражается его растерянное лицо и глаза, за мгновение наполнившиеся слезами. Шота аккуратно поднимает его, не моргая, чтобы влага не потекла по щекам и не капала на кафель. Осколок всего один. Зеркало, в отличие от самого Шоты, достаточно крепкое, чтобы не разлететься вдребезги от падения. Мальчик задерживает взгляд на осколке и почти успевает выбросить в мусорное ведро. Почти, потому что мама кричит его имя, звонко ударяя по ладоням. Кусочек зеркала летит на пол и раскалывается надвое, медленно, как в страшных и шумных фильмах про убийц, которые смотрят родители перед сном. Она сердито указывает на выход из ванной, и в ту секунду, которую Шота тратит на безуспешную попытку извиниться, мама толкает его в плечо. «Я же сказала, убирайся вон!», — звучит её злой голос. Шота тоже злится. Не на маму, а на себя и зеркало. И вдруг, отчего-то в руке снова оказывается большой осколок, а обернувшись, ему хочется воткнуть его маме в руку. Он смутно представляет кровь, острым кетчупом текущую из её ладоней и выражение ещё большей злости на её лице, смешанной с болью. Шота замирает, его маленькие пальцы дрожат от напряжения, но в них ничего нет: ни осколков, ни маминой крови. Он хочет сказать что-то, но слова застревают где-то в горле. Всё, что он слышит, — это мамино гневное дыхание и упрёки, которые рассыпаются вокруг, как могли бы рассыпаться осколки того самого зеркала. Ему пять, и он впервые понимает, что злость — это как стекло. Оно может ранить не только других, но и тебя самого. Шота не знает, как объяснить своё чувство, не знает, почему в ту секунду ему захотелось сделать маме больно. Но ему становится страшно, настолько, что он просто убегает из ванной и прячется под кроватью в своей комнате. Там темно и тесно, но тихо, и мама не найдёт его сразу. Впереди будут другие моменты. Другие ссоры, другие разбитые предметы, другие несдержанные слова. Но этот — первый. Именно он останется с Шотой навсегда. Как тень, которую нельзя смыть или выбросить в мусорное ведро.

***

Шота всегда был плохим ребёнком. Он не хотел им быть, он просто не знал, как быть другим. Ему одиннадцать, когда школьные задиры переступают черту и начинают заходить слишком далеко с унижениями. Шота уже привык к их насмешкам, к выкрикам за спиной, к прозвищам, которые липнут, как грязь, даже если пытаешься стереть их из своей памяти. Он не отвечает, не дерётся, просто сжимает кулаки и терпит. Иногда он пытается спрятаться, слиться с коридорными стенами, исчезнуть, но это никогда не работает. Его находят, вытаскивают из угла или скамейки, словно для них он не человек, а игрушка, которую можно растоптать или сломать. В тот день всё идёт как обычно, пока один из задир — самый высокий и громкий, с мальчишеским хохотом, режущим слух, — не вытаскивает из кармана канцелярский нож. Он поддразнивает Шоту, приближая блестящее лезвие к его лицу. — Не шевелись, урод, а то порежешься, — говорит он, и остальные смеются, как будто это самая смешная шутка на свете. Шота замирает. В голове мелькают осколки воспоминаний — зеркало, осколок в руке, мамино злое лицо. Он смотрит на нож, который мерцает в тусклом свете коридора, и ощущает ту же злость, которая когда-то наполнила его, стоящего среди осколков в ванной. — Что, боишься? — наседает другой, толкая его плечом. Шота не отвечает. Его руки дрожат, но на этот раз не от страха. Он чувствует что-то странное: жар, поднимающийся к лицу, и холод внутри, где-то в груди. — Убери, — неожиданно для самого себя произносит он. Его голос звучит тихо, но в нём слышится что-то новое, твёрдое. — А то что? Ты что-то сделаешь? — задира приближается, нагло усмехаясь. Шота ничего не делает. Просто стоит. Но его взгляд меняется, и это замечают все. В нём больше нет той растерянности, к которой они привыкли. Только холод и что-то острое, как лезвие. — Я сказал, убери, — повторяет он. Неловкость висит в воздухе, будто замерло само время. Задиры переглядываются, смех стихает. Тот, что с ножом, убирает его, будто ему вдруг стало неудобно. Шота разворачивается и уходит, не оборачиваясь. За его спиной не доносятся ни смех, ни оскорбления. Только тишина. А в голове — только страх из-за собственных мыслей. Из-за картины, повисшей в голове, где он втыкает по самую рукоять тот канцелярский нож прямо в грудную клетку одного из обидчиков. Как звучат их крики, наполненные ужасом, и как от уверенных насмешливых взглядов остаётся чистая паника и почти животный страх. Ему одиннадцать, и он осознаёт, что злость — это как нож. Она режет глубже, чем ты ожидаешь, оставляя шрамы там, где ты даже не знал, что можешь быть ранен. Шота не делает ничего, не говорит никому о том, что чувствовал. Но отголоски этой мысли — об осколке стекла, о лезвии ножа — остаются. Он вспоминает, как хотел ударить маму, как сейчас захотел навредить однокласснику. И ему снова страшно. Не из-за других, а из-за себя. Он не хочет быть таким. Не хочет, чтобы это тепло, эта странная, притягательная злость становилась частью его. Он не знает, как её вытеснить, не знает, как быть сильным без неё. И когда вечером мама спрашивает, как прошёл его день, Шота отвечает: «хорошо», — и уходит к себе в комнату, закрыв дверь. Ему стыдно. Ему горько. Он смотрит в окно, и его отражение на стекле кажется чужим. Оно всё ещё кажется плохим. Ему одиннадцать, и он не понимает, как выбраться из этого чувства. Но он клянётся себе, что никогда не позволит себе сломаться настолько, чтобы сделать то, что пугает его больше всего. Злость как стекло. Нож. Тень. Она режет, она ранит, она остаётся с тобой навсегда. Но, может быть, её можно научиться держать за остриё. Или хотя бы не дать ей выбить тебя из рук.

***

В пятнадцать Шота уже не ребёнок. Он это чувствует в своих плечах, которые всё чаще напрягаются, будто на них что-то невидимое давит. Он это слышит в голосах окружающих — слишком требовательных, слишком осуждающих. И как бы его добрая учительница литературы ни пыталась убедить его, что для мамы он будет ребёнком всегда, Шота не верит. Потому что её слова звучат пусто. Потому что мама уже давно не смотрит на него, как на ребёнка. Теперь в её взгляде даже изредка нет нежности. Только ожидание. И усталость. Шота это понимает, когда в очередной раз возвращается домой с низким баллом за тест по математике и разодранным рюкзаком — результатом встречи с одноклассниками, которые всё ещё любят его провоцировать. Мама уже не кричит, как раньше. Она просто сидит за кухонным столом, молча смотря на него, и вздыхает. — Тебе уже пятнадцать, — говорит она ровным голосом, который почему-то ранит сильнее любого крика. — Когда ты уже начнёшь думать головой? Шота хочет что-то ответить, но не может. Слова не приходят. Как и в тот день с зеркалом, когда ему было пять, он чувствует пустоту в горле и что-то тяжёлое в груди. Он не пытается оправдываться. Только молча проходит в свою комнату, бросая рюкзак на пол. Ему не хочется ни есть, ни делать домашнюю работу, ни включать компьютер. Вместо этого он садится на кровать и смотрит на руки. На свои уже не детские пальцы, которые выглядят большими, но всё ещё кажутся бесполезными. В пятнадцать Шота уже не ребёнок. Он это знает, потому что никто не относился бы так к ребёнку. С ребёнком говорили бы иначе. Ребёнку, наверное, улыбались бы, даже когда он ошибается. Но Шота уже не ребёнок. Он — практически взрослый, который должен быть умнее, сильнее, самостоятельнее. Только он не знает, как быть всем этим. А ещё Шота не уверен, был ли когда-нибудь ребёнком Мама говорит, что он слишком безответственный. Учителя говорят, что он слишком ленивый. Одноклассники говорят, что он слишком странный. А Шота не знает, кто он вообще. Он вспоминает тот осколок зеркала, который держал в руке, когда ему было пять. Тогда он думал, что злость похожа на стекло. Сейчас он думает, что, может быть, он сам — это осколок. Мелкий, острый, ненужный. Лежит где-то в углу, только мешает и режет тех, кто случайно его заденет. Шота боится себя. Мысли слишком громкие, и их слишком много. Они настигают его в те моменты, когда он больше всего хочет тишины. Возвращают туда, где злость, отчаяние и вспышки гнева переплетаются в нечто такое тёмное, что он сам боится заглядывать внутрь. Он закрывает глаза, пытается отсчитать до десяти, как однажды советовал школьный психолог. Однако вместо спасительной пустоты мысли в голове возвращают его в моменты, когда он представлял, как причиняет другим боль: как замахивается на тренера бейсбольной битой, как толкает незнакомца под поезд, как прижимает мамину руку к раскалённой конфорке. Эти образы длятся не дольше секунды. Всего лишь вспышки, что возникают и гаснут, как молнии на ночном небе. Но их достаточно, чтобы он чувствовал себя чудовищем. Шота знает, что никогда не сделает ничего из того, что видит. Эти картины остаются в голове, застывшие и беспомощные, как тени на стене. Но это не помогает. Потому что даже сама мысль о том, что он может представлять подобное, заставляет его чувствовать себя жестоким. Ленивым, странным, бесполезным — и жестоким. Он сидит на кровати, держась за голову, пытается успокоиться. Напоминает себе, что он не такой. Что он ничего этого не хочет. Что это просто глупые, случайные образы. Но они возвращаются, настойчиво и непреклонно, как ветер, который невозможно остановить. Шота смотрит на свои руки. На пальцы, которые выглядят сильными, но на самом деле только дрожат. Ему хочется быть нормальным. Но он даже не знает, что это значит. В пятнадцать Шота уже не ребёнок. И, кажется, он сам начинает верить, что он — плохой. Не потому, что этого хочет. А потому, что что-то внутри него словно ломается каждый раз, когда он пытается стать лучше.

***

Шестнадцатый день рождения Шоты проходит в тишине. Никаких свечей, торта или поздравлений. Только мерный шум вентиляции и тихий скрип кровати, когда он меняет положение. В комнате общежития ещё пахнет краской и чем-то синтетическим. Новые стены, новая кровать, новые соседи по этажу, чьи голоса доносятся сквозь тонкие перегородки. В этой школе всё чужое: начиная от правил, заканчивая высокими окнами и идеальными фасадами, которые будто давят своей правильностью. Впритык к противоположной стене — ещё одна, пустая кровать с жёстким матрасом: увы, в комнату на днях должен заселиться ещё один ученик, из-за проблем с транспортом не успевший прибыть к началу учебного года. Шота смотрит в окно на ухоженный сад с ровно подстриженными кустами и длинными аллеями. Закрытая элитная школа. Та самая, в которую попадают дети известных актёров, предпринимателей, тех, чьи лица мелькают на экранах и обложках журналов. Шота — единственный здесь, у кого нет фамилии, способной вызвать восхищение или хотя бы интерес. Он знает, что родители перевели его сюда не ради образования. Отец просто больше не хотел видеть сына с синяками, а мать — наблюдать, как их вечные ссоры впечатываются в его плечи, превращая их во что-то каменное. Они отправили Шоту сюда, как отправляют сломанную вещь в мастерскую, с надеждой, что из него сделают что-то целое. Но Шота чувствует себя не починенным, а забытым. Его телефон лежит на прикроватной тумбочке. Ни одного звонка, ни одного сообщения. Отец, вероятно, погружён в работу, а мать… Она, наверное, даже не вспомнила. Может быть, помнила утром, но потом забыла — в вихре бытовых дел, разговоров по телефону и сериалов на фоне. Шота открывает ноутбук, надеясь отвлечься. Но экран кажется ещё более пустым, чем эта комната. Он закрывает его через минуту, возвращаясь к окну. Сад за стеклом неподвижен. Шота думает о том, как странно быть здесь — в идеальном месте, где на тебя никто не кричит, где тебе не надо защищаться от насмешек или ударов, но при этом чувствовать себя ещё более одиноким. Он думает о старой школе. О задиристых мальчишках, о разбитых губах, о своей комнате дома, где каждый угол напоминал о том, как он там не вписывался. Здесь всё другое, но лучше ли? Шота зажимает руками лицо. Ощущение странной пустоты разливается внутри. Ни злости, ни радости — только серое, монотонное ничто. Его шестнадцатилетие проходит как ещё один обычный день, как будто оно вообще не важно. «Наверное, так и должно быть», — думает он, вставая с кровати и направляясь к двери. Он идёт по длинному коридору общежития, проходит мимо закрытых дверей, за которыми раздаётся смех или тихая музыка. Его шаги гулко звучат в пустоте. Может, он просто выйдет в сад и прогуляется, хотя бы чтобы почувствовать, что день чем-то отличается от всех остальных. И когда он спускается вниз, в кармане коротко вибирует телефон. Одно сообщение. Небольшое, от отца: «С днём рождения, не забывай вести себя нормально». Шота сворачивает приложение, даже не ответив. Воздух здесь свежий до тошноты. Чистый и холодный, словно его только что вымыли щёткой и выставили сушиться. Он совсем не похож на тот тяжёлый, пыльный, наполненный запахом бензина и готовящейся еды, к которому Шота привык дома. Этот воздух, как и всё вокруг, кажется искусственным. Шота медленно идёт по аллее, проложенной между идеально подстриженными кустами. Каменные скамейки, ухоженные клумбы, туи в одинаковых горшках — всё выглядит так, будто нарисовано в рекламной брошюре. Ни сорняков, ни сухих листьев. Только стерильность и порядок. Он засовывает руки в карманы куртки и поднимает голову к небу. Здесь даже небо кажется каким-то слишком правильным — гладким, равномерно серым, без единого проблеска солнца. Шота думает о доме. О гудении электричек, о кашляющих соседях, о том, как воздух там пахнет немного гарью, немного пряностями из лавки на углу, а иногда — совсем слабо — дымом сигарет, которые кто-то курит вдалеке. Он вспоминает, как в его старой школе окна выходили на железнодорожные пути, и там всегда было шумно. Здесь же так тихо, что он слышит, как шуршат листья под ногами. Шота останавливается у края сада и смотрит на ограду. Высокий металлический забор, за которым виднеются деревья. Деревья свободные, дикие, растущие без чьего-либо разрешения. Ему хочется быть там, за этим забором, где воздух, наверное, пахнет настоящей сырой землёй, а не искусственной чистотой. Он на мгновение сжимает пальцы в кулаки, как будто от этого забор мог бы исчезнуть. Но это, конечно, не так. Всё вокруг напоминает ему: здесь ничего нельзя сломать, нельзя испачкать или сделать неправильным. Особенно людей. Шота делает глубокий вдох и сразу же жалеет об этом. Свежий воздух, вместо того чтобы успокоить, кажется холодным ножом, вонзающимся в лёгкие. Он отворачивается от ограды и снова направляется вглубь сада. В голове роятся мысли. О родном городе, о родителях, о том, почему они решили, что он сможет здесь «исправиться». Они отправили его сюда, как будто это могло решить все проблемы. Как будто новое место способно сделать его другим человеком. Но где бы он ни находился, Шота остаётся собой. Своими воспоминаниями, своими мыслями, своими страхами. И от себя никуда не деться. Даже этот свежий, противно чистый воздух не может вытеснить то, что живёт у него внутри. Он отсчитывает до ста, закрывает глаза и вздыхает: «кого я пытаюсь обмануть?». Он возвращается в комнату. Лучше не становится. Зато становится не так монотонно, когда у двери своей комнаты он видит фигуру парня в чёрной куртке. Рядом с ним два больших чемодана, а сам он пытается воткнуть крохотный ключ в замочную скважину. Шота надеялся, что его знакомство с соседом произойдёт как можно позже, чтобы привыкать к новому месту и к новому человеку в комнате приходилось в разное время, но парень, так и не заметивший его позади, торопливо открывает дверь и входит внутрь. Выдохнув, Шота следует за ним. Главное — не добавить своего соседа по комнате в бесконечный список тех, кто считает его странным, ленивым и бестолковым. Шота никогда не умел вести себя нормально, но может быть, ему повезёт угадать поведение обычного школьника хотя бы в этот раз? Только обычные школьники не думают о том, чтобы воткнуть нож в чей-то живот или свернуть кому-то шею. Он стоит у двери, наблюдая, как сосед снимает куртку и аккуратно вешает её на крючок. Парень замечает его, когда уже разворачивается к чемоданам. — Ты, наверное, Шота? — говорит он просто, его голос спокойный, но без особого интереса. Шота кивает, чувствуя, как становится неловко. — Чонсоб, — представляется сосед, коротко кивая в ответ. Шота ждёт, что Чонсоб протянет руку для рукопожатия или скажет что-то ещё, но тот просто отворачивается к своим чемоданам и начинает их распаковывать. Вещи появляются из него методично: рубашки на плечики, книги на полку, школьные принадлежности на угол стола. Всё это происходит в молчании, которое давит на Шоту, заставляя чувствовать себя лишним в собственном пространстве. Он проходит в комнату, нерешительно прикрывая за собой дверь. — Давно здесь? — вдруг спрашивает Чонсоб, не оборачиваясь. — Нет, всего пару дней, — отвечает Шота, не зная, куда деть руки. — Ясно, — коротко отзывается Чонсоб, поднимая с пола очередную стопку одежды и аккуратно укладывая её в шкаф. Молчание вновь заполняет комнату. Шота садится на край кровати, чувствуя, как его беспокойство возвращается. Может, сосед просто устал с дороги? Или он всегда такой? — Ты не против, если я открою окно? — спрашивает Чонсоб, наконец обернувшись. Шота качает головой. — Спасибо, — спокойно отвечает тот, легко поворачивая раму. Свежий воздух заполняет комнату, напоминая Шоте, как сильно он не привык к этому месту. Парень продолжает возиться с вещами, пока у Шоты в голове вместо слов снова всплывают картины, которых он не хочет видеть: Чонсоб, стоящий у окна, и как Шота мог бы… Он моргает, резко отбрасывая мысль. Чонсоб больше ничего не говорит. Его движения размеренные, сосредоточенные. Он словно полностью погружён в то, что делает, как будто Шоты в комнате и вовсе нет. Шота смотрит на соседа, пытаясь найти способ начать разговор, но слова упорно не приходят. Чем больше времени проходит, тем отчётливее он понимает, что лучше и вовсе ничего не говорить. Чонсоб не кажется злым или неприветливым, но в его присутствии есть что-то такое, что заставляет Шоту чувствовать себя ещё менее уверенно. Когда сосед наконец заканчивает разбирать вещи и садится за стол, Шота поднимается с кровати, вытирая влажные ладони о штаны. — Ты здесь давно учишься? — пробует он снова, надеясь завязать хоть какой-то разговор. — Только приехал, — спокойно отвечает Чонсоб, не поворачиваясь. Его голос всё такой же спокойный, вежливый, но без намёка на желание продолжать беседу. — Понял. Шота замирает, не зная, что ещё сказать, а потом медленно возвращается на свою кровать. Он пытается успокоиться, закрывая глаза и отсчитывая про себя до десяти, но вместо этого чувствует только растущую тяжесть. Теперь Шота точно знает, что не добавит Чонсоба в список тех, кто считает его странным, ленивым или бестолковым. Для этого сначала надо было бы заинтересоваться им.

***

Чонсоб замечает привычки Шоты почти сразу же. Не потому, что ищет, а потому что они лежат на поверхности, такие явные, что не заметить их просто невозможно. Например, как Шота каждый раз перед тем, как войти в комнату, чуть задерживается у двери. Сначала берётся за ручку, отпускает её, трогает снова. Иногда он морщит лоб, будто пытается вспомнить что-то важное. Потом быстро открывает дверь и входит, как будто боится, что кто-то догадается, что он там замешкался. Или как Шота постоянно переставляет книги на своей полке. Каждый вечер. Неважно, касался ли он их за день или нет. Иногда Чонсоб замечает, что сосед стоит перед полкой дольше, чем нужно, чтобы просто выбрать, что почитать. Его пальцы двигаются по корешкам, словно он считает их или проверяет что-то, понятное только ему. Но больше всего Чонсобу бросаются в глаза руки Шоты. Они всегда в движении. То он трет ладони о джинсы, то невидимо рисует что-то пальцами по колену, то накручивает на палец шнурок от капюшона. Иногда он моет руки. Слишком часто. Вода в ванной бежит дольше, чем нужно, чтобы просто смыть мыло. В первое время Чонсоб не спрашивает. Своих проблем хватает, да и зачем лишний раз лезть в чужую жизнь? Он тоже не любитель откровенничать. А наблюдения всё равно цепляются за него, заставляя думать о странностях соседа в несколько раз чаще нужного. Вечером, когда Шота в очередной раз перемещает вещи на своём столе с одного края на другой, Чонсоб, не отрывая взгляда от книги, всё же спрашивает: — Ты всегда так делаешь? Шота останавливается, словно его застали за чем-то запрещённым. — Что? — Ну… двигаешь вещи туда-сюда, — поясняет Чонсоб, наконец взглянув на него. Его тон спокойный, звучит скорее как пояснение, чем упрёк. Шота моргает, потом бросает взгляд на стол, как будто сам не знал, что делал. — Наверное, — отвечает он неуверенно. — Наверное? — Просто так, — быстро добавляет Шота, отворачиваясь. Чонсоб больше ничего не говорит, возвращается к чтению. Но он замечает, как Шота ещё несколько секунд стоит, застыв в своей нерешительности, прежде чем медленно сесть на кровать. Позже, когда в комнате уже темно, но они оба ещё не спят, Шота вдруг нарушает тишину: — Я просто… так легче. — Что? — Перемещать вещи. Или трогать что-то. Легче становится, — объясняет он так тихо, что Чонсобу приходится напрячь слух. Чонсоб не отвечает сразу. Лишь спустя мгновение он хмыкает едва слышно: — Если работает, значит, нормально. Шота молчит, но кажется, его дыхание становится чуть более ровным. Чонсоб возвращается к своим мыслям, но где-то внутри всё же откладывает эти мелкие детали. Потому что их становится слишком много, чтобы просто игнорировать.

***

Шота однажды находит в своём почтовом ящике небольшую посылку. Он пытается вспомнить, хотела ли мама отправить ему что-нибудь в этом месяце, но понимает, что ничего не ждал и получить не должен был. И, как подтверждение его мыслей, на обёрточной бумаге красуется имя его соседа, написанное мелкими латинскими буквами. Видимо, кто-то перепутал их почтовые ящики. Шота соврёт, если скажет, что не завидует Чонсобу — на посылке рядом с его именем надпись «с днём рождения!» с кучей нарисованных сердец по сторонам. Он знает, что Чонсоб даже не подозревает о его шестнадцатом дне рождения, который прошёл тихо и без следа. Зато у Чонсоба, кажется, есть люди, которые помнят о нём, пишут поздравления и отправляют такие искренние подарки. Шота оглядывается по сторонам, убедившись, что никого нет, и заходит в комнату. Он кладёт посылку на стол Чонсоба, пытаясь не замечать, как сердечки на упаковке бросаются в глаза, вызывая странное чувство пустоты в груди. — Что это? — раздаётся голос Чонсоба, заставляя Шоту вздрогнуть. Сосед только что вошёл в комнату и теперь смотрит на коробку. — Это твоё, — быстро отвечает Шота, делая шаг в сторону, будто бы оправдываясь. — Положили в мой ящик по ошибке. Чонсоб кивает и подходит ближе. Он берёт коробку, рассматривая надпись, и едва заметно улыбается. — Спасибо, — спокойно говорит он, открывая посылку. Шота пытается занять себя, перебирая книги на своей полке, но всё равно краем глаза замечает, как Чонсоб достаёт из коробки что-то вроде набора сладостей и небольшой свёрток с открыткой. Чонсоб открывает открытку, читает её, но не говорит ни слова. Лишь на секунду его лицо смягчается, но он тут же возвращается к обычному равнодушному выражению. — Тебе кто-то прислал? — неожиданно спрашивает Шота, и сразу жалеет о своём глупом вопросе. Чонсоб ненадолго задерживается с ответом. — Да. Младшая сестра, — наконец говорит он, откладывая открытку в сторону. — Она всегда такие штуки делает. Шота молчит, не зная, что сказать. Он думает о своей семье, о том, как давно они вообще не писали и не присылали ничего, что могло бы согреть или порадовать. — Ты… хорошо с ней ладишь? — продолжает он, неосознанно пытаясь заполнить паузу. Чонсоб пожимает плечами. — Обычно. Хотя она слишком энергичная. Всё время что-то придумывает, даже если никто её не просит. В его голосе нет ни раздражения, ни тепла. Просто констатация факта. Шота снова отворачивается, чувствуя, как к горлу подкатывает странное чувство тоски. — А ты? — вдруг спрашивает Чонсоб. — Что? — У тебя есть братья или сёстры? Шота опускает взгляд. — Нет, — коротко отвечает он. Чонсоб не настаивает, возвращаясь к своим делам, но Шота чувствует, что внутри него зашевелилось что-то, что он долго пытался заглушить. Зависть, одиночество, обида. И ещё большее желание спрятаться. Когда вечер погружается в тишину, Шота лежит на своей кровати, думая о посылке, о семье, о том, как Чонсоб всё воспринимает спокойно. Он не знает, что чувствовать. Только странное желание, чтобы его собственный мир был хоть немного похож на чужой, хотя бы такой же простотой и ясностью. Но его мир совсем другой — острый, как стекло. И он не знает, как сделать его мягче.

***

Со своими мыслями становится легче совладать, когда Шота находит ещё один способ отвлечься. Школьный психолог, в этой школе гораздо более опытный и понимающий, советует ему купить кисти с красками и рисовать. Этот совет даже работает. Может быть, когда-нибудь Шота сможет доверить психологу и самые тёмные части себя. Шота сначала отнёсся к этому предложению скептически. Он никогда раньше не рисовал, разве что каракули на полях школьных тетрадей, которые тут же стирал, боясь насмешек. Но что-то в спокойном голосе мужчины, в его словах о том, что рисование может помочь выразить чувства, которые так сложно объяснить словами, заставило его попробовать. На выходных Шота заходит в небольшой магазин неподалёку от школы. Он долго рассматривает ряды с красками и кистями, не зная, что выбрать. Всё кажется слишком ярким, слишком громким для него. В конце концов, он берёт небольшой набор акварелей, тонкую кисть и блокнот для зарисовок. Вернувшись в общежитие, он чувствует себя неловко, держа покупки в руках. Чонсоб смотрит на него с коротким, ничего не выражающим взглядом, и не говорит ни слова. Когда наступает вечер, и тишина заполняет комнату, Шота садится за стол. Он открывает блокнот и смотрит на чистую страницу, ощущая глуховатую тревогу. Что он должен нарисовать? Как вообще начать? Он вспоминает слова психолога: «Не думай о том, как это будет выглядеть. Просто дай руке двигаться». Шота делает первый мазок. Затем ещё один. Сначала это просто линии, хаотичные и неряшливые. Но чем больше он рисует, тем спокойнее становится. Он не знает, что пытается вывести. Это не имеет значения. Линии начинают пересекаться, краски смешиваются, и на бумаге появляется что-то странное — вроде отражения его собственных мыслей. Когда он поднимает голову, проходит уже больше часа. Его рука устала, но в голове наконец становится тихо. Шота смотрит на рисунок, не понимая, нравится ли он ему. Это не важно. Он чувствует себя легче. На следующий день он снова рисует. И через день тоже. Чонсоб замечает это сразу. — Ты всегда рисуешь ночью? — однажды спрашивает он, когда Шота в очередной раз открывает блокнот. — Нет, — отвечает Шота, не поднимая головы. — Захотел попробовать. Чонсоб хмыкает, но больше ничего не говорит. Через несколько дней, возвращаясь из библиотеки, Шота замечает на своём столе небольшой набор более качественных красок. Он оглядывается, а Чонсоб сидит за своим столом, делая вид, что полностью сосредоточен на учебниках. — Это ты? — спрашивает Шота, показывая на коробку. Чонсоб не оборачивается. — Магазин был по пути. Ты рисуешь этими дешёвыми, как будто собираешься их съесть. Шота не знает, как ответить. Вместо этого он тихо говорит: — Спасибо. Чонсоб кивает, даже не поднимая головы. Шота начинает рисовать чаще. Теперь его рисунки заполняют целые страницы, иногда переходя на новые. В них по-прежнему нет смысла, но это его не волнует. Он понимает, что рисование — это не решение его проблем, но это хотя бы даёт ему способ управлять своими чувствами, которые раньше казались непосильными. Чонсоб никогда не спрашивает, что Шота рисует. Но однажды, проходя мимо, он останавливается на секунду, глядя на одну из страниц. — Это… похоже на ветер, — замечает он, прежде чем вернуться к своему столу. Шота смотрит на рисунок, пытаясь увидеть то, что увидел Чонсоб. А затем он чувствует, что его мир становится чуть-чуть мягче.

***

Шота всё ещё много злится и часто не понимает, что с ним не так. Однако теперь злость больше не пугает его так сильно. Она всё ещё появляется — внезапно, резко, накатывая, как холодная волна, но он начинает понимать её. Ему становится ясно, что злость — это не всегда нож или стекло. Иногда она просто голос, который хочет, чтобы его услышали. Чонсоб, возможно, это замечает, но никогда не комментирует. Его молчаливое присутствие странным образом помогает — он не пытается исправить Шоту, не лезет в его мысли, не задаёт лишних вопросов. Это почти как рисование: даёт пространство, где можно быть самим собой. Шота замечает, что рисует уже не только по ночам. Он начинает брать блокнот в сад, на занятия, даже на крышу общежития, где иногда остаётся один на один с ветром. Ему легче наблюдать за окружающим миром через линии на бумаге, чем через собственные мысли. Однажды, сидя в саду, он пытается нарисовать то, что чувствует прямо сейчас. Лист постепенно заполняется серыми, рваными штрихами, которые то пересекаются, то расходятся, создавая что-то неясное и напряжённое. — Это похоже на дождь, который ещё не начался, — раздаётся рядом голос Чонсоба. Шота вздрагивает, оборачиваясь. Чонсоб стоит неподалёку, с книгой в руках, и смотрит на рисунок. — Дождь? — переспрашивает Шота, не зная, как на это реагировать. — Угу. Тот момент, когда небо ещё не решило, хочет оно плакать или нет. Шота смотрит на рисунок снова, пытаясь увидеть то, что увидел Чонсоб. И вдруг понимает, что он прав. Это и правда похоже на дождь — тяжёлый, неуверенный, но всё же не несущий в себе разрушения. — Ты странный, — говорит он, но впервые в этом нет раздражения. Чонсоб улыбается краем губ. — Ты тоже. Шота не отвечает, но внутри его что-то смягчается.

***

Однажды ночью, когда тишина наполняет комнату, Шота говорит: — Я всё ещё боюсь. Чонсоб отрывается от экрана телефона и смотрит на него. — Чего? Шота не знает, как объяснить. Он сидит на кровати, сжимая блокнот, в котором отражены его самые тёмные и светлые моменты. — Себя, — наконец отвечает он. — Того, что могу сделать. Чонсоб долго смотрит на него, а потом говорит: — Если ты боишься, значит, не сделаешь. Люди, которые действительно делают плохое, не боятся себя. Эти слова остаются с Шотой на долгое время. Он не уверен, что Чонсоб прав, но впервые ему хочется поверить. Теперь, когда злость поднимается внутри, Шота больше не пытается её задавить. Он берёт кисть, идёт на пробежку, выходит в сад. Иногда это помогает, иногда нет, но главное — он не чувствует себя таким бессильным, как раньше. Злость всё ещё напоминает нож или стекло, но теперь она в его руках. И он учится держать её так, чтобы не порезаться.

***

— Шота, — внезапно зовёт Чонсоб, сидя за компьютером на своём вертящемся стуле. Шота отрывается от своего блокнота, где размазывает ещё влажную краску кистью. Он не сразу отвечает, просто поворачивает голову в сторону Чонсоба, ожидая продолжения. — Что? — наконец бросает он, чувствуя лёгкое напряжение в голосе. Чонсоб слегка качается на стуле, но его взгляд серьёзен. Это не похоже на его обычное спокойное, почти равнодушное выражение. Он задумчиво барабанит пальцами по столу. — Ты когда-нибудь думал, что это всё… ну, просто фаза? — начинает он, не глядя прямо на Шоту. — О чём ты? — Шота морщит лоб, чувствуя, как внутри поднимается что-то неприятное. — Ну, это… чувство, что с тобой что-то не так. Может, это просто временно? Может, ты просто… ещё не нашёл, кто ты на самом деле, — говорит Чонсоб, неуверенно пожимая плечами. Шота смотрит на него, пытаясь понять, серьёзен ли он, или это просто какая-то дурацкая попытка разрядить обстановку. Но в глазах Чонсоба нет ни насмешки, ни пренебрежения. — Я не знаю, — честно отвечает Шота, опуская кисть на стол. — Иногда кажется, что это всё, что я есть. Это чувство… оно всегда рядом. Чонсоб молчит, но не отводит взгляда. В тишине кажется, будто комната становится ещё меньше. — Знаешь, — наконец говорит он, откидываясь на спинку стула, — мне кажется, что ты слишком много об этом думаешь. И я не говорю, что это плохо, но, может быть, ты себя накручиваешь. Ты… не выглядишь, как кто-то, кто хочет причинить вред. Даже когда ты злишься. Шота коротко смеётся, но это больше похоже на нервный смешок. — Ты бы так не говорил, если бы знал, что у меня в голове. Чонсоб пожимает плечами. — Может, и так. Но ведь это только в твоей голове, да? Ты не делаешь ничего плохого. А если мысли такие страшные, может, это не ты, а просто… что-то, с чем тебе нужно справиться. Как эта твоя краска. Когда ты рисуешь, всё кажется чуть проще, правда? Шота кивает, глядя на свои руки, испачканные акварелью. — Чуть проще, — повторяет он тихо. Чонсоб снова отворачивается к экрану, будто разговор исчерпан, но бросает через плечо: — Тогда рисуй больше. Или делай ещё что-то. Бегай, бей подушку, заведи рыбок. Ты не обязан справляться с этим один, но и никто за тебя не справится. Эти слова оседают в Шоте, как что-то тяжёлое, но тёплое. Он снова смотрит на свой рисунок — беспорядочные мазки, цвета, переходящие друг в друга. Может, он и правда просто ищет, кто он. И, возможно, это нормально — быть неуверенным. — Спасибо, — говорит он спустя минуту. Чонсоб кивает, не оборачиваясь. И в этот момент Шота понимает, что, возможно, он не так уж и одинок.

***

Мысли Шоты очень страшные. В них он часто видит Чонсоба, потому что проводит с ним больше всего времени в комнате. Жестокие картины не отступают, каждая из них проходит через долгий путь размышлений по поводу адекватности Шоты, и оказывается в блокноте пятнистым аляповатым рисунком. Чонсоб, казалось, не замечал этих рисунков или делал вид, что не замечает. Он всегда сохранял свою странную, невозмутимую дистанцию, не спрашивая лишнего, но при этом как будто присутствуя в каждом движении Шоты. Этот баланс был чем-то, что Шота не мог понять, но странным образом ценил. Однажды ночью, когда свет от настольной лампы Чонсоба падает мягким золотистым пятном на его учебники, Шота сидит на полу, прислонившись к кровати, с блокнотом на коленях. На странице перед ним расплываются мазки серого и чёрного, линии пересекаются хаотично, напоминая рваные сети. Но в центре нечто чёткое: смутный силуэт, похожий на человека, который стоит спиной к зрителю. Шота не знает, почему его рука нарисовала именно это. Когда он смотрит на этот рисунок, внутри него поднимается странная смесь ужаса и спокойствия. Он хочет порвать страницу, но вместо этого захлопывает блокнот и откладывает его в сторону. Чонсоб, не отрываясь от учебника, всё же замечает его резкое движение. — Что-то не так? — интересуется он, не поворачивая головы. — Нет, всё нормально, — быстро отвечает Шота, пытаясь сделать голос как можно более спокойным. Но Чонсоб, похоже, не верит. Он откладывает учебник, разворачивается на стуле и смотрит на Шоту. Его взгляд внимательный, в глазах — ни капли осуждения. — Ты снова о чём-то думаешь, — замечает он, словно утверждая очевидное. Шота на мгновение закрывает глаза, прежде чем вздохнуть. — Это просто… в моей голове слишком много всего. Слишком много картин. И все они неправильные. Чонсоб молчит, ожидая продолжения. — Я рисую их, потому что боюсь, что однажды сделаю что-то из этого. Что не смогу контролировать себя, — Шота не смотрит на него, только на свои руки, которые дрожат от малейшего недоразумения. После короткой паузы Чонсоб поднимается со стула и садится напротив Шоты, складывая руки на коленях. — Можно посмотреть? — спрашивает он, указывая на блокнот. Шота сначала замирает, потом машинально качает головой. — Там… слишком много всего. Это… это неправильно. Чонсоб пожимает плечами. — Тогда расскажи мне. Если это помогает — расскажи. Шота выглядит растерянным, но в этом спокойствии Чонсоба можно выдохнуть и начать говорить. Он рассказывает о своих мыслях, о том, как иногда он видит себя причиняющим боль. Как это пугает его и одновременно затягивает, как мрак и напряжение наполняет его до краёв. Он говорит, как рисование помогает ему справляться, но не избавляет от ужаса быть собой. Чонсоб слушает молча. Его лицо остаётся нейтральным, но глаза выражают столько понимания и сочувствия, что Шота не может не довериться. Когда он заканчивает, между ними повисает долгая тишина. Он чувствует себя обнажённым, но не таким уязвимым, как ожидал. — Ты боишься, потому что у тебя есть совесть, — наконец говорит Чонсоб. Его голос такой же тихий, почти мягкий. — Люди, которые не боятся, не думают о том, что может быть неправильно. Ты думаешь. Ты рисуешь. Ты находишь способы. Шота поднимает глаза на него, словно пытаясь понять, верит ли Чонсоб в свои слова. — Что, если это однажды не поможет? — спрашивает он. Чонсоб на мгновение замолкает, ища ответ. — Тогда ты найдёшь другой способ. А пока ты рисуешь, ты справляешься. И это уже больше, чем делают многие. Шота оглядывает блокнот. Он не знает, стоит ли верить в это, но слова Чонсоба что-то внутри него сдвигают. Может быть, маленькую, почти невидимую часть, но этого вполне достаточно. На следующее утро, уходя на занятия, Шота оставляет блокнот на краю стола. Не как приглашение, а как знак, что он, возможно, готов быть увиденным. Когда он возвращается, блокнот лежит на том же месте, закрытый, как он его оставил. Но рядом он видит небольшую записку, написанную ровным почерком Чонсоба: «Ты сильнее, чем думаешь. Если нужно, я здесь» Шота улыбается краем губ, впервые за долгое время чувствуя, что мрак в его голове может отступить — хотя бы на шаг.

***

Однажды у Шоты заканчиваются страницы в очередном блокноте, и замечает он это только в десять ночи, когда никакие магазины уже не работают. Рисовать в тетрадях или на обычной бумаге, не предназначенной для красок — идея не лучшая, Шота не хочет, чтобы она размокла от воды и стала противно-волнистой. Тогда он спрашивает самого себя: — Чёрт, где мне теперь рисовать? Ответ слышится откуда-то справа, с соседской кровати, тем же непринуждённым и спокойным голосом Чонсоба: — Да хоть на мне. Он сам усмехается своей же реплике, но дальше ничего не говорит. А для Шоты это совершенно новое открытие. Он бросает взгляд на Чонсоба, недоверчиво поднимая бровь. — На тебе? — переспросил он, не зная, серьёзен ли сосед, или это просто шутка, чтобы разрядить обстановку. Чонсоб поднимает голову от ноутбука и встречается с ним взглядом. Его лицо всё такое же спокойное, но с лёгкой тенью усмешки в уголках губ. — Ну, почему бы и нет? — говорит он, слегка пожимая плечами. — Краска же смоется. Да и я вряд ли стану от этого хуже. Шота коротко смеётся, но этот смех нервный, будто он боится воспринять слова всерьёз. Его взгляд снова падает на заполненный блокнот, и внутри него начинается борьба. Одна часть хочет отказаться, сказать, что это глупо, а другая — слабо, но уверенно тянется к этой неожиданной возможности. — Ты не шутишь? — спрашивает он, голос чуть тише обычного. — Нет, — Чонсоб опускает крышку ноутбука и откладывает его на тумбу, как будто ничего важного не сказал. — Если тебе так нужно рисовать, бери кисть. Мне всё равно. Шота смотрит на свои краски, потом на кисть в руке. В голове звучит голос: «Это глупо. Это странно. Он просто шутит», но что-то в невозмутимости Чонсоба, в его простоте, всегда обезоруживает. Он делает всё так, будто это обыденность, и это словно даёт Шоте право принять предложение так же легко и непринуждённо. — Ладно, — выдыхает он наконец, ощущая, как внутри появляется смешанное чувство страха и странного облегчения. Чонсоб лишь хмыкает, закатывает рукав своей серой футболки и вытягивает руку в сторону Шоты. — Начни с этого, если боишься испортить мне лицо, — говорит он, не поднимая глаз. Шота улыбается краем губ, сам не зная, что в этот момент делает его чуть спокойнее: шутливый тон соседа или то, что его предложение звучит так обыденно. Он окунает кисть в воду, затем в краску — в мягкий серо-голубой оттенок. Первое прикосновение кисти к коже Чонсоба вызывает у него неожиданное чувство — странное, почти интимное, но при этом лёгкое и необременительное. Шота делает первые мазки, вырисовывая что-то простое и бессмысленное: линии, которые пересекаются, но не образуют ничего конкретного. Чонсоб не двигается, только изредка бросает взгляд на свою руку. Его кожа чувствительная, она может окраситься в нежно-розовый от любого прикосновения к ней. Однако руки и кисть Шоты ощущаются на коже так, будто только этого в жизни и не хватало — странного парня, выводящего на его руках неточные узоры. — Знаешь, я ожидал чего-то более драматичного, — произносит он, улыбаясь так, что его тон невозможно счесть обидным. — Это только начало, — отвечает Шота, сосредоточенно выводя очередной мазок. Минута за минутой, цвет за цветом, кожа Чонсоба становится холстом для чего-то, что Шота сам не может объяснить. Это не рисунок, не узор, а просто хаотичные линии и формы, которые словно отражают его собственные мысли. Но с каждым мазком внутри него становится тише. Когда он заканчивает, Шота отрывается от своей импровизированной работы, чтобы осмотреть результат. Чонсоб смотрит на него с лёгким любопытством, затем переводит взгляд на руку. — Похоже на туман, — говорит он после паузы. — Такой, который висит над городом рано утром. Шота моргает, затем снова смотрит на свою работу. Он не думал об этом, но теперь замечает, что линии действительно напоминают клубы дыма или что-то нечёткое, тоскливое. — Может быть, — соглашается он. И в первый раз за всю жизнь чувствует, что его руки сделали что-то правильное. Чонсоб смотрит на него, потом встаёт, берёт свой телефон и фотографирует руку. — На память? — спрашивает Шота, его голос немного насмешливый. — Скорее, чтобы доказать потом, что я был твоим первым живым холстом, — отвечает Чонсоб, снова усаживаясь за ноутбук. Шота смеётся. Настоящим, живым смехом, которого он давно не слышал от себя. И в этот момент он понимает, что что-то изменилось. Пусть совсем чуть-чуть, но этого достаточно. — Рисовать на коже приятнее, чем на бумаге, — вырывается у Шоты правдивое признание. Чонсоб бросает на него взгляд, в котором мелькает что-то между удивлением и лёгкой издёвкой. — Правда? — спрашивает он, поднимая бровь. — Чем же? Шота опускает кисть в стакан с водой, наблюдая, как краска медленно растворяется, создавая плавные вихри. Он задумчиво отвечает, словно обращаясь больше к себе, чем к Чонсобу. — Не знаю… Это как будто… живое. На бумаге всё статично. А тут… ты чувствуешь, что линии — часть чего-то большего. Чонсоб отводит взгляд на свою руку, где голубоватые узоры уже начали подсыхать, немного тускнея, но всё ещё сохраняя свою форму. — А ещё, наверное, адреналин, — добавляет он с лёгкой улыбкой. — Ты ведь рисуешь на человеке, а не на листе. Есть риск испортить. Шота коротко смеётся. — Возможно. Но это… по-другому. Будто мои мысли становятся менее острыми. Бумага этого не даёт. Чонсоб кивает, принимая ответ. Он снова поднимает телефон, делает ещё один снимок своей руки уже в отражении зеркала, а потом, словно между делом, произносит: — Ну, если тебе это помогает, я могу быть твоим холстом и дальше. Пока краска не закончится. Шота останавливается, удивлённо глядя на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — отвечает Чонсоб, пожимая плечами. — Я не против. Если это отвлекает тебя от всего этого… — он не договаривает, но оба понимают, что он имеет в виду. Шота смотрит на него, пытаясь понять, что именно движет Чонсобом. Ему не нужны слова, чтобы почувствовать искренность в его предложении, даже если оно преподнесено с налётом лёгкости. — Ладно, — соглашается Шота, чувствуя, как внутри него что-то расслабляется. — Но, если что, можешь сказать, когда надоест. — Я скажу, — подтверждает Чонсоб, возвращаясь к своему ноутбуку. — Но пока мне даже интересно, что ты ещё можешь нарисовать. Шота улыбается, слегка покачивая головой. Ему кажется странным, что кто-то готов принять его таким, как есть, не требуя объяснений. Но в этом и заключается магия Чонсоба — он не требует ничего. И в этот момент Шота понимает: он не просто рисует на коже. Он как будто рисует мост между своим хаосом и чужим спокойствием. А это, возможно, лучший холст из всех.

***

Кажется, с каждой проходящей неделей учёбы, Шота понемногу наглеет. Всякий раз, когда его посещают те же жестокие мысли, он просит Чонсоба об одном и том же — Шоте хочется спокойствия, ему хочется вдохнуть глубоко и выдохнуть что-то помимо нервирующей тревоги. Ему очень повезло с тем, что его личное спокойствие делит с ним комнату и никогда не возражает. Больше всего Шоте нравится то, как Чонсоб становится немного радостнее, когда кисть касается его плеча, но никогда не акцентирует на этом внимания. В один момент Шота даже не спрашивает: он возвращается с уроков, особенно уставший и раздражённый, после чего распаковывает свои краски, набирает в стакан воды и молча подходит к Чонсобу, сидящему на неизменном вертящемся стуле перед ноутбуком. Чонсоб поднимает на него глаза, приподнимая одну бровь. Он ничего не говорит, просто смотрит на Шоту с едва заметным прищуром, будто знает, что произойдёт дальше. Его рука уже лежит на подлокотнике, готовая принять очередные мазки краски. Шота вдыхает глубоко, чувствует, как напряжение в груди чуть отступает. Без слов, он осторожно опускается рядом с Чонсобом на колени, чтобы находиться на одном уровне с его рукой. Кисть скользит в воду, затем в глубокий оттенок зелёного. Плавно касается кожи Чонсоба, проводя первую линию. Чонсоб не двигается, его плечо расслабляется под прикосновением, и Шота ощущает, как волнение и тревога отступают, растворяясь в этом спокойном процессе. — Не спрашиваешь сегодня? — тихо произносит Чонсоб, не сводя глаз с ноутбука. В его голосе нет ни укора, ни раздражения, только лёгкий оттенок любопытства. — Просто… — Шота пытается найти слова, пока зелёная краска растекается под его кистью, создавая причудливые узоры, — я знаю, что ты не против. Чонсоб хмыкает, уголки его губ слегка приподнимаются. — Угадал. Шота улыбается, и эта улыбка как будто согревает что-то внутри него. Он продолжает рисовать: линии и узоры переплетаются, напоминают листья или ветки, создавая впечатление чего-то дикого, но при этом спокойного. Это занятие помогает ему дышать ровнее, а тяжесть в груди отступает, оставляя место для лёгкости и осознания того, что он не один. Он замедляется, меняет кисть на другую, тоньше, добавляет ещё деталей — маленьких завитков, точек, будто капли росы. Каждый мазок отнимает у него кусочек гнетущих мыслей, и на их место приходит тишина. — Тебе нравится этот процесс, да? — вдруг спрашивает Чонсоб, смотря на свою руку, которая медленно покрывается растительным узором. Шота кивает. — Да. Будто я могу что-то контролировать, — тихо отвечает он. — Здесь я могу создать что-то своё. Что-то, что не вызывает злости или страха. Чонсоб на мгновение молчит, обдумывая услышанное. Затем он медленно кивает, принимая слова Шоты. — Это хорошо. Если тебе от этого легче, я рад, — говорит он, его голос тёплый, но всё такой же спокойный. Шота останавливается, поднимает глаза на Чонсоба. В его взгляде блеск благодарности, который он не знает, как выразить словами. — Спасибо, Чонсоб, — выдыхает он, наконец находя единственное слово, которое сейчас кажется подходящим. Чонсоб встречается с ним взглядом и слегка улыбается. — Всегда пожалуйста, — отвечает он просто. Между ними повисает тишина, но она больше не тяготит. Она как тот зелёный узор на руке Чонсоба — спокойная, органичная, живая. Шота продолжает рисовать, а Чонсоб просто сидит, позволяя ему находить своё умиротворение в каждом мазке кисти. Шота понимает, что такие моменты — это нечто большее, чем просто рисование. Это возможность выразить то, что он не может сказать, возможность обрести равновесие. И, возможно, даже начать верить в то, что он не такой уж плохой, каким себя считал. Потому что рядом есть кто-то, кто готов стать его холстом, кто готов быть его точкой опоры в моменты слабости. Когда Шота заканчивает, он отрывает кисть от кожи и любуется своей работой. На руке Чонсоба тянутся ветви и листья, создавая узор, который как будто воплощает то спокойствие, которого он так жаждал. Чонсоб смотрит на результат, и в его глазах нет ни малейшего намёка на осуждение — только тёплая заинтересованность. — Красиво, — говорит он просто. — Ты можешь стать хорошим художником. Шота тихо смеётся, качая головой. — Может быть, — отвечает он. — Но мне пока достаточно просто не чувствовать себя плохим. Чонсоб кивает, понимая его слова лучше, чем мог бы кто-то другой. — И это уже немало, Шота. Даже очень много. Шота улыбается. Внутри него теплеет. И в этом спокойствии он чувствует, что, возможно, в первый раз за долгое время он на пути к тому, чтобы действительно быть счастливым.

***

Когда Шота ловит себя на мысли о том, что хочет знать границы дозволенного, то сразу понимает — он и вправду обнаглел. Шота всё чаще начинает осознавать, что его желания переступают через ту тонкую грань, которую он сам для себя установил. Сначала он просто искал утешение, баланс, возможность направить свои мысли в русло, где они не причиняют вред. Но с каждым днём его рука уверенно тянулась за кистью, а глаза искали Чонсоба, как единственный способ справиться с собой. И вот теперь, сидя на своей кровати, Шота смотрит на соседскую спину. Чонсоб снова погружён в чтение, его плечи расслаблены, спина прямая. Он выглядит спокойным, невозмутимым, как всегда. Но Шоте этого кажется мало. Ему нужно больше. Больше пространства для выражения, больше места для своих мыслей. Он отрывает взгляд, уговаривая себя, что это слишком. Что нельзя попросить большего, чем уже дано. Однако слова всё же вырываются из его уст, прежде чем он успевает остановиться. — Чонсоб, — негромко зовёт он. Сосед оборачивается, поднимая на него свой привычный, спокойный взгляд. — Что? — в его голосе нет ни раздражения, ни усталости, только лёгкое любопытство. Шота колеблется, ощущая, как руки вспотели. Он нервно трет их о штаны. — Можно… попробовать кое-что новое? — наконец говорит он. Чонсоб приподнимает бровь, но ничего не отвечает, подавая знак продолжить. — Не только на руке, — объясняет Шота, чувствуя, как его голос предательски дрожит. — Может, на спине. Или… где-то ещё. Я просто… мне кажется, там больше пространства. Чонсоб смотрит на него чуть дольше, чем обычно, словно пытаясь прочитать не только слова, но и то, что скрывается за ними. Его лицо по-прежнему остаётся спокойным, но в глазах появляется лёгкая искорка интереса. — Больше пространства, говоришь? — он слегка усмехается, но без насмешки. — Ладно. Только ничего слишком странного. Шота чувствует, как внутри всё переворачивается. Он не ожидал, что Чонсоб так легко согласится. Его руки дрожат, но он быстро берёт кисти и краски, стараясь не упустить момент. — Ты уверен? — на всякий случай уточняет он. — Ты уже спрашивал, — отвечает Чонсоб, снимая толстовку и усаживаясь на стул так, чтобы спина была доступна. — Давай, пока не передумал. Шота молча наблюдает, как Чонсоб разворачивается к нему спиной. Его кожа слегка золотится в мягком свете настольной лампы, ровная, чистая, как новый холст, который ждёт первых мазков. Внутри Шоты смешиваются тревога и восторг — страх сделать что-то не так и странное чувство благодарности за доверие, которое сосед ему демонстрирует. Он долго выбирает кисть и цвет, прокручивая в голове тысячи идей. Вздохнув, Шота решает начать с самого простого. Он макает кисть в воду, затем в тёмно-синий цвет, который напоминает ему вечернее небо. Его рука подрагивает, но первый мазок оказывается мягким, плавным, как движение облаков. — Холодно? — тихо спрашивает он, боясь, что краска может доставить дискомфорт. — Нет, — спокойно отвечает Чонсоб, даже не оборачиваясь. Его голос звучит ровно, словно это не первый раз, когда он становится чьим-то холстом. — Продолжай. Шота делает ещё один мазок, следуя форме плеча, линии позвоночника. Постепенно кисть становится продолжением его руки, и он забывает о своей неуверенности. Синий цвет сменяется серым, затем мягким белым. Шота рисует без плана, позволяя своей руке следовать за мыслями. Ему кажется, что линии, которые он выводит, похожи на бурю. Хаотичные завитки сливаются в нечто странное, неуловимое, но живое. Белые мазки напоминают всплески света, пробивающегося через густой туман. Чонсоб молчит. Его плечи расслаблены, дыхание ровное. Шота понимает, что он доверяет ему полностью, и это ощущение наполняет его странной теплотой. — Что рисуешь? — неожиданно спрашивает Чонсоб, голос его тихий, но с ноткой любопытства. Шота замирает, держа кисть в воздухе. Он сам не знает, как описать то, что получается. — Я… не знаю, — честно отвечает он. — Просто то, что чувствую. — Понятно, — коротко отзывается Чонсоб. Его тон показывает, что этого ответа ему достаточно. Шота продолжает. Он добавляет детали: тонкие чёрные линии, похожие на трещины, золотистые точки, которые будто вспыхивают, как звёзды. Вся композиция постепенно превращается в нечто, что напоминает небесный шторм. Он не уверен, красиво ли это, но это кажется настоящим, и этого достаточно. Когда он заканчивает, Шота отодвигается, чтобы посмотреть на свою работу. Спина Чонсоба словно оживает под слоем краски. Каждая линия, каждый мазок, кажется, дышат, передают хаос и спокойствие, которые постоянно борются внутри Шоты. — Всё, — тихо говорит он, откладывая кисть. Чонсоб поднимается, аккуратно поворачиваясь, чтобы не размазать краску. Он достаёт телефон, включает фронтальную камеру и фотографирует спину в зеркале, чтобы увидеть результат. Шота наблюдает за чужими движениями и думает, насколько странные, наверное, их взаимоотношения. Оголённая кожа Чонсоба матовая, всегда тёплая, из-за чего к ней страшно прикасаться даже холодными пальцами, а влажной кистью — ещё страшнее. Всё-таки, Чонсоб и без его рисунков на теле — искусство, решает Шота. Ему нравится чужой цвет кожи, её гладкая текстура, форма плеч и чуть выпирающие от худобы позвонки. Чонсоб внимательно рассматривает своё отражение в зеркале. На его лице появляется лёгкая, почти незаметная улыбка. Он проводит пальцами по краю узора, слегка заходящего на плечо, стараясь не испортить краску. — Ты удивительно хорошо справляешься с хаосом, — говорит он наконец, не отрывая взгляда от рисунка. Шота моргает, его губы чуть приоткрываются в смущённой улыбке. — Это… хаос? — переспрашивает он, не совсем уверенный, что слова Чонсоба можно считать комплиментом. Чонсоб кивает, его взгляд мягкий, но прямой. — Да. Хаос. Но такой, который ощущается правильным. Он живой. Ты передал что-то, что трудно объяснить словами. Это впечатляет. Шота отводит взгляд, чувствуя, как его щеки начинают гореть. — Спасибо, — тихо говорит он, не зная, что ещё добавить. Чонсоб снова опускает телефон, аккуратно проводя рукой по одному из завитков. — Если бы я был галереей, ты бы стал моим единственным художником, — добавляет он с лёгкой ухмылкой, доставая из шкафа полотенце. Шота не может сдержать короткого смешка. Он чувствует, как напряжение внутри него медленно растворяется, уступая место странному чувству гордости и тепла. — Надеюсь, я не разочарую твою галерею, — шутит он, перекладывая кисти обратно в стакан с водой. Чонсоб бросает на него взгляд, в котором сквозит шутливое недоверие. — У тебя это пока неплохо получается. Так что продолжай. И, кстати, я серьёзно: ты можешь использовать меня как холст, когда угодно. Только не забудь предупредить, если решишь перейти к лицу. Шота смеётся, его смех звучит легче, чем он сам ожидал. Он понимает, что эти моменты с Чонсобом — это больше, чем просто рисование. Это мосты, которые он строит между собой и миром. Мосты, которые, возможно, помогут ему научиться принимать себя. — Лицо пока трогать не буду, — говорит он, улыбаясь. — Но, если честно, я начинаю думать, что ты слишком хорош для этого мира. Чонсоб усмехается, снова поднимая телефон. — А ты слишком драматичен для этого мира, — отвечает он с лёгкой издёвкой, но в его голосе чувствуется тепло. — Так что мы компенсируем друг друга. Шота качает головой, но его улыбка становится шире. В этот момент он чувствует, что, несмотря на всю сложность его мыслей и эмоций, рядом с Чонсобом он может быть собой. И этого, кажется, достаточно.

***

Чонсоб искренне не понимает, каким образом решение его родителей перевести его в новую школу выливается в… это. В причудливого соседа по комнате, в почти ежедневные сеансы рисования на коже, что с каждым вечером становятся всё менее и менее безобидными, в неловкие улыбки и редкие, но ценные, слова поддержки. Чонсоб всё чаще задумывается о том, как странно его жизнь изменилась за последние месяцы. Если бы кто-то рассказал ему год назад, что он будет сидеть вечерами, позволяя соседу по комнате разрисовывать его туловище, он бы только усмехнулся и отмахнулся. Но теперь это стало неотъемлемой частью его рутины, чем-то вроде ритуала, который помогал не только Шоте, но и ему самому. Шота необъяснимо странный. Этого нельзя отрицать. Он тихий, замкнутый, порой слишком напряжённый, словно весь мир висит у него на плечах. Но в этих странностях есть что-то притягательное. Чонсоб не знает, почему он вообще решил втянуть себя и своё тело во всю эту историю с рисованием. Возможно, ему просто было любопытно. Возможно, он видел в Шоте что-то, что никто другой не замечал, и хотел дать этому пространство проявиться. Каждый раз, когда Шота берёт кисть и начинает рисовать, комната наполняется особой атмосферой. Это похоже на медитацию — только вместо мантр на коже появляются узоры, линии, мазки краски. Чонсоб ощущает это физически, как лёгкие прикосновения, и ему нравится, как Шота становится спокойнее с каждым мазком. Но всё чаще Чонсоб ловит себя на том, что начинает задумываться о самом Шоте. О том, что творится в его голове, о тех «неправильных мыслях», которые он однажды упомянул. Чонсоб видит, как эти мысли тревожат его, заставляют сомневаться в себе, а выход находят только через краски и кисти. Это как своеобразный язык, на котором Шота говорит то, что не может выразить словами. Однажды вечером, когда Шота снова занимается своим «творчеством» на его руке, Чонсоб неожиданно спрашивает: — Ты когда-нибудь показывал свои рисунки кому-то ещё? Шота замирает, подняв на него удивлённый взгляд. — Нет, — ответил он после паузы. — Это… слишком личное. Чонсоб кивает, понимая. Тем не менее, в то же время ему кажется, что в этих рисунках есть нечто, что должно быть увидено не только им. — Ты думаешь, это неправильно? — спрашивает Шота, продолжая рисовать, но теперь его движения чуть более осторожны. Чонсоб смотрит на свою руку, где под слоем краски уже вырисовывались замысловатые узоры. — Нет, — отвечает он честно. — Это не неправильно. Это искренне. И, может быть, в этом твоя сила. Шота молчит, но в его глазах мелькает что-то новое. Возможно, намёк на понимание. Чонсоб видит, что для Шоты рисование — это не просто способ справиться с собой. Это его способ рассказать о себе. И хотя он не знает, куда всё это приведёт, он полностью готов быть частью этого пути. Потому что в Шоте есть что-то особенное. Что-то, что заставляет Чонсоба оставаться рядом, даже когда он не до конца осознаёт, зачем. Спустя несколько недель Шота, наконец, набирается смелости показать один из своих рисунков школьному психологу. Это тот самый рисунок с грозой, который он изначально создал на спине Чонсоба. Шота перевёл его на бумагу, добавив ещё деталей, и теперь держит его в руках, ожидая реакции. Психолог долго рассматривает рисунок, а затем мягко улыбается. — Ты передал это очень точно, — комментирует он, отрывая взгляд от бумаги. — Грозу. Эмоции. Борьбу. Это сильно, Шота. Шота чувствует, как внутри него что-то ёкает. Впервые он слышит, что его чувства — это не что-то «неправильное» или «странное». Он чувствует желание их выразить, понять и, возможно, даже принять.

***

Шота пропускает поездку домой на новый год намеренно, потому что знает наверняка — там его не ждут. И пусть перерыв длится всего две недели, для него этот срок оказывается тяжелее, чем он мог представить. Потому что, как и все приблизительно нормальные дети, его сосед по комнате уезжает на каникулы к семье. Без Чонсоба тяжело. Без его спокойного голоса, мягкого тона и оценивающего взгляда. Однако больше всего ему не хватало чужой кожи и возможности на ней рисовать. Это становится ещё одним поводом для Шоты считать себя неправильным и плохим. А ещё, неожиданно, — зависимым. Оставшись в пустой комнате, Шота ощущает её холод и пустоту сильнее, чем когда-либо. Он никогда особо не любил тишину, но сейчас она кажется оглушающей. Чонсоб уехал всего пару дней назад, но его отсутствие ощущается слишком остро, как будто с собой он забрал что-то важное, что Шоте необходимо для того, чтобы держаться. Шота проводит первые дни каникул в попытках заполнить эту пустоту. Он достаёт блокнот, рисует на страницах, вымещая свои мысли и эмоции. Но это не то. Бумага больше не даёт ему того ощущения спокойствия, как раньше. Ему не хватает текстуры живой кожи, её тепла и того странного комфорта, который он находил в рисовании на Чонсобе. Мысли о соседе начинают занимать слишком много места в его голове. Сначала это раздражает его, заставляет чувствовать себя ещё более потерянным. Но вскоре он понимает, что дело не только в возможности рисовать. Ему не хватает Чонсоба как человека. Его невозмутимого присутствия, его коротких, но метких комментариев, его способности поддерживать, не задавая лишних вопросов. Шота смеётся над собой, сидя на своей кровати в очередной раз с кистью в руках, но без желания рисовать. Он понимает, что скучает. И это осознание пугает его. Он никогда раньше не привязывался к людям. А теперь… теперь он чувствует, что без Чонсоба всё становится сложнее. На третий день каникул Шота решает написать ему. Он долго сидит, глядя на экран телефона, перед тем как набрать короткое сообщение. «Как твои каникулы?» Сообщение выглядит слишком обычным, слишком незначительным. Но это всё, что он может придумать. Он отправляет его и тут же откладывает телефон, словно боясь ответа. Спустя несколько минут телефон вибрирует. Чонсоб отвечает быстро, как будто ждал. «Нормально. А у тебя как?» Шота не знает, что ответить. Он не хочет признавать, что без Чонсоба его дни пусты и однообразны. Но он также не хочет лгать. Поэтому он пишет: «Тихо. Даже слишком» Ответ приходит почти сразу. «Тебе не нравится тишина?» Шота улыбается. Чонсоб всегда умел задать вопрос так, чтобы он звучал одновременно простым и глубоким. «Я привык к твоим комментариям», — отвечает он, прежде чем успевает передумать. Ответ Чонсоба заставляет его улыбнуться шире. «Значит, ты скучаешь по моему голосу? Могу записать тебе аудиосообщение» Шота смеётся. Ему становится легче, как будто это короткое общение возвращает ему кусочек того спокойствия, которое он потерял. «Можешь прислать фото. Твоя спина скучает по краскам» Он отправляет сообщение, не думая о том, как оно прозвучит. Но Чонсоб, кажется, не видит в этом ничего странного. «Жди голосовое, художник. Фото не обещаю», — отвечает он с лёгкой издёвкой, которую Шота почти слышит. Шота откладывает телефон, чувствуя себя чуть лучше. Ему всё ещё сложно, но осознание, что Чонсоб всё ещё на связи, помогает ему справляться. Эти короткие сообщения становятся его спасением на время каникул. Каждую ночь, сидя в пустой комнате, он думает о том, как быстро Чонсоб стал для него чем-то важным. И хотя эти мысли пугают его, в них есть что-то тёплое. Что-то, что даёт ему надежду на то, что, возможно, он не настолько одинок, как всегда думал.

***

Когда спустя десяток коротких переписок Чонсоб возвращается в общежитие, Шота старается не вести себя странно. Это тяжело, особенно когда вся его личность всю жизнь вертелась вокруг этого неоднозначного прилагательного. Ещё тяжелее видеть перед собой раскрытые руки Чонсоба и его выжидающий взгляд. Шота касался его кожи бесчисленное количество раз, но оказаться в его объятиях — это совершенно новое, согревающее чувство. И пусть чужие руки холодные, Шота чувствует его сердцебиение так близко к собственной груди, что неожиданное спокойствие проникает в него практически внутривенно. Шота стоит замерев, позволив объятиям Чонсоба стереть остатки напряжения, которые накопились за время их разлуки. Это было неожиданно, но не неприятно. Чужое тепло, даже если оно холодное на поверхности, пробивается сквозь толщу тревог, как первые солнечные лучи после затяжного дождя. — Ты выглядишь так, будто сейчас расплачешься, — негромко замечает Чонсоб, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть лицо Шоты. — Я просто… — Шота запинается, не находя слов. Он чувствует себя уязвимым, но не хочет скрывать этого. — Я скучал. Признание даётся ему с трудом, но Чонсоб не смеётся, не дразнит его. Он лишь слегка сжимает плечо Шоты, словно подтверждая, что это нормально. — Я тоже, — спокойно отвечает он, прежде чем отпустить его. Шота кивает, чувствуя, как внутри него растекается тепло. Это простое признание, сказанное без лишней драмы, становится для него неожиданной опорой. Когда они заходят в комнату, атмосфера становится привычной, почти домашней. Чонсоб бросает свою сумку на кровать, оглядывается по сторонам и хмыкает. — Всё на месте? Ты тут не устроил погром в моё отсутствие? — Только немного, — шутливо отвечает Шота, усаживаясь на край своей кровати. — Но я всё убрал. — Хороший мальчик, — говорит Чонсоб с лёгкой усмешкой, открывая сумку и начиная разбирать вещи. Шота наблюдает за ним, чувствуя, как его нервозность постепенно уходит. Весь этот процесс, от шуток до коротких взглядов, возвращает ту лёгкость, которой ему так не хватало. — Краски закончились? — вдруг спрашивает Чонсоб, не отрываясь от своих дел. — Нет, — быстро отвечает Шота, хотя его пальцы невольно тянутся к стакану с кистями. — Но я скучал по холсту. Чонсоб поднимает на него взгляд, на его губах мелькает короткая улыбка. — Ну, теперь ты можешь наверстать упущенное. Эти слова звучат просто, но для Шоты в них скрывается больше, чем предложение. Это приглашение вернуться к тому, что стало для него спасением. И он готов принять его. Поздно вечером, когда они оба устраиваются в комнате, а за окнами очередной снегопад, Шота одним взглядом спрашивает, можно ли вернуться к их «ритуалам». После уверенного кивка он достаёт краски, щетину кистей, свои переживания и весь накопившийся за каникулы хаос. Чонсоб садится на свой привычный стул и молча снимает с себя домашний свитер, не задавая вопросов. Он уже привык к этой части их рутины. Шота касается его кожи кистью, и с каждым мазком ему кажется, что он возвращается к себе. — Ты стал рисовать увереннее, — замечает Чонсоб, когда на его предплечье появляются первые мазки. — Как будто меньше боишься. Шота замирает, на секунду поднимая взгляд. — Может быть, потому что теперь я уверен, что ты не сбежишь, — отвечает он с улыбкой. — Угадал, — хмыкает Чонсоб. Его голос звучит мягче, чем обычно. Каждое касание кисти, каждая линия на коже Чонсоба становится для Шоты чем-то большим, чем просто рисование. Это способ сказать «спасибо» за терпение, за поддержку, за то, что Чонсоб не только остался, но и стал частью его мира. Когда Шота заканчивает, он отступает на шаг, чтобы оценить результат. На плечах и спине Чонсоба виднеется узор, который напоминает бурю и спокойствие одновременно — отражение того, что Шота чувствовал всё это время. — Красиво, — коротко комментирует Чонсоб, оглядывая свою руку. — Ты становишься лучше с каждым разом. Шота улыбается, чувствуя, как его сердце замирает от этих слов. — Спасибо, что ты есть, — говорит он тихо, но искренне. Чонсоб кивает, его взгляд становится чуть мягче. — Всегда пожалуйста, художник.

***

Два года старшей школы проходят в несколько раз легче, чем любые другие периоды жизни Шоты. Это отмечает даже мама, когда видит перед собой уже не пятнадцатилетнего уставшего подростка, а более уверенного в своих словах и действиях юношу. Оба года летние каникулы у него проходят по одному сценарию: он понимает, что атмосфера родительского дома способна свести его с ума и вернуть в исходное положение, из которого он выходил всё это время. Поэтому он выбирает любые локации, не сидит дома, как сидел бы раньше, и постоянно рисует. Он копит в блокнотах всё самое интересное, что может случится с ним за лето, а возвращаясь в уже родную комнату общежития для своего последнего года обучения, уже без колебаний рассказывает Чонсобу обо всём в деталях и с картинками. Даже о самом страшном. Даже о том, о чём сам боялся думать до встречи с Чонсобом. Когда в руках у Чонсоба оказывается один из блокнотов Шоты, наполненный рисунками, странными узорами и мелькающими образами людей, мест и мыслей, он бережно перелистывает страницы. Его лицо остаётся таким же невозмутимым, как и обычно, но Шота замечает, как его глаза цепляются за определённые детали. — Это кто? — спрашивает он, указывая на один из портретов, где на углу страницы грубыми мазками вырисован профиль человека. Линии кажутся слишком напряжёнными, но в них читается странная смесь нежности и боли. Шота слегка смущается, но отвечает: — Это… мой отец. Я пытался понять, что я к нему чувствую. Чонсоб кивает, не задавая лишних вопросов. Он перелистывает дальше и замечает рисунок, где фигуры будто поглощены туманом, едва различимы. Это похоже на зеркало, которое отражает только часть реальности. — Это уже ты? — его тон всё такой же мягкий, без намёка на осуждение. Шота кивает, чуть напрягая плечи. — Это то, кем я был раньше. И иногда ещё остаюсь, — тихо произносит он. Чонсоб молчит, переворачивая следующую страницу. Его пальцы аккуратно касаются бумаги, будто он боится повредить рисунки. Наконец, он закрывает блокнот и кладёт его на стол, возвращая взгляд к Шоте. — У тебя за лето получилось… много, — говорит он. — Ты знаешь, что это не просто рисунки, да? Это ты. Шота моргает, его взгляд опускается к собственным рукам. — Думаешь, это нормально? Что я так выражаю всё это? Чонсоб чуть наклоняет голову, как будто удивлён вопросом. — Абсолютно. Это нормально. Это… здорово. У тебя есть способ справляться с тем, что ты чувствуешь. И это, честно говоря, круче, чем просто сидеть и молчать. Шота коротко смеётся, качая головой. — Ты делаешь это звучащим так просто. — Потому что это и есть просто, — спокойно отвечает Чонсоб. — Ты справляешься. Это главное.

***

За неделю до восемнадцатилетия Шоте ставят диагноз — обсессивно-компульсивное расстройство, и тот факт, что он сходил на диагностику и проверился у психиатра, удивляет Чонсоба сильнее, чем сам диагноз. По правде говоря, он даже удивился бы сильнее, если бы у Шоты никаких проблем не нашлось. Диагноз становится для Шоты одновременно откровением и облегчением. С одной стороны, он теперь знает, что его странности и беспокойства имеют имя, что это не просто «плохой» или «неправильный». С другой стороны, осознание того, что это часть его, вызывает у него противоречивые чувства. — Я думал, это просто… я, — говорит Шота, сидя на кровати с листом, на котором напечатаны рекомендации врача. — Но оказывается, это что-то большее. Чонсоб молчит, его взгляд прикован к Шоте. Затем он медленно кивает. — Это всё ещё ты, — говорит он просто. — Только теперь ты знаешь, почему ты такой. Это не делает тебя другим человеком. Шота смотрит на него, чуть нахмурившись. — Ты так говоришь, как будто это вообще не важно. — Это важно, — отвечает Чонсоб, его голос как всегда ровный, спокойный. — Но не так, как ты думаешь. Это не делает тебя хуже. Это просто… часть тебя. Как то, что ты левша или что у тебя тёмные волосы. Шота тихо смеётся, качая головой. — Не думал, что услышать такое от тебя будет так… полезно. Чонсоб ухмыляется, поднимаясь со своего стула и протягивая руку к столу, чтобы взять кисть Шоты. — Если хочешь, можешь нарисовать это на мне, — говорит он, жонглируя кистью между пальцами. — Всё, что ты чувствуешь по этому поводу. Шота моргает, затем улыбается. Ему становится легче. Легче от того, что Чонсоб готов принять не только его лучшие стороны, но и те части, которые он сам долгое время не мог понять или принять. — Спасибо, Чонсоб, — говорит он, опуская голову. — Не благодари, — отвечает тот, возвращая кисть Шоте. — Просто продолжай справляться. Ты же знаешь, у тебя это получается.

***

Единственное, в чём Шота не признаётся Чонсобу даже спустя два года, проведённых в одной и той же комнате, это та «зависимость», с которой он столкнулся в первый же момент разлуки. Прикосновения и объятия становятся для них нормой, особенно после того, как Шота открывает для себя свою же тактильность, до этого остававшуюся без внимания. Кажется, он и вправду позволяет себе слишком много, когда перед ним на стуле сидит полуобнажённый Чонсоб и играет во что-то на телефоне. Пальцы так и тянутся к его коже, и если поначалу Шота оправдывал прикосновения тем, что хочет растушевать или стереть излишки краски, то сейчас они оба настолько к этому привыкли, что и слов никаких не нужно. Только Шота не упускает ни единого шанса ощутить тепло чужой кожи на пальцах — его это завораживает и напрягает одновременно. Чонсоб со временем тоже начинает замечать, что для Шоты эти прикосновения значат больше, чем просто творческий процесс. Его взгляд, его движения — всё говорит о том, что это не просто о красках. Но Чонсоб ничего не говорит, позволяя Шоте самому разобраться в своих чувствах. Ему не кажется это странным или неправильным, и уж точно не доставляет дискомфорта. Скорее, он видит в этом часть того пути, который Шота проходит, чтобы принять себя. Однажды вечером, когда Шота в очередной раз касается его плеча пальцами, будто случайно, Чонсоб решает нарушить молчание. — Ты любишь меня касаться? — спрашивает он прямо, не отрывая взгляда от телефона. Шота замирает, кисть в руке зависает над стаканом с водой. Его лицо краснеет быстрее, чем он успевает это осознать. — Что? — выдавливает он, не зная, как ответить. Чонсоб поднимает глаза, его взгляд совершенно серьёзен, но в уголках губ играет едва заметная улыбка. — Ты постоянно находишь повод. Рисуешь, тушуешь, исправляешь что-то. Но я думаю, дело не только в этом. Это… помогает тебе? — он говорит спокойно, без осуждения. Шота отводит взгляд, чувствуя, как его лицо становится ещё более горячим. Он не знает, как признаться в том, что прикосновения к Чонсобу действительно успокаивают его. Это больше, чем тактильность, это способ почувствовать что-то реальное, что-то живое, что помогает ему не утонуть в собственных мыслях. — Да, — тихо признаётся он после долгой паузы. — Мне это нужно. Я не знаю, почему, но это… помогает. Чонсоб кивает, словно ответ полностью его устраивает. — Тогда всё нормально, — говорит он просто. — Если тебе это нужно, не вижу причин останавливаться. Только… предупреждай, если вдруг решишь перейти на что-то большее. Шота моргает, его лицо сначала краснеет ещё сильнее, а затем он смеётся, качая головой. — Чонсоб, ты невозможен, — говорит он, чувствуя, как его напряжение немного спадает. — Я просто практичен, — отвечает тот с ухмылкой, возвращаясь к своему телефону. — Если честно, ты слишком спокоен для такого, — продолжает Шота спустя несколько минут, наблюдая, как краска начинает расплываться по линии позвоночника. — А что я должен был делать? — лениво спрашивает Чонсоб, даже не поворачивая головы. — Кричать? Убегать? Шота фыркает, покачивая головой. — Нет, но… я думал, что это хотя бы немного тебя смущает. Чонсоб хмыкает, его плечи чуть поднимаются, затем опускаются. — Шота, я жил с тобой два года. Ты думаешь, меня ещё может что-то смутить? Это простое, но уверенное заявление заставляет Шоту замереть. Он улыбается, чувствуя, как внутри него поднимается что-то тёплое, что-то бесконечно благодарное. — Ты самый странный человек, которого я знаю, — говорит он, возвращаясь к рисунку. — И, наверное, самый хороший. — Не льсти, — отзывается Чонсоб, но в его голосе нет и намёка на серьёзность. — Хотя… я рад, что ты так думаешь. Между ними снова воцаряется тишина, но она тёплая, уютная. Шота продолжает рисовать, а Чонсоб просто сидит, позволяя ему быть собой. В этих моментах они оба находят что-то важное. Чонсоб — способ показать, что он принимает Шоту целиком, со всеми его странностями. Шота — возможность выразить то, что словами сказать слишком сложно. Когда рисунок наконец закончен, Шота отступает на шаг, чтобы посмотреть на свою работу. Он улыбается, замечая, как линии и цвета складываются в нечто живое, почти дышащее. — Что теперь? — спрашивает Чонсоб, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него. Шота опускает кисть в стакан с водой и смотрит на рисунок, который только что закончил. Его глаза блестят от смеси усталости и удовлетворения. На этот раз он потратил больше времени, чем обычно, и результат ощущается более личным, чем когда-либо. — Теперь, наверное, ничего, — отвечает он, его голос звучит тише, чем обычно. — Просто… наслаждаться моментом, я думаю. Чонсоб слегка поворачивается, но не полностью, чтобы не испортить краску. Он смотрит на Шоту с привычным спокойствием, но в его взгляде мелькает что-то новое — тепло, которое он не всегда позволяет себе показывать. — Ты начинаешь звучать философски, — комментирует он, усмехаясь. — Это пугает. Шота тихо смеётся, качая головой. Он снова садится на кровать напротив, держа в руках стакан с кистями. Внутри него всё ещё бурлит странная смесь эмоций — от облегчения до лёгкого смущения. — Просто не хочу испортить момент, — признаётся он. — Такие вещи… они нечасто случаются. Чонсоб смотрит на него долгим взглядом, затем расслабляется, опуская плечи. — Ты знаешь, — начинает он, его голос звучит мягче, чем обычно, — тебе не обязательно ждать моментов, чтобы чувствовать себя нормально. Ты можешь сам их создавать. Шота молчит, переваривая его слова. Он понимает, что Чонсоб прав, но эта мысль кажется слишком новой, слишком непривычной. — Наверное, ты опять прав, — наконец отвечает он, улыбаясь краем губ. — Но, думаю, мне ещё нужно время, чтобы этому научиться. Чонсоб кивает, его лицо по-прежнему остаётся спокойным, но в уголках губ появляется тёплая улыбка. — У тебя оно есть, — говорит он, вставая, чтобы взглянуть в зеркало и оценить рисунок на своей спине. — И если что, я здесь. Эти слова звучат просто, но для Шоты они значат больше, чем он может выразить. Он смотрит на Чонсоба, наблюдая, как тот изучает рисунок в зеркале, и чувствует, как внутри него всё медленно становится на свои места. Кроме одной мысли на подкорке сознания. Одной яркой мысли о том, что Чонсоб невероятно красив. Что каждый изгиб его тела, каждый сантиметр кремовой кожи заставляет им любоваться. Конечно, Шота не слепой и всегда это видел, но сейчас, когда спина Чонсоба покрыта краской почти целиком, и линии заходят на плечи, парень кажется особенно притягательным. Настолько, что Шоте хочется его коснуться. Без кисти в руке, просто коснуться руками, ощутить тепло и текстуру его кожи под своими пальцами. Это желание накатывает внезапно, будто кто-то внутри него решил сорвать невидимые преграды. Шота замирает, не зная, что делать с этим чувством. Оно одновременно пугает и манит, будто на мгновение его собственный мир стал ярче, но при этом ещё более запутанным. — Ты что-то хочешь сказать? — раздаётся голос Чонсоба, спокойный, но с лёгкой ноткой любопытства. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Шоту, замечая, как тот напряжённо смотрит на его спину. — Нет, — быстро отвечает Шота, отворачиваясь и делая вид, что его полностью поглотил процесс очистки кистей. Чонсоб хмыкает, но ничего не говорит. Он возвращается к своему месту перед зеркалом, продолжая разглядывать узоры, которые укрывают его кожу. Шота чувствует, как его сердце начинает биться чуть быстрее. Он пытается отвлечься, переключить внимание на что-то другое, но это желание — просто коснуться, без предлога, без оправданий — слишком сильно, чтобы игнорировать. Он глубоко вдыхает, решая, что, возможно, всё-таки стоит быть честным, хотя бы с самим собой. — Чонсоб, — неожиданно для себя произносит он, его голос звучит чуть тише, чем обычно. Сосед оборачивается, его взгляд всё такой же спокойный. — Да? Шота делает паузу, пытаясь собрать мысли воедино. Он не знает, как объяснить то, что творится у него внутри. Вместо слов он просто поднимается с кровати и подходит ближе, остановившись рядом. — Можно… — он замолкает, на секунду опуская глаза. — Просто… прикоснуться? Чонсоб слегка приподнимает бровь, но в его взгляде нет ни капли удивления или осуждения. Он ненадолго задумывается, а затем кивает. — Конечно, — отвечает он просто, как будто это самый естественный запрос в мире. Шота замирает, слыша короткий, спокойный ответ. Его сердце всё ещё бьётся слишком быстро, но теперь в этом биении есть что-то успокаивающее. Он смотрит на спину Чонсоба, на линии, которые сам только что нарисовал, и медленно поднимает руку. Первое прикосновение — осторожное, едва ощутимое, как будто он боится нарушить хрупкий момент. Кончики его пальцев скользят по плечу Чонсоба, слегка касаясь краски. Кожа под пальцами тёплая, текстура живая, чуть шероховатая из-за высыхающей краски. Шота чувствует, как внутри него что-то смягчается, как будто его собственные грани становятся менее острыми. Чонсоб не двигается, позволяя Шоте исследовать этот момент на своих условиях. Его взгляд направлен в зеркало, но он не пытается смотреть на Шоту. Он просто ждёт, молча давая ему пространство. — Ты такой… — начинает Шота, но останавливается, не зная, как закончить. — Какой? — мягко спрашивает Чонсоб, не оборачиваясь. Шота снова проводит пальцами по его плечу, затем вниз, по линии позвоночника, чувствуя, как каждое прикосновение помогает ему выразить то, что он не может сказать словами. — Настоящий, — наконец шепчет он, едва слышно, словно боясь разрушить эту неуловимую атмосферу. Чонсоб слегка хмыкает, но не отвечает сразу. Он позволяет Шоте продолжить, не вмешиваясь, давая ему возможность разобраться с чувствами. Шота проводит рукой чуть ниже, к лопатке, где краска уже подсохла, создавая едва ощутимый слой. Он не смотрит на Чонсоба, только на свои пальцы, которые касаются чужой кожи. Для него это не просто прикосновение — это способ быть ближе, способ найти то, чего ему всегда не хватало. — Знаешь, — вдруг говорит Чонсоб, его голос всё такой же спокойный, но с несомненной теплотой, — иногда ты так долго думаешь перед тем, как что-то сделать, что я успеваю устать ждать. Шота останавливается, подняв взгляд на отражение Чонсоба в зеркале. Его губы чуть приоткрываются от удивления. — Что ты… — начинает он, но Чонсоб прерывает его. — Я к тому, что ты можешь просто делать. Без лишних вопросов. Я доверяю тебе, Шота. И если тебе что-то нужно, просто бери, — его голос звучит твёрдо, но при этом мягко, без давления. Шота не знает, как ответить. Его рука всё ещё на спине Чонсоба, пальцы замирают на мгновение, прежде чем он снова позволяет себе прикоснуться, теперь чуть увереннее. Эти слова — о доверии, о том, что он может быть собой, — звучат для него как что-то совершенно новое, почти нереальное. — Спасибо, — шепчет он, не поднимая глаз. — Не за что, — отвечает Чонсоб, его губы приподнимаются в лёгкой улыбке. — Ты слишком сильно всё усложняешь. Просто будь. Это всё, что нужно. Шота снова улыбается, чувствуя, как его сердце успокаивается. В этот момент он понимает, что, возможно, впервые в жизни он нашёл не только кого-то, кто принимает его, но и кого-то, кто учит его принимать самого себя. Прикосновения становятся чуть более смелыми, но всё ещё остаются осторожными. Шота изучает не только чужую кожу, но и свои собственные чувства. Он понимает, что его тянет к Чонсобу не только как к другу, но и как к человеку, чьё присутствие приносит ему покой. Чонсоб это замечает. Но, как всегда, ничего не говорит. Он просто остаётся рядом, позволяя Шоте найти свои ответы в этом простом, но важном моменте. — А если... — Шота едва заметно краснеет, позволяя последнему вопросу вырваться громким шёпотом. — А если я хочу тебя поцеловать? Чонсоб замолкает, его взгляд задерживается на Шоте чуть дольше, чем обычно. В комнате повисает тишина, которая кажется ощутимой, как электричество в воздухе перед грозой. Его лицо остаётся таким же спокойным, но в глазах появляется что-то новое — смесь удивления, размышления и чего-то, что Шота не может сразу распознать. — Если ты хочешь, — наконец говорит он, его голос ровный, но в нём слышится тихая, почти неуловимая мягкость, — тогда попробуй. Шота замирает, его сердце начинает биться так громко, что он уверен, Чонсоб может его услышать. Он не ожидал такого ответа, такой прямоты и готовности. Всё внутри него кричит, что это плохая идея, но ещё громче звучит желание. Желание сделать то, что он никогда не позволял себе даже представить. — Ты… ты серьёзно? — шепчет он, его голос дрожит. Чонсоб поворачивается к нему, впервые за всё это время глядя прямо в его глаза. Его выражение остаётся спокойным, но уголки губ поднимаются в лёгкой улыбке. — Шота, я бы не сказал этого, если бы не был серьёзен, — отвечает он просто. — Но это твой выбор. Эти слова успокаивают и пугают одновременно. Шота смотрит на него, не зная, что делать со всеми эмоциями, которые накатили разом. Его рука всё ещё лежит на плече Чонсоба, и в этот момент он понимает, что больше не может игнорировать то, что чувствует. Он делает шаг ближе, его пальцы чуть сильнее сжимаются на плече Чонсоба. Внутри него всё ещё борются сомнения, но он решает довериться моменту. Его взгляд опускается на губы Чонсоба, а затем снова поднимается к его глазам, и в них он видит только спокойное ожидание. Шота глубоко вдыхает, собирая всё своё мужество, и медленно приближается. Его губы осторожно касаются губ Чонсоба, мягко, несмело, как будто он боится что-то сломать. Чонсоб не двигается сразу, но затем его губы откликаются на поцелуй — так же мягко и уверенно. Он не делает резких движений, только позволяет Шоте почувствовать, что это нормально, что это правильно. В этом поцелуе нет ни напряжения, ни спешки, только странное, уютное спокойствие. Когда Шота отстраняется, его глаза всё ещё закрыты, а дыхание немного сбившееся. Он медленно открывает их, встречаясь с ровным, но чуть тёплым взглядом Чонсоба. — Это было… — начинает он, но останавливается, не находя слов. — Это было хорошо, — заканчивает за него Чонсоб, его голос всё такой же спокойный. — Если ты этого хотел, значит, это было правильно. Шота улыбается, его щеки становятся чуть более розовыми. — Спасибо, — шепчет он, чувствуя, как внутри него что-то смягчается. — Не за что, — отвечает Чонсоб, чуть наклоняя голову. — Но если ты хочешь повторить, предупреждай заранее. Я всё-таки не привык к таким сюрпризам. Шота тихо смеётся, его смех звучит легко, будто снимает последний слой напряжения. Наконец он чувствует, что находится на своём месте.

***

Они много целуются. Кажется, после первого поцелуя, границы между ними перестают быть такими чёткими. Всё, что раньше было ритуалом, привычкой или способом справляться с жизнью, постепенно обретает новые оттенки. Поцелуи становятся естественным продолжением их взаимодействий — мягкими, тёплыми, совсем не торопливыми. Чонсоб, как и всегда, сохраняет своё спокойствие. Ему нравится наблюдать, как Шота становится увереннее, как его движения теряют прежнюю неловкость. Иногда он даже поддразнивает его — короткими замечаниями или ленивыми вопросами вроде: «Ты же не собираешься снова оправдываться за это?» — и тихо улыбается, когда видит, как Шота краснеет, но всё равно тянется ближе. Шота, напротив, чувствует, что каждое их касание меняет его. Это не просто тепло или комфорт — это как будто части мозаики внутри него начинают становиться на свои места. Он знает, что его принимают полностью, со всем хаосом, что в нём живёт. И это делает его смелее. Теперь вместо кистей его пальцы чаще касаются лица или шеи Чонсоба. Вместо узоров он проводит линии на его коже, которые видны только ему — кончиками пальцев, губами, иногда носом, когда хочет почувствовать этот странный, успокаивающий запах Чонсоба. Иногда он целует его так медленно, что Чонсоб не выдерживает и наклоняется ближе, перехватывая инициативу. — Ты научился быть настойчивым, — однажды замечает Чонсоб, когда Шота осторожно прижимает его к стене, намереваясь украсть очередной поцелуй. — У кого-то же надо было поучиться, — незамедлительно отвечает Шота с улыбкой, которая больше не выглядит нерешительной. В такие моменты их комната, как бы странно это ни звучало, становится безопасным убежищем. Для Шоты — местом, где он не боится быть собой. Для Чонсоба — пространством, где он может быть мягче, чем с кем-либо другим. Они не обсуждают, что происходит между ними, не дают этому названий. Это просто часть их жизни — естественная, правильная, нужная. И в один из моментов, когда их поцелуй кажется особенно долгим, Чонсоб, не прерываясь, смотрит в экран телефона, а затем ласково шепчет в ухо Шоте: — С днём рождения, — и улыбается, прижимая его к себе в тёплых объятиях. А Шоте хочется заплакать от того, как искренне звучит это поздравление. Он замирает на секунду, как будто слова Чонсоба остановили время. Его лицо неожиданно пылает, но не от смущения, а от переполняющих эмоций. Он чувствует, как где-то внутри него разливается тёплое, мягкое чувство, которое он не может полностью описать. — Ты помнишь? — шепчет он, едва сдерживая дрожь в голосе. Чонсоб улыбается, его взгляд остаётся спокойным, но в нём мелькает что-то, что Шота успел полюбить — смешанный сдержанный юмор и искренность. — Конечно. Как я могу забыть? — отвечает он, немного отстраняясь, чтобы посмотреть на Шоту. — Это ведь важный день. Шота не отвечает сразу. Его руки всё ещё лежат на плечах Чонсоба, и он чувствует тепло под пальцами, которое помогает ему не утонуть в эмоциях. — Спасибо, — наконец говорит он, его голос чуть выше шёпота. — Правда. За всё. Чонсоб хмыкает, одной рукой проводя по спине Шоты, а другой прижимая его чуть ближе. — Ты уже слишком много раз сказал мне «спасибо». Может, в свой день рождения ты, наконец, позволишь себе просто принять то, что я рад быть рядом? — его голос звучит мягко, но уверенно, и Шота не может не улыбнуться. — Попробую, — отвечает он, и в этот момент его улыбка кажется самой искренней за последние годы. Чонсоб касается его подбородка, чуть наклоняя голову. — Вот и молодец, — говорит он, а затем тихо добавляет: — С днём рождения, Шота. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Вместо ответа Шота наклоняется ближе, его губы находят губы Чонсоба, и этот поцелуй кажется особенным — как первый шаг в новый, более светлый мир. В этот момент Шота понимает, что, возможно, он действительно может быть счастливым. Не когда-нибудь потом, а прямо сейчас.