Я никогда не пожму тебе руку

Я никогда не пожму тебе руку. Как тогда, когда нам было по одиннадцать, так и сейчас, когда мы втрое старше и дальше, и дальше по жизни — не мечтай! Я поклялся. Ты скользкий, тщеславный, ядовитый ублюдок — я это понял по первому взгляду, и с тех пор не поменял своего мнения. Можешь сколько угодно закатывать глаза и вещать о том, какой ты прекрасный, можешь вспоминать, как не узнал мою раздутую рожу или как тащил из огня тяжеленного Гойла на своих хлипеньких плечиках — я и сам говорил тебе, что тогда охуел, но руку, как видишь, даже не думал пожать. У нас разные данные — смирись с этим! Я служу людям, свято чту память о погибших родителях, которые, как и я, боролись за мирное небо. Ты же не делаешь нихуя по зову своей голубой крови — так, жизнь украшаешь немного. Не мою, если что. Нет — ещё и потому, что есть вещи, которым просто не суждено произойти. Между нами и так было слишком много неправильного — куда больше? Это почти безумие, потому что, когда я пытаюсь вспомнить, в какой момент мы шагнули за грань, в голове загорается вывеска: мы были всегда! Ты бесишь — это тоже константа. Так и приходишь отъёбанный своей праздной жизнью, накаченный хер пойми чем, а руки твои недостойные хер пойми где побывали. Заваливаешься как к себе домой, побитый и жалкий, с немой мольбой о приюте (при этом не забудешь намекнуть между делом, что Гриммо – дом твоих предков), захватишь диван, не снимая своих дорогостоящих тряпок. Частенько напрашиваешься на кулак, и иногда его получаешь. Не засыпаешь, пока я не подойду — тебе уже давно не надо выпрашивать заботу словами или взглядом невинного котика. Укутаешься в старенький плед, и похуй тебе, пропах он «рыжими нищебродами» или же нет. А я рядом, как идиот, и не могу оторваться, сижу, дышу вместе с тобой. Тобой. Потому что твоё насквозь фальшивое существо вдруг кажется таким естественным, таким искренним, будто ты никогда не носил масок и ни с кем не играл. И ладно, если тебя заберёт Морфей в своё царство, я найду силы уйти обратно в переполненный заботами кабинет, потому что не могу избавиться от привычки набирать на дом работу — а если нет? Если то забористое, что привело тебя в обход твоего суперзамка с сотнями слуг, — не наркота и не алкоголь, а, как ты говоришь, «тоска по родному», я же, я… Я каждый раз разбиваюсь – под твоими губами наглючими, под этим тоном капризного выродка, который с рождения не терпит отказов. Не замечаю, как остаюсь без одежды, без какой-либо защиты. Без нарощенной и закалённой скорлупки. И для меня существуют только твой запах и стоны, мягкость твоей кожи, которая не уходит с годами, твой член, наречённый Его, блядь, Изяществом — вот хоть кто-нибудь ещё на всём белом свете выдаёт своему детородному органу титулы?! Едва ли. Ты смеешься и пылаешь игрой — и сложенным пополам, когда я злюсь и засаживаю тебе по самые яйца, и гордо взирающим сверху, острым и дерзким — делаешь это с одинаковой страстностью. Так же игриво уходишь потом, никогда не прощаясь, неизменно внезапно и больно. А я, клянусь, ни разу не предугадал, в какой момент это случится — за это тебе руку пожать, что ли? Даже когда я успокаиваюсь, окунаюсь в работу чуть больше привычного «по уши» и почти забываю о твоём существовании — даже тогда не жди от меня рукопожатий. Вернее, именно в такие моменты не жди их вдвойне. Потому что, уж извини, но это полнейшее блядство, когда я жизнью рискую, а тут внезапно как снег — ты. Как ни в чем не бывало. Усаживаешь на стол свою тощую блядскую задницу или распластываешься прямиком в моём кресле, часто в тот миг, когда я буквально только что увернулся от смерти и мечтаю об отдыхе. Мило чирикаешь, а мне только и остаётся что тупо моргать и пытаться угрожать тебе, что охрана быстро укажет на нужную дверь. Но не это самое мерзкое: у тебя есть уникальная способность предчувствовать мою налаживающуюся личную жизнь, и не важно, девушка это с «серьёзными планами» или какой-нибудь новобранец, который буквально создан, чтобы возбуждать в самый неподходящий момент. Ты как ждёшь, чтобы выпить до дна — меня, мою душу, все надежды на то, что я когда-нибудь отойду от своего помешательства, обрету брачную пару и стану отцом (да, я продолжаю винить тебя в том, что у нас с Джинни ничего не сложилось, хотя шанс был реальным, можно сказать, стопроцентным!). Ты высасываешь меня. В прямом смысле в том числе — делаешь это, будто сам дьявол. Сколько же надо было пересосать членов, Мерлин милостивый, чтобы уметь так? Хотя, что это я: ты даже не скрываешь, что много. Что для тебя это как беседа. Как Вингардиум Левиоса. Как вздох. Для тебя всё так. Даже слово «люблю». Я не знаю, что должно произойти, чтобы я сказал его вслух кому бы то ни было. Но ты... Бросаешь на ветер, потому что, видимо, сам таков — ветер. Врываешься в какой-нибудь ресторан, когда я ужинаю там не один. Якобы — вау! — случайно увиделись. Потом, как бы я ни сопротивлялся, мы всё равно оказываемся где-нибудь в туалете или в подсобке, и ты горишь ядом и ревностью (даже не спорь! Это точно она!). Смотришь высокомерно-насмешливо, подбираешь такие слова, чтобы они звучали максимально болезненно, но после срываешь злобную маску и отдаёшься мне прямо там — шепчешь и шепчешь, и, сука, льёшь в мои уши этот нектар, как будто он блядь, нечто жизненно важное. Я выхожу, подлатанный чарами, заканчиваю вечер и отношения. Ухожу с тобой, чтобы трахать тебя дальше у себя дома — в свой единственный выходной на десятки рабочих недель — до потери сознания. Или ухожу один, потому что ты, блядь, исчезаешь так, будто тебя вообще никогда не существовало. Я не раз задумывался, а не галлюцинация ли со мной приключилась — белобрысая, скользкая, невыносимая. И я вот спрашиваю сейчас: что мне с этим делать? Всё зашло далеко, глубоко и неправильно. Давно. Ты разгоняешься от комка нежности до повелителя льда и обратно, и где-то рядом есть вечный я и моя бесконечная слабость. Да, я не пожму тебе руку, потому что люблю тебя. Я. Тебя. Сука. Люблю. Я никогда не скажу тебе этого, потому что ты и так это знаешь. Ты почти победил! А если подам тебе ещё и свою руку — оставишь мне меня самого?