Снегопад на бамбуковых тропах

Рядом с Могильником, точнее — над ним — цвел кусочек лечебного крыла, подобие больницы с несколькими палатами: одноместными и общими. Сохо любила там лежать, прикидываться тяжело больной для наружного мира, колупать шов между голубых плиток и курить с Сёко после обеда, когда та заходила к ней с кофе и уводила в связной коридор. Они не разговаривали — Сохо курила молча, ни о чем не думая, а Сёко на скамейке с мягкой сидушкой просматривала заключения о вскрытии. Никто не беспокоил — Сохо просила старшую по отделу, Иейри-сан, закрыть допуск на посещения и распространить слух о том, что она еще не пришла в себя: чужая обратная техника отзывалась на каждом теле по-разному, и легенда была правдоподобной. Только был человек, который любил ступать на запрещенные территории, громко стукать дверьми со стеклянными вставками и вытаскивать Сохо из ее каникул на лечебной койке принесенным учебным материалом и шумом голоса, надламывающим внутреннее умиротворение. Годжо-сенсей был ужасен — тем, что появлялся, когда не нужно; тем, что задавал много вопросов, хотя заинтересованности в них и не слышалось; тем, что был Годжо. Годжо — род с хорошей репутацией и историей. Но в Сохо будто бы заливают отраву, стоит ей увидеть кого-то из них: Ичиро, младшего, или Сатору, старшего; начинают чесаться вспотевшие, покрасневшие ладошки и лопается под натиском тревоги желудок. Когда Годжо-сенсей после стука в дверь проходится широкими шагами к ее кровати, Сохо хочется встать и убежать, — но остается, лишь поправляет подушку и закатывает под выпрямленную спину. Видит: в его руках — свежая распечатанная стопка бумажек, сборник теории по всем ключевым предметам; растекающаяся улыбка и гражданская одежда. — Ну-ну, да ты вполне себе здоровая. — Сатору хлопает стопку об тумбочку, подбирает со скрипом, отвратительным и резким, стул и присаживается рядышком, по левую сторону от ученицы. — А то Сёко наплела мне тут, что чуть ли не умираешь. — Она была права, — лишь кивает Сохо и долбится взглядом в черные очки. — Спрятаться все равно не получится. И поговорить придется. — Разводит руками и упирается в матрас. — Что за резкое подростковое бунтарство? Может, стоит не прописываться здесь после каждого задания, а сходить погулять с подружками и развеяться, как подобает девчонке? Мама же карманные дает, стипендию в прошлом году повысили, нагрузки нет, автобусы до Токио ходят ровно по расписанию. Сохо шумно вздыхает, взгляд не убирает. Знает, что нужно ответить, чтобы Годжо-сенсей от нее отстал, — но не хочет, и потому молчит. Шторки раскачиваются от ветра, прибежавшего через открытое окно, и мигает дальняя лампочка — все потихоньку приходит в движение из-за появления учителя, как и мысли Сохо, которые нарастают друг на друга и бьются об стенки мозга. — О, закипаешь, — заключает Годжо и чуть подается корпусом вперед. — Как прекрасно, когда у человека все на лице написано. — Мне не нужны психологические сеансы. — А мне не нужны потенциальные суицидники. Ты-то спокойно переедешь на этаж пониже, я же буду нести ответственность. Помнишь, после этого случая, — мужчина показывает на себе: руками рисует лицевые шрамы Сохо, — мы вроде бы договорились быть аккуратными и послушными. Она хочет улыбнуться — потому что под тревогой, злобой и растерянностью скрываются опасно теплые чувства к Годжо-сенсею, и случай, упомянутый им, Сохо бы назвала лучшим эпизодом их взаимодействия. Тогда ей впервые и по правде показалось, что ему на нее не все равно, — настолько тихо он говорил. Она хочет улыбнуться, но сдерживается, и теплоту воспоминаний сжигает белый больничный свет. Долго смотрят друг на друга — или Сохо хочет казаться, что Годжо-сенсей так же, как и она, нагло не разрывает зрительный контакт; не переводит глаза на тумбочку, на симпатичный угол палаты, на белую форточку и жарящую батарею. А потом Годжо-сенсей оживляется резким приливом: — Долго здесь будешь? — спрашивает и встает, опять шумя всем подряд: стулом, матрасом, кварцевым полом. — Так Иейри-сан выписала больничный на неделю, — отвечает Сохо, убрав взгляд и потянувшись. — Одежда твоя здесь? — После кивка Годжо-сенсей открывает тумбочку, вытаскивает носки, брюки и вязаную кофту, роняя на коленки ученицы. — Что там, неделя, говоришь? Выписываешься прямо сейчас, вставай, одевайся и бегом на выход — жду в машине, проветриться нужно. Скомандовал и ушел. В машине отечественного производства с черным покровом было тепло, вне машины — чуть прохладно, без ветра; снег лежал лениво и раскосо. Сохо, отряхивая обувь, садится на заднее сиденье, по правой стороне и просит Годжо-сенсея не включать радио: ни новости, ни музыкальные сеансы с попсой. Он — с осветленным лицом от уличного фонарного столба — соглашается и напоминает, что подогрев сиденья есть только на переднем. В качестве благодарности за предстоящую тихую поездку Сохо пересаживается и пристегивается. Годжо-сенсей же пристегивался, когда замечал дорожные посты, — это смешило и раздражало. Она не спрашивала: куда, зачем и насколько. Ее молодой бунтарский дух скончался, был затоплен новостью о помолвке, и единственное, что могла себе позволить Сохо, это пролеживаться в больнице вблизи техникума; отгораживаться от действительности и тянуть время принятия. Вполне примитивный, рабочий способ со своими минусами: мешающийся Годжо-сенсей, неменяющаяся реальность, возвращение в которую было неминуемо, и физическая утомляемость от частых заданий, проявляющаяся в скачках давления и головных болях. — Рассказывай, — командует сенсей, выезжая на трассу. — Что рассказывать? — Да все рассказывай. Сохо понимала, что, если она выговорится, выбросит переживания, бурлящие в кипятке злости, ей станет легче, но либо она не знала, как передать свои эмоции в словах, либо Годжо-сенсей — не тот человек; он не подходил для роли слушателя, который бы похвалил за открытость, одобряюще погладил по спине и шепнул: «Все будет хорошо». Выговориться — первый этап к принятию, после принятия уже можно было думать, что делать дальше: как адаптироваться или как исправить ситуацию. Сохо молчала и глотала слюну. С Годжо-сенсеем она говорила по-разному, не было единого курса: честно, если эта правда ни на что не влияла, увиливала, закрываясь скрещенными, прижатыми к груди руками, если тема была неудобной и многозначащей, или врала — врала часто и обязательно поглядывала за реакцией сенсея: распознал ли ложь. Она была сложной девочкой — обычно под попечением у Сатору ученицы были более-менее открытыми и были рады посидеть у автомата с газировкой и выплакаться перед мужчиной, красивым и самым молодым среди преподавателей. Сложность еще была в том, что она упорно верила, что ее вранье — прочный, непробиваемый щит; что себя не выдает: ни мимикой, ни телесными невербальными жестами; не теплела ни от чего и держалась своего — ни гвоздодер, ни лом, ни плоскогубцы не помогут. — У старейшин специально попросила участить задания у себя? И, конечно же, специально выпросила открыть старые дела. Сенсею своему, естественно, ничего не сказала и, само собой, радостно скачешь по больничке после мозговых сеансов. В техникум не ходишь, потому что взрослая и занятая, с Ичиро не видишься и, как взрослая и занятая, предпочитаешь еще сильнее закрыться и игнорировать проблемы, — выдает и останавливается у светофора. — Старейшины потом не успокоятся и будут пользоваться как материалом, у которого, оказывается, предел высокий. Сохо вздыхает и вертит голову в сторону Годжо-сенсея. — От дороги не отвлекайтесь, пожалуйста. И вы мне никто, чтобы голову мне лечить. — Как это никто? — удивленно и громко, зажимает куртку в районе груди. — Мы с тобой почти что родственники. Ну, будем скоро. Сохо вздыхает еще раз — не протяжно, как в прошлый раз, а резко и зло. Успевает в последний момент попридержать себя и в непрочном, расходящемся спокойствии ответить: — Это глупость какая-то… — А в чем проблема-то? — В том, что… что… — Сохо вертится, ища слова в салоне машины, но сразу же отвлекается, когда салон начинает цвести. — Зеленый, Годжо-сенсей. — Вижу, спасибо, дорогая, очки не помеха. — Кивнул и тронулся. — Так и в чем проблема? — В том, что… мне другой человек нравится. Годжо-сенсей фыркает, пока девочка расслабленно откидывается на спинку сиденья, — стало лучше. И теперь фонари и другие машины по сторонам не развивают раздражение; они приятнее глазу тем, что стали размытее, что не прыгают и не наседают. Подогрев сиденья прожигает бедра, и это осталось единственным неудобством. Сохо наклоняется и выключает. Они останавливаются, свернув с шоссе в сторону, где не было ничего, кроме россыпи голых деревьев. Годжо-сенсей заглушает машину, с концами опускает руки с руля, но выходить не спешил — поворачивает голову в сторону ученицы, будто бы что-то требуя от нее и говоря телом: ну все, приехали, дальше что? Сохо раздражали эти его повадки, постоянные требования открыться и старалась не подыгрывать. Черные линзы очков ничего не пропускали — черно да черно. Сохо отщелкивает ремень безопасности, выходит из машины. Годжо-сенсей догоняет ее, когда она проскальзывает мимо веток и выходит к берегу стоячей реки, стесненной снегом. Шум дороги выключается, — и тишина, подобная той тишине, чувствующейся в больничном крыле техникума, поглаживает по голове и прижимает к земле, так, как до этого прижимала к койке. Сохо хочется укрыться и, проявив высочайшую степень жалости к себе, рыдать с соплями и всхлипами. Только вот никак не получается — получается лишь сохранять безмолвие речного пейзажа с выдвигающимися небоскребами вдали. — Кумико-чан, — зовет ее Сатору; она поеживается — не от холода, а от обращения. — Я Сохо, — решительно перебивает, — всегда буду Сохо. Опять фыркает. Опять ему не нравятся ее ответы. Он проходится дальше, подбирает камешек и кидает в воду, пуская блинчики. Девочка насчитала четыре. — А хочется навсегда ей остаться? Сомневаюсь. Ты до конца сформулируй свое желание, прояви его, и получится принять Кумико, которой ты и являешься. — Кто эта Кумико? — Подходит ближе. — Даже мама меня так больше не зовет, и никто не знает эту Кумико. Она вообще существует? — Ты же существуешь, а ты — это и Кумико, и Сохо, все очень просто, ты же зачем-то усложняешь и не хочешь воспринимать свою же часть. — Годжо-сенсей поднимает еще камушки и половину высыпает в ладошки Сохо. — Ну, так кто тебе там нравится? Усиленно молчит и дрожит. Кидает камушек вслед за Годжо-сенсеем. У него получилось кружков пять, у нее — один. Хотелось ответить с головой, красиво, а выходит так же, как с киданием блинчиков — с сильнейшим бульканьем. — Вы. Думала: фыркнет. Не фыркнул. Освободил руки, следом — отряхнул их. — Есть хочешь? — Хочу. Очень сильно хочу жирного и сладкого. — Тогда поехали дальше. Они вернулись в машину, а после — в техникум, где разделились. Девичье невинное признание не обсуждали. Ни сейчас, ни после, когда уже возобновилась учебная рутина с лекциями, практиками, утренними сборами у тренировочного поля; когда у них была определенная социальная роль с определенными, острыми рамками поведения, за которые выходить — опасно. Сохо казалось: ее начнет лихорадить, ей будет невыносимо присутствие сенсея с нарочито легкой, холодной, шумной манерой, но ей было так же легко, как верующему грешнику становится легко от молитвы. Не дико, — а обычно сватовство между кланами. Когда родители через глав и старейшин добиваются, по мнению большинства, удачного союза для перспективного наследования техник. Сохо казалось, что ее не коснется практика «продажи невест» из-за того, что она была на поверхности, на краю ямы и никогда — в ней. Месяц же назад мама решила навестить ее в техникуме и с собранной нежностью выдала прекрасную новость: замужество Сохо с младшим братом Годжо-сенсея, Ичиро. Ичиро был младшим, от другой женщины, из общего у них с Сатору: отец, светлая макушка, клановая фамилия и детские травмы, которые у одного виднелись в желании быть образцовым сыном, у другого — в желании переломать хребет шаманскому, пыльному порядку. При общем осмотре совершенно различны совершенно во всем, при детальном, после проведения с каждым наедине, — одинаковые наполненности. Сохо симпатизировал Ичиро, но не так, как Сатору, и она никак не могла объяснить: чем же ее, ученицу, привлек мужчина, громкий и недосягаемый. Симпатия эта, открывшаяся, как бутон у первого весеннего цветка, не была похожа на ту, что транслируют через медиа: у Сохо не тряслись ноги, мысли не фокусировались только на сенсее и никакие спонтанные, юношеские безумства не придумывались. Замужество с Ичиро огорчило тем, что теперь будущее — не ее собственность, все чудесные планы можно было сгрести и выкинуть, и тем, что с Годжо-сенсеем пришлось бы взаимодействовать и после выпуска из техникума. Ичиро вел себя, как и перед объявлением о помолвке и передачей помолвочного кольца. — Доброе утро, — говорил он добро и ярко смотрел карими глазами. Каждый день — как новое знакомство. Сохо пыталась познакомиться с «Ичиро-женихом» и забыть, что был «Ичиро-однокурсник», который помогал и соединял их группу. Не выходило. Потому что в боковинке зрения всегда был мешающий Годжо-сенсей. Легчало в Могильнике. Сохо посещала Иейри-сан не как пациентка, а как уставшая девочка, не нашедшая нигде женской поддержки. Задания старейшины больше не выдавали — скорее всего, подсобила мама и закрепил Годжо-сенсей, поэтому Сохо добровольно каждый день ходила на стажерские смены в больничное крыло и с наслаждением вдыхала запах формалина. Тема человеческих внутренностей — единственная близкая для Сохо, вдобавок Иейри-сан никогда не ругала за пристрастия к сигаретам. Наоборот, часто делая перекуры-перерывы, добротно их укрепляла.  — Слушай, — сказала Иейри-сан, когда они привычно топтались вечером в связном коридоре на перекуре, — шаманы все поголовно закрытые тупицы, но ты — какой-то особый случай. — Потому что я закрытая и не тупица? — О, опять этот идет, — перевела тему женщина, сделав последнюю тяжку, выкинув окурок и отлипнув от стекла. — Годжо-сенсей? — Он самый. Пошли спрячемся в кабинете. Годжо-сенсей нашел их быстро. В кабинете Иейри-сан играла в маджонг на полненьком, желтоватом компьютере, Сохо, вызвавшись сама, прибиралась в шкафу с желтоватыми документами. Решила добавить хоть какую-то логику их расставления на полках. — С какими жалобами, пациент? — ехидно поприветствовала Иейри-сан, отодвинувшись от стола и скрестив ноги.  — Да так. — Махнул рукой. — У нас там вечерняя тренировка для тонуса намечается, можно? Сохо отлипает от шкафа, закрывает дверцы и смотрит на сенсея, который стоял свободно, по-странному просто и опять же — без униформы. Ей не нужно было владеть бесконечным значением айкью, чтобы понять, что говорил он полную ерунду и ни на какую тренировку не поведет. — Не переживай, потом закончишь, — говорит со вздохом Иейри-сан и возвращается в исходное положение. — Все так и останется. Сохо вешает белый халат и подбирает кожанку. — Пока-пока! — кричит Годжо-сенсей перед тем, как закрыть дверь в кабинет и скрыть за ней себя и ученицу. Они идут в сторону единственного тренировочного поля, который очищают от снега, — а потом резко сворачивают к самому отдаленному, поближе к деревцам и закрытому небу. На улице тепло, и без униформы Годжо-сенсей выглядит приятнее и добрее. — Скажи, Кумико-чан, а почему ты просто не попросишь меня помочь в расторжении помолвки? Ответ: не додумалась. Сохо ошпаренно останавливается, удивленная тем, какая она тупица, и Иейри-сан была права: она — особый случай. — Если и не расторгнуть полностью, то хотя бы могу влезть в составление брачного договора, чтобы его условия удовлетворяли и твою сторону, — продолжает Годжо-сенсей, оборачиваясь и так же останавливаясь. — Как узнали про Кумико? — наконец-то решается задать этот вопрос. Ее уже не особо волновала эта дурацкая помолвка. Жених — нормальный, а Годжо-сенсей и мама не дадут ей попасть в то привычное рабство, в которое попадают девушки без связей, родительской и клановой опоры. Сохо уверена, что ее положение в шаманском мире не особо изменится — она по-прежнему будет тенью старейшин, выполняя сомнительную по моральным принципам работу; добавится лишь пару пунктов, обязующих передать свою технику следующему поколению, а юношеская симпатия к сенсею заметется первым снегом — первым снегопадом взрослой жизни. Сохо вглядывается в лицо Годжо-сенсея — и ничего, никаких спазмов в животе и дурости в голове. Она отметает разнообразие извращенных фантазий, так полных в подростковом возрасте, и выбирает самое простое: объятья. Хочется обнять; впереться полубоком и одной рукой гладить сенсея по спине. — Не догадываешься? — он улыбается и трясет руками, ожидая, когда Сохо даст один-единственный и верный ответ. — Ну как я могу еще узнать? — Старейшины точно не могли. Незачем и… — И они мне не доверяют, верно, и потому я провел свое собственное расследование. Знаешь, мне намного спокойнее работать с учениками, которых я хоть немного знаю. — Про технику я сама рассказала, зачем было докапываться до имени? — Интерес. — Пожал плечами. — Твоя техника подкормила интерес. Сначала я попытался найти ее упоминания в справочниках, в клановых списках, исторических сводках. Такую бы драгоценность не упустили и держали бы подле себя, контролируя ее распространение, — и да, я оказался прав. У старейшин своя тайная оранжерея с чудными цветами. — Хм… Сохо задумывается. Улыбается. Ей не было страшно оттого, что Годжо-сенсей стал тем немногим, кому открылась ее тайна. Как будто бы теперь она могла быть по-настоящему откровенна. Поэтому и появилась эта улыбка — легкая. — Так и будете меня звать? — Мы уже говорили насчет этого. Кумико или Сохо — какая разница? Это как песочные часы. Дно меняется, а песок, содержимое, остается прежним. — Какие странные, усложненные метафоры. — Девочка качает голову в сторону, но задумчивый ее вид с улыбкой никуда не спал. — Мы сейчас опять немного поболтаем, съездим поесть в ближайшую токийскую забегаловку и, как только вернемся в техникум, забудем о разговоре до следующего вашего внезапного желания? — Да, конечно. — Спрятал руки в карманы. — Как иначе. Что хочется сегодня? — Сашими. Он не мог найти слово, одно емкое слово, которое бы описало Сохо, дало бы ей третье имя, и это имя имело бы смысл лишь в голове Сатору. Сохо — явная загадка, которая кричала о потребности ее решить, докопаться до естества. Сатору нравилось в ней копаться раз в неделю — в свой единственный половинчатый выходной, после двух часов дня — и представлять, как легко такое дается ей. Про свою технику Сохо рассказала из-за безвыходного положения: подчинила сознание однокурсника, Кадзу, держала под долгим контролем и не знала, какие точно будут последствия. Могла обратиться только к сенсею и сделала это, остановив Сатору после занятий своим телом у дверного проема. Глаза горели — сильным огнем одержимости и удовольствия. В практике Сатору их группка — четвертая, они попались ему юнцами, на первом курсе. Из-за своих убеждений предпочитал курировать именно таких, и был готов, что придется контактировать с младшим братом, связь с которым не поддерживал из-за разногласий с отцом. По причине нехватки персонала — один из преподавателей не вернулся живым после командировки — Сатору приставили к ним и на третьем курсе, а они никак не изменились: Ичиро продолжал воображать из себя спокойного и рассудительного лидера, вырисовывать образ идеального сына клана, Кадзу оставался среднячком, интересующимся европейской культурой и языками, Сохо — загадкой. Она не показывала свою технику, объясняя тем, что никаким талантом не наделена и выдумывала легенды. Ранг был самый низкий, — и Сатору не имел права поручиться за его повышение. На первом курсе прокололась. Сохо могла впитываться в чужое сознание, полностью им овладевая. Читать, повелевать. Притворяться тремя воплощениями Мойр в одном лице, прясть-давать-решать; позволять себе душить гнилыми руками чужие (сальные-кольцевые-тонкие-толстые-куриные-точеные-бычьи-вытянутые-открытые-волосяные-голые-костяные-шелковые) шеи, как богиня Идзанами, и купать в болоте; быть белым всадником и, запуская стрелы в висок, зваться Завоевателем. Ее техника дает испытать первобытный ужас — судороги у желудка, приятнейший дискомфорт от беззащитности и неизвестности. Сатору возбуждает мысль снятия Бесконечности в присутствии Сохо, и он понимает, что ее саму очень влекут его мозги. Когда они, сидя в маленькой семейной кафешке, распивали китайские белые чаи и закусывали куриными ножками, Сатору, задержав дыхание, убрал — полностью — Бесконечность и надеялся, что Сохо это как-нибудь заметит. Почувствует изменения. Но она лишь обернулась к нему из-за долгого молчания и: — Поехали обратно? — попросила она, разнеженная чаем. — Спать хочу. Бесконечность вернулась, ритм дыхания — тоже. — Поехали. Сохо никогда не позволяла себе касаться Годжо-сенсея. Она была на попечении старейшин. Выполняла странную работку, вычитывая преступников и казня их, и потому все: от имени до техники и семьи — было в секрете, и в личном деле, хранящемся в кабинете директора, черными чернилами расписана ложь. К середине третьего курса Сохо стала забывчивой, сонной и рассеянной. В ней чувствовались ошметки грязи, которые оставались после порабощения, и выходили они кровяными, плотными сгустками через нос на деревянную парту или снежную дорогу. Она неловко останавливала их рукой, ругаясь и теряя опору. Сатору уже было привычно хватать ее за предплечье, чтобы не упала, и командовать поднять голову. Ему нравилось наблюдать за тем, как она думает, ее ответы казались самыми интересными, в волосах — аромат древесной горечи и соленой воды, а взгляд — стоит Сохо на него посмотреть — всегда приукрашенно раздраженный. Он не забывал про их разницу в возрасте, и в какой-то момент даже этот факт стал очень очаровательным и притягательным, ведь стоит только Сатору позволить, а Сохо — посмелеть, она может захватить его сознание, стать выше, и ряд чисел между ними потеряет значение. Он знал про фиктивный брак между братом и ученицей задолго до и понимал, что в этом замешаны старейшины, больные идеей его, буйного и непредсказуемого, контролировать. У них ничего не получится. Теплело, закат. Снег — оранжевый, Сохо — спокойная. На прошлой неделе ходила стричься, но Сатору еще не успел оценить новую длину: закалывала волосы на занятиях. Редко выбирались вдвоем. У нее шумела подготовка к свадьбе, а Сатору, чтобы не мешался, гоняли по заданиям. Поэтому сегодня он придумал повод задержать ее после лекции помощью в составлении отчетов. — Откуда я знаю, что нужно делать? — ворчала Сохо, оттирая доску от меловых почеркушек. — Кумико-чан, тут ничего сложного нет. Сёко же помогаешь, помоги и любимому преподавателю. Вписывай в таблицу по порядку значения из тетрадки — и все, — Сатору развел руками и покрутился на кресле, — поняла? — Разберусь. Сохо пожала плечами, сложила тряпку на держателе и села на деревянный стульчик, прижатый к боковинке стола, испачканной ручкой и замазкой. — Не-не, садись за мое место. Тут же на комп нужно переносить. Они поменялись местами. Сатору элегантно пододвинул ученицу, раздраженно вздыхающую, поближе к клавиатуре с залипающим шифтом и настроил сидушку под ее рост. Компьютер был старенький, сильно шумящий, он долго грузил страницы, документы, в принципе — все, поэтому после каждого своего действия Сохо в ожидании прогрузки пролистывала журнал посещения. Вел документы Годжо-сенсей ужасно: его записульки выходили за рамки, было много пометок и исправлений, на каких-то страницах круглые следы от дна кружки с засахаренным кофе. Сохо, смотря на это, покручивала от нервов кольцо на безымянном пальце. — Кумико-чан, — вновь зовет. Ему нравилось «Кумико» больше, чем «Сохо», потому что первое при произношении ощущалось маленькими мятно-ягодными шариками во рту, а второе — как облизывание наждачки или покусывание осенней травы, и потому что отзывалась его ученица по-разному. Если Сатору обращался к ней как к «Сохо» (такое бывало только в присутствии других лиц), то голову крутила рефлекторно. Если же «Кумико» — внимания больше и движения обдуманнее. — Расскажи про технику, — попросил, перевернув учебный график на следующую страницу. Сохо недоверчиво покосилась на него и устало упала на спинку стула. — Я уже рассказывала. Все достаточно просто: я — мозговой червяк. — Типа, дырявишь мозги? Про это не рассказывала. Улыбнулась. — Какая разница, все равно ведь под нее не попадете, о чем переживаете. Поправила ручки и карандаши в держателе. — А если я уберу Бесконечность? Годжо-сенсей предложил это так буднично, что Сохо не сразу поняла сказанное. Не распробовала, не заметила подвоха. Молчание растягивалось, напряжение размазывалось толстым слоем по оранжевым стенам. — Не поняла, — прямо призналась и уставилась на сенсея, ожидая развязки его шутки. — А что тут непонятного? — Никак не изменился ни голосом, ни позой: одна рука по-прежнему локтем упиралась в стол, а вторая — поддерживала папку. — Если я когда-нибудь ее уберу, воспользуешься возможностью? Тебе наверняка интересно, что творится у меня в голове. — Да нет, — резко ответила, прерывая свои не начавшиеся размышления. — Не интересно. Уверена, что у вас там много хлама. — Из тех сборников информации, которые я нашел, говорится про эту технику прозаично. — Наконец-то закрыл папку и отложил в сторону. Потянулся. — Так твоя техника действует физически или мнимо? Задевает она мозг или душу? Что ты читаешь: память телесную или духовную? — Это что, какое-то дополнительное занятие? — Ухмыльнулась, но Годжо-сенсей никак не отреагировал. Будто бы на этот раз был серьезен. — Вы хотите открыться, но только под действием моей техники? Не рассказать, — а показать всю этакую трагедию своей души? — Ну да. Пожал плечами. Выпрямился. Взял Сохо, переставшую дышать, за руку и прижал к своей щеке. — Бесконечность я уже убрал. Она это почувствовала. Ощущение теплоты и пушка. — Я увижу тебя в своей голове? — Не знаю, — тихо ответила. Сжалась. — Вы будете понимать, что кто-то лишний был у вас внутри. — Попыталась набраться уверенности. Дать отпор очередной глупости от Годжо-сенсея. — Действительно… можно? А если я… — Можно. Сохо не могла дышать. Задыхалась в нерешительности. Ей одновременно и очень сильно хотелось проникнуть в Годжо-сенсея и одновременно — нет. Это очень усложнит их отношения, которые и сейчас не были совсем понятны и нормальны. Вдобавок — это пугающее доверие и напор. Все походило на игру, но про правила Сохо не рассказали и единственное, что ей оставалось, — ответно довериться, освободиться, сложить руку в неполную мудру и упереться двумя пальцами в висок сенсея. 

Мама учила ее технике, хоть сама не была ее носителем. Про отца ничего не говорила — говорила только, что не помнит его. Сначала она была Кумико, потом, как неофициально поступила на службу, — Сохо. Две стороны личности, одну из которых показывать — запрещено, и два паспорта. Домашнее обучение, бурлящие потоки проклятой энергии, желание повелевать, коридоры из андонов. Она сливалась своей проклятой энергией с чужой с помощью техники и сложенной неполной мудрой. Скреплялась мозговой пуповиной, становилось чем-то высшим, небесным. Пугающая способность, от которой можно было защититься чем-то таким же пугающим — пактом. В голове у Годжо-сенсея действительно бардак: пожар, снегопад и одна-единственная тропа, ведущая к тому, что он хотел бы показать. Не рассказать. Дрожащему телу горячо, Сохо идет вперед, отбрасывая с пути паутинную пряжу и комки из пыли. Самые яркие воспоминания — студенческие годы. Они дышат голубым воздухом, пульсируют — живут и не сгнивают. Яркие, насыщенные, Сохо будто бы просматривает иллюстрации к сказке, пока не прорисовывается звезда и все не смывается кровью и сожалением. Как бы он ни успокаивал себя, что являлся Сильнейшим, перед одним естеством природы был слабейшим, и не мог уберечь дорогих людей от смерти — глупой, быстрой. Тропка обрывается, и появляется силуэт Годжо-сенсея, сотканный не из воспоминаний, а из частиц проклятой энергии. Он ждет, пока Сохо подойдет к нему, и обнимает ее, прижимая к груди и похлопывая по спине. Никогда еще проникновение в чужую голову не было таким откровенным и легким. Чаще всего Сохо сталкивалась с сопротивлением, — но проклятая энергия сенсея не отвергала, и извращенные мысли о подчинении не подкрадывались, не дурманили. Ей было как никогда спокойно.

Пуповину сразу же обрезала — она не хотела подчинять. Руку убрала не сразу, и так же не сразу Годжо-сенсей очнулся и отступился. Теперь Бесконечность — из-за прощупывания его проклятой энергии — ощущалась явно и походила на чешуйчатую скорлупу. Она вернулась, накинулась на плечи сенсея рефлекторно, — но была скинута, и напротив Сохо вновь сидело незащищенное тело с головой-бардаком. Годжо-сенсей снимает бинты и встрепывает волосы. Сохо дышится легко и свободно. Годжо-сенсей целует так, будто бы не хочет, чтобы ученица испугалась, — еле касаясь, без звуков. Сохо не против, ей кажется это все естественным, и потому она начинает водить рукой по абрису мужского лица, пододвигается ближе к краю стула, и поцелуй становится плотнее.