Яд любви

Осень в Петербурге наступает раньше, чем в Тульчине. С конца августа город прощается с теплом. Придворные дамы в величественных дворцах тоскуют по летним платьям, бедняки в хилых хижинах думают, как пережить грядущую суровую зиму. Старинные липы Летнего сада скучают по светлым вечерам, а непокорная Нева бушует в предчувствии бурь. Крик чаек, первый дождь — и всё заволокло сумраком и предчувствием долгой холодной ночи. Мундир продрог, в квартире срочно нужно топить камин, а ведь в Тульчине ещё неделю назад стояло лето — но Павел примчался в тоскливую осеннюю столицу при первой возможности. Пусть на неделю, чудом вырвался, но он должен увидеться с любимым Ники. Великий князь Николай с его ледяной правильностью, казалось, привычен к вечным холодам, но не тут-то было: прилетел, как мотылёк на огонь, к своему Паше, весь продрогший, смешно шмыгающий прекрасным римским носом, заворчал, что в квартире не топлено и прокурено. — Простите, Ваше Высочество, — усмехнулся Павел, — не рассчитал час вашего визита. В прошлый раз вы изволили опоздать на два часа, а теперь пришли на час пораньше. — Паша, я совершенным чудом смог вырваться из полка ранее обыковенного… Паша налил душистый чай, зажёг свечи для дорогого гостя и продолжил возиться с камином, с улыбкой поглядывая из темноты, как любимый Николай ежится на диване. Квартиру, ставшую уже привычной великому князю, озаряло теплое сияние свеч. Гостиная — камин, шкаф книгами, на столике — чайный сервиз и оставленные Павлом журналы. Пока Паша возился с камином, а самовар грел воду, Николай цепким взглядом посмотрел на названия журналов. Первый — «Полярная звезда. Карманная книжка для любителей и любительниц русской словесности». Николай никогда и не слышал о таком. «Безделица», — подумал он, пролистав несколько страниц. Тем более, ни имя Рылеева, ни имя Пушкина великому князю ни о чем не говорило. Нет, Паша что-то рассказывал о каком-то Пушкине, который надежда русской словесности. Стало быть, он и есть тут. Однако второй журнал заинтересовал Николая больше, ибо это был скорее не журнал, а альбом, переписанный от руки и названный «Тульчинскими досугами». «Александр Барятинский», — прочитал Ники авторство и подумал: «Очередной бездельник, развелось же их…». Содержание альбома стало быстро раздражать великого князя: то какие-то неуместные шутки, то посвящение некоему Ивашеву, наверняка, тому ещё проходимцу, а то и самому Павлу Ивановичу Пестелю. «Ну-ну», — удивленно, но мрачно подумал Николай и прочитал по-французски: «Четыре долгие луны нас разлучают, Но в памяти мелькают вечера, Где наши души в дружбы излияньи Находили прелестей сполна. Когда ты отдыхал от множества трудов И от великих мыслей, в голову пришедших, Моя ласкалась муза под твоей рукой…» Последняя фраза особенно не понравилась великому князю. В памяти ещё был свеж их летний конфликт с Пашей, который закончился дуэлью, и безумная, терзающая душу ревность. Полковник Пестель посмел изменить великому князю с каким-то офицеришкой, а теперь вновь очередной проходимец фамильярно обращается к полковнику на «ты» и посвящает любовные оды! Великий князь собрался из последних сил, чтобы не вспылить, но тут ему прямо в руки упал ещё один лист с написанным от руки: «Мой Ахилл и мой брат, я для тебя предчувствую беду И молю святое Провидение о пощаде Ты ум Вольтера и сердце Шатобриана. А наша дружба — высшая награда, Обними меня mon chere, и на прощание поцелуй. Наша жизнь — поиск смысла, борьба за свободу…» — Наконец я его разжёг, Ники, — послышался торжествующий голос Павла. Но чем ближе Пестель приближался, тем явственнее чувствовал недоброе, поскольку Николай уже смотрел знаменитым своим взглядом Василиска. — Интересуешься русской словесностью, родной? — спросил Павел, приметив альбом Барятинского. — Значит, Ахилл, да? — мрачным голосом уточнил великий князь.- Высшее чувство? Поцелуй? Муза ласкалась под рукой? — Ники, ты в литературе всегда не к тому цепляешься, — отшучивался Паша из последних сил. — Кто этот бездельник? — прорычал Николай. — Это мой приятель, хороший друг. А книжка — надо же чем-то развлекаться в дороге… Мне не нравится твой тон, Ники, ты становишься похож на своего брата. — Полковник, вы спите со всеми своими приятелями? — едко выпалил великий князь. — Что?.. — О да, наверняка пол офицерского состава Вятского прошли через твою постель. Пестель оторопел от услышанного. — Вы кем меня считаете, Ваше Высочество? — сурово прорычал полковник. — Ты бесчестный человек! О скольких ещё твоих любовников мне предстоит узнать?! — А сам-то сколько фрейлин перетрахал, кобель? — последнее слово у оскорбленного Пестеля вырвалось само собой. Ники вскочил, яростно сверкая ледяными глазами. — Как ты себе позволяешь говорить с великим князем?! — А кроме меня тебе этого никто не скажет! — обиженный полковник решил не останавливаться. — Мерзавец, да я тебя могу в любой момент в землю закопать! — Я тоже могу, Ники. Ты знаешь, я метко стреляю, — глаза Павла сверкнули яростью. — Один выстрел и нет Его Высочества. В подтверждение своих слов Павел на кураже схватил со стола фарфоровое блюдце и разбил его об пол. Грохот осколков лишь накалил напряжение. — Уходящая эпоха, — усмехнулся Пестель и демонстративно посмотрел прямо в глаза Николаю. Ники бесило, что Павел его не боялся — ни ледяных взглядов, ни угроз, — поэтому выпалил в бессильной злобе, срываясь на хрип: — Подлец! Выродок! Ублюдок! — На себя посмотри, тварь! Что-то семейного сходства с папа не было обнаружено! — Павел понимал, что перегибает палку, но остановиться уже не мог. ~ … Саша Барятинский так и говорил: «Поль, твои страсти тебя погубят». Гладил буйную голову и с восторгом твердил: «Я вижу в тебе героев Шатобриана. Ты ум, но ты же и страсть, ты выберешь страсть, и она тебя погубит.» — «Ты у нас за мадам Ленорман?» — посмеивался Павел. — «Я вижу твою душу, как самого себя» Саша влюбился в Павла в 21-м году. Весь их тульчинский круг восхищался Пестелем, его лидерскими качествами, умом и харизмой. Барятинский, шатен с карими глазами и гусарскими усами, оригинал, шутник и бабник, казалось, не мог заинтересовать Павла как мужчина. Но не тут-то было — восторженные беседы от французской литературы перешли к античной, а там и в ночь в доме Паши. Барятинский воспринял случившееся как опыт, как единение душ и идей. Павел тоже не рассматривал Сашу как того самого Патрокла, но в период их интрижки суровый адъютант Витгенштейна расцвел. Они много беседовали о политике, положении крестьян, иронизировали над местным дворянским обществом, рисовали шаржи на знакомых. Барятинский был принят в Южное общество и остался верен идеям Павла. Любовные их отношения сошли на нет, но осталась пылкая дружба с лёгким флиртом ~ Как этот кобель, этот неугомонный в своей примитивной похоти Николай осмелился ревновать Павла? Или он не доверяет? Не понимает, что всю душу павлову выгрыз и не разлюбить теперь Паше великого князя никогда? Павел не желал ничего объяснять, он пылал яростью и обидой. Как, впрочем, и Николай В груди Его Высочества поднялось жгучее желание сбить с Пестеля поганую спесь. Николай — великий князь, а это лишь жалкий полковник, даже не из гвардии! Да как он смеет поднимать голос на великого князя! Оскорблять! — Да пошёл ты нахуй, мерзавец! — яростно крикнул Николай. — Катись обратно к своим ублюдкам! Но знай, что твоих поганых слов я не забуду и с карьерой можешь распрощаться! — О да, говорит генерал с 6-ти лет. Да окажись ты на моём месте, ты б выше поручика не поднялся! Без монаршьей крови ты ничтожество! Пороху не нюхал! Только и можешь, что на балах плясать да баб за юбки дёргать. Тут Николай не выдержал и влепил Пестелю звонкую пощёчину. Настолько выбесила дерзость полковника, что рука свершила удар сама собой. Павел отшатнулся, неверяще прижал ладонь к щеке. У офицеров подобное считалось жесточайшим оскорблением — приравниваем к дворовому мужику. Сие действо являлось резким поводом вызвать на дуэль. Обуреваемый гневом, полковник с силой схватился за чашку. Хотелось метнуть её Николаю в лицо, затем повалить его и самому с силой надавать, как бонапартовскому французу. Не нужна Пестелю дуэль — проходили, все равно не сможет он убить Николая, — но очень хотелось избить так, чтоб навсегда запомнил монарший сын, что он никто перед грядущей республикой, что вскоре Россией будут править достойные люди, а не те, кому лишь повезло родиться в нужной семье. — Пошёл прочь из моего дома! — еле сдержавшись, прорычал Павел. Николай стоял на месте, буравя Пестеля взглядом. — Прочь, я сказал! — рявкнул полковник. — Видеть тебя не желаю, проклятый ретроград! Николай продолжил стоять, как оглушенный. — Убирайся, я не шучу! — тяжело дыша, повторил Павел. — Между нами все кончено, так должно было быть ещё летом, — и добавил, переведя дыхание. — Уходи, пока мы не убили друг друга. Николай собрался по стойке смирно, по-солдатски кивнул и, резко схватив плащ, вышел большими шагами из квартиры прочь. Когда гнев отошёл, Павлу захотелось выть от боли — от мысли о расставании, с него будто кожу сдирали живьём. К осени 25го года Пестель окончательно запутался. С одной стороны, революция и дело всей его жизни, причём дело это стопорится, с другой — Николь, его Патрокл, половинка его души, прекрасный и ужасный одновременно. Своим математическим умом, который так нахваливал Саша Барятинский, Павел понимал, что не решить уравнение великий князь плюс революция. Если революция победит, всех великих князей, всех наследников должно если не убить, то выслать да подальше, и Николай, каким бы козлом он в некоторых вещах ни был, не простит Павлу покушение на своих детей… Сердце Павла останавливало голову, и тормозило дело революции. А если отказаться от всего к чертям собачьим? Служить России на своём месте, как учили Пашу родители, да любить своего Ники до скончания дней. Тоже ничего не сходилось. Так и бегать к великому князю десятилетиями, пока он служит своим братьям-сатрапам и плодит Романовых? Вообще-то Павел хотел жить со своим избранником и просыпаться с ним каждое утро. Очевидно же, что Николай не только не уйдёт от жены, не только не сможет хранить верность при всей своей поганой ревности, но даже и не сможет никогда открыть свою связь с полковником. Да, и Васенька Ивашев, и Саша не афишировали свою запретную связь, но им не было стыдно и они не грозились покончить с собой, если сват-брат узнает. Павел вспомнил о яде, купленном ещё в бытность заграничных походов, чтобы не мучиться в случае смертельного ранения. Яд с тех пор всегда носил с собой, на случай если их тайное общество раскроют в том числе… Однажды Паша во время очередных причитаний Николая «Я застрелюсь, если мой брат узнает о нашей связи», устав от одной и той же оперы, бросил возлюбленному: — Ники, попробуй яд, сладостнее и бескровно. — Яд не достать, — ответил великий князь, с задумчивой озадаченностью отреагировав на предложение полковника. — У меня есть. Ждёт своего часа. — Однажды я его заберу, — серьёзно ответил Николай. «Что ж, Ники, — думал Павел после этой ужасной ссоры, — всё к лучшему, и яд ты у меня не отнимешь» За окном начал хлестать противный сентябрьский дождь, под порывами холодного ветра заволновалась Мойка. Павел достал маленький зеленоватый пузырёк с мышьяком, мрачно взирал на дом Кондратия Фёдоровича напротив. — Рылеев видит во мне Бонапарта, да какой я Бонапарт, когда тот творил победы, зная что дома его ждёт его любовь. А меня кто будет ждать? Может и правда болезнь это какая… Проклятье Господа и вечное несчастье. Не простит меня Николай за то, что я ему наговорил. Пестель открыл флакон. ~ Николай выбежал из дома, остановившись на пороге от пронизывающего ветра. Вот он, царский сын, потомок Петра и Екатерины, наследник российского престола, стоит у чужого дома и смотрит на серую Мойку да на лотки с баранками. Да, он, Николай Павлович, сын императора — тут же перед глазами плывущее, как на плохо нарисованной картине, лицо отца и его слова в приступе бешенства:, что запомнились ребёнку на всю жизнь: «Этот ублюдок не мой!» И теперь слова Паши, как пощечина: «Что-то семейного сходства с папа не было обнаружено!» Николай должен доказать всем, что он достоин той ответственности, что возложил на него брат, что он достоин дома Романовых. А что делает великий князь? Творит содомский грех уже два года, а теперь стоит у промозглой Мойки, никто, офицер без имени и фамилии, и баба-торговка будто смотрит на него с презрением и смеясь. Гнев вновь захлестнул, как волна. Да как смеет этот подлец с ним так разговаривать, как смеет указывать, когда ему уходить и как жить, пока сам наслаждается мерзкими стишками своих любовников? Николай развернулся и вновь побежал по лестнице вверх. Голова гудела, а руки трясло от охватившей ярости. Николаю хотелось дать ещё одну пощёчину проклятому полковнику, ударить так, чтобы его наглая душонка почувствовала всю причиненную великому князю боль. Какой же Николай не Романов, когда в нём кипит сейчас эта ярость, необузданный нрав предков? ~ Пестель задумчиво глядел на переливающуюся ядовитую жидкость в пузырьке, чуял слегка доносящийся терпкий аромат. Словно бы сама смерть медленно заполняла комнату и тянула к полковнику когтистые лапы. — С каждым годом республика все дальше и дальше… Да и не будет её никогда. Глупые мечты наивных юнцов. К чёрту всё. — Павел! — от гневного восклика Николая Павел вздрогнул, чуть не расплескал яд. Великий князь лихо прижал полковника к стене, нависал гранитный скалой. — Нет, за одну твою дерзость ты достоин больше, чем разжалования! Шпицруттенов! — из глаз принца сверкали молнии. — Делай, что хочешь, мне плевать, — оборвал Павел обречённым голосом.- Давай, сам его влей, — вложил Николаю в руку прохладный стеклянный пузырёк. — Что?.. Ты что, намеревался?.. — Николай посмотрел на яд, в миг переменившись в лице. — Ты совсем обезумел, Пестель! Николай вновь дал ему пощёчину. Затем закрыл крышку колбы и выкинул яд в сторону. — А ну не сметь умирать, это приказ! — рявкнул, как в полку. — Господи, за что мне это наказание! Ты что, правда хотел уйти вот так и оставить меня одного?! — Николай с тихим ужасом потряс Пашу за плечи. Господи, что бы случилось, если б Николь не вернулся… — Ники… — Заткнись! Заткнись просто и всё! Паша, Паша… Ненавижу я тебя, ненавижу. Но в следующий момент Николай поцеловал его в лоб, затем в скулы, спустился до губ. Павел судорожно обхватил его за спину, смял пальцами мягкий генеральский мундир, и тут же ревностно ответил. Мужчины ласкали и терзали друг друга. И любили, и ненавидели, но жизни друг без друга представить не могли. ~~ За окном барабанил дождь, и город погрузился в вечерние сумерки. В квартире на Мойке — следы недавней бури: битый фарфор, на кровати — брошенные мундиры. Мужчины сидели на полу у кровати, в одних рубашках, рядом со склянками яда и использованного масла. Николаю уже не было холодно- напротив, стало обжигающе жарко. Паша любил его прямо на полу, яростно и страстно, переплетая боль, обиду и всепоглощающую страсть так, что покончить с греховными отношениями было немыслимо. После сладостного послевкусия Павел довольно произнёс: — Нет, мы не сможем расстаться, пока нам есть, где мириться, — и потянулся к флакончику с ядом. — Не волнуйся, я просто уберу его в надёжное место. — Паша… Пашка мой… — произнёс Николай в каком-то иступлении, пронзительно глядя на Пестеля, который поднялся с полу и пошёл прятать яд в походный сундук. Павел вернулся и умиротворенно лёг на кровать, по своей привычке положив руки под голову Николай повернулся к нему и серьёзно сказал: — Если ты покинешь меня, меня без тебя не будет. Паш, Паша, до тебя я и не жил вовсе. Пообещай, что больше никогда так не сделаешь! И лучше отдай яд мне. — Ну уж нет, яд тебе я не отдам, обойдешься, — заявил полковник, демонстративно махнув рукой, и тут же добавил с горечью в голосе. — Я ведь тоже умру без тебя… Я никого так не любил, слышишь? Ты мой единственный, мой Патрокл… Николай взял руки Павла в свои, начал судорожно гладить, непривычно низкий, практически на коленях перед полковником Вятского полка, ласкал его руки. — Паша… Паша… Обещай, что не выпьешь яд никогда. — Обещаю, что не выпью его, пока ты меня любишь.