Слово на букву «Ш»

Каждое утро от кошмаров остаётся только смутное воспоминание, образ, дыхание, тень – как после дождя остаются на дороге влажные пятна, как после долгих солнечных дней на зелёных листьях остаются выжжено-сухие пятна. Она чувствует себя разбитым асфальтом в жаркий день, с которого мелкие лужицы испаряются моментально, оставляя только лёгкую петрикоровую взвесь. Она чувствует себя чашкой горячего чая, которая бесследно растворяет в себе сахарные кристаллы, слишком малые, чтобы подарить кому-то сладость. Вертин плещет себе в лицо прохладной водой, и ей кажется, что каждый раз после кошмара капли поднимаются вверх, унося из её разума последние отзвуки угасшего сна. Она не запоминает снов. Уже давно. Всё, что остаётся ей в наследство от ночных видений – пятнистый жар и лёгкая испарина, да и те покидают её сразу после умывания. Если запоминать всё – можно сойти с ума. Мир вокруг истекает розовой жвачкой и золотыми реками, всё это искусственное, ненастоящее – настоящее здесь дышит хрипло, со свистом, изрешеченное и держащееся на одной лишь вере. Во что только можно верить посреди этого иллюзорного, изменённого пространства, источающего запах цитрусовой крови и гниения? «Не забывайте…» *** В круговерти бытовых дел Вертин нечасто уделяет время собственным мыслям. Вокруг достаточно всего, что требует её внимания: заполнить журналы наблюдений, сверить часы, отправиться на тренировку, не забыть поесть… Спасибо Сонетто за её неуёмную помощь. Без неё справляться было бы гораздо сложнее. Правда, без Сонетто она не задумывалась бы лишний раз о своих снах. – Госпожа Хронометристка? – сноп солнечных лучей заглядывает в едва приоткрытую дверь. – Вы плохо спали сегодня, вам стоит отдохнуть. Вертин поднимает голову, отвлекается от заполнения узких граф рядами чисел. Плохо спала? Что Сонетто имеет в виду? Она непонимающе смотрит на поток света, что мягко забирает из-под её рук неоконченный отчёт, закрывает справочники, защёлкивает колпачок ручки. Все незаконченные за день дела магическим образом будут завершены ночью, и имя этой магии – Сонетто, которая хочет помочь ей хотя бы немного. Ещё немного. Знает ли она, что и так делает больше положенного? – Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Вертин, покорно отдавая ручку ассистентке. – Вы снова… Бормотали слово на букву «Ш». Сонетто отводит глаза, когда Вертин недовольно морщится. Они уже давно не дети, к чему эта конспирация? Они пережили не один приход Шторма. И встретят его ещё не раз. Зачем прятать от себя истинную его личину, если именно её все они и пытаются разгадать, если вся их жизнь спрятана между каплями дождя, что по необъяснимой причине взлетает к небу? Тот, кто не осмеливается звать опасность по имени, не сможет докопаться до её сути. Сонетто знает, что Вертин думает об этом. Вертин знает, что бесполезно это повторять. Если бесконечно повторять одно и то же – можно сойти с ума. Мир вокруг дрожит размытыми полукружьями свечей и приглушённых ламп, распадается алыми перьями, рассыпается, как порванная нитка жемчуга – не собрать, не поймать, только падающие жемчужины скачут по полу, и в их стуке слышен непобеждённый смех. Кто только может смеяться, когда всё вокруг выворачивается наизнанку, меняя лево и право? «Не забывайте…» *** Утром Вертин пытается найти хотя бы отзвук прошлого сна в своих глазах. Маленькое зеркало над раковиной смотрит на неё до прозрачного серыми глазами, не выражающими ни сочувствия, ни осознания – и она смывает этот взгляд прохладной водой, оставляя кошмары там, где им и полагается быть. Где угодно, только не в её голове. Возможно, Сонетто просто была не права. Эта девочка чертовски умна, но даже лучшим из нас свойственно ошибаться, оттого Вертин не думает заглянуть глубже в собственные глаза, за которыми всё ещё можно увидеть жемчужное сияние. Времени всегда – мало, всегда меньше, чем хотелось бы, ведь любая минута этого десятилетия может оказаться – последней, если не сказать – не существовавшей. У них нет времени на пустые размышления. Нужно действовать. Оттого Вертин проводит целый день над картами, проводя траектории движения Шторма, отмечая последние – или, вернее сказать, первые – точки формирования часовых угроз, за которыми следуют сметающие эпохи грозы. – Вы пропустили ужин, – укоряет её бесшумно вошедшая Сонетто и качает головой. – Вам стоит лучше заботиться о своём здоровье. Может быть, Сонетто не права и в этот раз? Вертин вздыхает, откладывая циркуль и транспортир, отворачивается, едва заметив в полных волнения глазах призрак надвигающейся лекции о рационализации ежедневного расписания. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня и так почти не осталось… – Сонетто, - окликает её Вертин, уже почти отпустив. – Да, госпожа Хронометристка? – к стеклянному волнению примешивается удивление, но она покорно останавливается в дверях. – Я говорила сегодня во сне? – Вы шепчете последние две ночи. То слово, на букву «Ш»… – Сонетто мнётся, перед тем как уйти. Она не хочет смотреть Вертин в глаза – и сама не знает, оттого ли, что может увидеть в них осуждение, или оттого, что боится увидеть в них понимание. Торопливые шаги затихают за дверью, оставляя Вертин в молчаливом одиночестве. Если жить в постоянном напряжении – можно сойти с ума. Мир вокруг удивительно бесцветен и тих. Всё это только иллюзия жизни, равномерно-серой, заполненной равномерным белым шумом – нечто, чего никогда не существовало; некто, кто никогда не жил, тенями бродят по бесконечно-мизерному пространству, пока белый шум не прорезает короткий, резкий звук. Тени стремительно наливаются цветом, багровеют, алеют, становятся всё ярче, пока краснота их не сменяется кричащей фуксией – и только тогда тают, растворяясь пастельно-розовым в окружающей серости. «Не забывайте…» *** Серость сменяется белизной. Вертин молча смотрит в потолок, желая угнаться за истончающимся видением, каждый раз недоступным ей. Отчего ей кажется, что она упускает что-то важное, что должно было остаться с ней, но покинуло её – и теперь дразнит своим отсутствием? Она не выходит к завтраку, пропускает запись обеденных показателей, и даже к ночи не смотрит на мигающие рыжими лампами часы, не страшась пропустить обратный отсчёт, что может проявиться в нитях накаливания в любой момент. В голове у неё серый туман, наполненный золотой крошкой, алыми перьями, смеющийся бусинным перестуком – и всего этого недостаточно, чтобы понять себя. Вертин закрывает глаза – но не видит ничего, кроме темноты собственных век. Она не видит, как на цыпочках в комнату пробирается Сонетто, обеспокоенная отсутствием Вертин сегодня, не видит, как она осторожно устраивается на краю кровати, только чувствует, как проминается матрас и как замёрзшим без движения рукам становится теплее, когда их накрывает тонкий плед. – Госпожа Хронометристка? – голос ассистентки доносится издалека, прорываясь к ней через плотный туман отсутствующей памяти. Если даже этот свет не сможет рассеять его, то… – Что я говорю, Сонетто? – глухо спрашивает Вертин, не открывая глаз. – Про то слово на «Ш», про Шторм… Что я говорю? – Вы… – хорошо, что она не видит, как в уголки чужих глаз пробирается смешанная с жалостью ревность. Что не видит, как смыкаются в печальную ниточку потрескавшиеся губы, и как белеют пальцы, крепко переплетённые в замок, и как идеально-прямая осанка Сонетто ломается, не выдерживая рухнувшего на её плечи груза. Если видеть слишком многое – можно сойти с ума. – Вы говорите не о Шторме. Вы говорите о Шнайдер.