Камушки зелёные, камушки красные

Альцест - это огонь и пиздец в одной женщине. Нео с неё плющит, никак не вырваться.  Вообще, когда разговоры начинали походить с тёрок на перетёрки всех подряд, когда они гурьбой сидели у Джея, Альцест на темах с сексом активно фыркала в стакан. Может, конечно, её уже размазывало. Потому что до этого играли в бухлополию и ей перепало несколько раз с человеком напротив на брудершафт. Модди ей козырял от виска, пока руками переплетались. Она же скалилась почти злобно. Нео попал в тюрьму на три хода, а благославлением на выход был напиток соседа слева. Её кола с виски была скорей старым односолодовым с каплей колы.  Сначала спросили про развод Ники и Секби. Старая шутка, уже надоевшая. Но Альцест выпила много, ещё и Жираф рядом сидел с Виверной. И они на троих сообразили вопрос с ответом, что Секби просто устал быть траханым каждую ночь двумя огромными страпонами Ники. Особенно смешно оказалось, как одинаково пиво пошло носом у Модди с Неркиным.  Потом Нео зажимал Альцест в каком-то переулке и чувствовал себя отвратительно хорошо. Время это иллюзия.  До его пентхауса доковыляли хихикая, как подростки впервые потраховшиеся. Альцест несла в одной руке туфли и нераспечатаную бутылку какого-то вина, Нео держал их пальто в душный осенний вечер, её сумку и позвякивал ключами. Если ему и нравилось ощущение крыла на её плече, то на трезвую голову он это не скажет.  Уже в лифте, прижав к углу, чтобы она себя в зеркале краем глаза видеть могла, целовал за ухом, в уголки глаз, и шептал, что мог бы прятать её в своих объятьях вечность. А она руки на шею ему закинула, сцепила в замок и по позвоночнику холодной бутылкой постукивала. Хмыкала на слова. На ухо шептала, сбиваясь в смеха взрывы, один мудак такое уже обещал. Нео имени слышать не хочет: удачно лифт объявляет этаж, а её губы с пиздецки стойкой помадой он сминает чуть больше нужного агрессивно. Ей нравится. Пальто вешалку не уронили, едва покачнули; его туфли влетели вместе с её каблуками в обувницу. Шарф царапал шею пока она срывала его с Нео. Он сам, наверное, оставил на Альцест несколько царапин, пока разбирался со шнуровкой платья. В ванной она красиво смотрелась со своими яркими зелёными глазами на покрасневшем лице, в глубоком тёмном платье, почти порваном, на выблядской мраморной столешнице Нео. Альцест в целом хорошо смотрелась у Нео. Она хорошо смотрелась бы, как собственность Нео.  Вечером она жаловалась, как дети, - Секби фыркал, что самому младшему из них всего-то полтора века, - заставили её надеть этот красный гроб, накраситься и выйти из лаборатории. Как же Нео им пиздецки благодарен.  Он целовал-кусал её открытые кусочки кожи. Едва выступающим над вырезом ключицам — Альцест стонала тихо, прерывисто, на такое молиться можно, — выдыхал все эти пьяные глупости. Что и в хороший трезвый день могли стояк поднять такой, какой стол из армированного бетона погнёт. Колье её сраное, с красными камушками, Модди подареное на пятидесятилетнюю годовщину развода, ледяное на горячей коже, хотелось сорвать. Чтобы камушки сраные по полу рассыпались и на следующий день нашлись бы в мусорке. Нео тянет его, в секунде от того чтобы действительно сорвать. Но только одно её слово — облизывать и посасывать как пальцы будет, колени собьёт лишь бы помолиться на колье это блядское дала. Нео стонал, ведя носом от яремной впадинки до вены под челюстью, Альцест зарылась одной рукой ему в волосы, короткими ногтями так выблядски хорошо чесала-мяла-гладила. Ему нужно, чтобы утром его спина была похожа на исполосаное красное месиво. Её маленькими выблядскими ноготками. У Нео эго размером с город, выливается через гранитные берега и топит всех. Ему нужно самое лучшее, качественное, чтобы его жизнь была хороша. Альцест каждый критерий простреливает со ста метров. Чистое попадание. Её смех захлёбывающийся, в его волосах, в жёстких перьях, венцом голову обрамившие. Пальцами тянет за них, голову оттягивает и рассматривает, глазами с золотыми отсветами лампочек. Его всего. Кренится, как рассудок. И целует. Мажет по губам своими, улыбается в него, когда Нео отмирает и хватается за неё везде. Вздох её ловит, когда шнуровку дёргает, совсем распустив, льдом пальцев по позвоночнику проводит. Она кусается, он отвечает, стон на языке ворочает, поддевает застёжку бюстгальтера и слышит, как от правильного щелчка, по ванной короткое эхо спадает лямками. На горле горячие пальцы, царапают, по кадыку проходятся. Воротник дёргают, звон пуговиц по полу совсем не волнует. Он отводит недовольно руки, путается снимая жилетку, но Альцест одной рукой помогает, а второй на затылке волосы в кулак мнёт. Крылья от мозга отстают, бьются о стены предвкушающе, десятки стащенных из отелей блесятщих баночек сбрасывают. Щекочут ей запястья. Она рот открывает, пьяный повод доминировать ему отдаёт. Нео рывком её к стене, в зеркало, вжимает. Отрывается посмотреть как из пучка волосы выбились, как красные камни в колье с её щеками горят, как губы выкрашеные выблядской стойкой помадой раскрыты, двигаются, в такт груди, неровно воздух глотая. И глаза её, ярче камней в его полированных запонках, полуприкрыты. Крылья трепещут, тянут на пару содранных пуговиц распахнутую рубашку с себя. Альцест воротник хватает, натягивает. Держит в кулаке. Нео чувствует распалённой кожей холодное кольцо, её пальцы смявшие на шее ткань. И взгляд её блестяще поехавший, с дыханьем сбитым, мечется ему за спину, на потолок зеркальный и куда-то Нео в грудь. От этого тепло от сердца растекается. Как могло бы нераспечатаное вино по запахнутой на все пуговицы рубашке. Она на пробу шею сжимает. Ткань тянется за ней, трёт по раскалённым нервам. Альцест губы облизывает, взгляд переводит Нео ровно в глаза. Ему таких вопросов достаточно, даже слишком много. Он над столешницей высится, загребает эту женщину в блядском платье, которое так великолепно трещит когда он рвёт его. Её ногу себе на талию кладёт, чтобы спину вжала к нему ближе. Без перчаток уже второй кожей ей ставших, без тяжёлых часов на запястье, она так неловко до нежного дёргает руками, никуда пристроить не может. Нео едва не срывает кран. Шумит вода. Наспех как-то возится, уткнувшись Альцест в грудь тяжело вздымающуюся. В голове туман бродит. Огоньки бесоватые подманивают зелёным светом. Смотреть в глаза, тонуть в глазах, теряться. В горле магма бурлит, голосом никак не обрисуется. Альцест запястьем стирает что-то с его щёк. Кольцо, никак его не снимет, царапает холодом. Трезвит самую малость. Хватает на короткий осмысленные вопрос. Только слова почему то складываются во вздох тяжёлый "блять". В её блядских зелёных глазах одно веселье, никакого рассудка. Пальцы, которые в обычный день называет грубыми и толстыми — один, блять, раз не смогла подцепить какую-то стекляшку с какой-то хуйнёй, — пиздецки ювелирно и юрко расстегивают оставшиеся целые пуговицы. Ногтями — набат гремит какие хорошенькие, чтобы его распороть и в органах поковыряться, — царапает рисунки. Кусается и говорит, что почти выиграла себя в крестики-нолики. Альцест это огонь и пиздец, который слишком долго прятался под толщей океана. Нео скалится — для него сродни улыбке, — что резьбу ей сносит с ним. Нео с восторгом потрахается в ванной с ней, но уж лучше на трезвую. И дело даже не в запомнить, как эта блядская женщина будет стонать, и не в безопасности мнимой. Нео просто окончательно потерял связь с миром и собственными крыльями. И если по пути до кровати он сбил что-то, то это вина ёбаной декоративщины, которой кто-то насрал в его пентхаусе. Не крылья, как упавшие марионеточные игрушки волочившиеся, от укусов Альцест взметающиеся и что-то сбивающие. Никак, блять, нет.