мое отражение

      В очередной раз засыпая с чётким желанием больше не просыпаться, Нуар открывает глаза в огромном и светлом зале.       Он приходит в себя медленнее, чем обычно, тело неповоротливое и будто чужое. Вокруг — длинные ряды колонн, лестницы, мрамор, сплошной каменный монолит, удушающее отсутствие неба и воздуха. Он дышит пылью, но даже не морщится.       Он оглядывается, не поворачивая головы, прислушивается, но не чувствует вокруг ни единой живой души. Тут даже ветер не дует, а пол при этом все равно холодный. Нуар прячется в ладони и подтягивает колени к груди — какой смысл тогда подниматься, если всё везде одинаковое. В плечо больно впиваются железные заклёпки и ремни на одежде — бесполезное, вульгарное дополнение от Дезире на их форму.       По крайней мере его здесь нет. Вокруг только тишина, оседающая на камнях пыль, танцующая в свете, идущем неизвестно откуда. Солнца здесь тоже нет, но ни разу не темно, поэтому он не может полностью спрятаться. — Эй… пол ведь холодный.       Он выглядывает из-за пальцев, как ребёнок, украдкой решивший посмотреть фильм ужасов с родителями. Почему-то он не услышал, как к нему подошли. — И ладно.       Чужая белая одежда тащится по полу, собирая серую пыль, и воздух не двигается, когда странный парень садится рядом с ним, скрестив ноги. У него не видно половины лица, только белые волосы и рот, уголки которого слегка приподняты в улыбке. — Ты часто здесь бываешь?       Нуар фыркает, невпечатленный. — Что это, неловкий флирт?       Парень сразу же отрицательно мотает головой и смущённо взмахивает руками. — Что ты, нет! Просто вижу тебя здесь впервые, вот и всё. — А где мы вообще?       Он снова кидает взгляд наверх, но вместо неба там только потолок. Даже не потолок, а бесконечные лестницы, рассекающиеся надвое и сливающиеся в одну, как реки. Может, за ними и есть небо, но до него не добраться. — Ну, я не знаю. Это ты спишь. — Ах.       Точно. Вот почему всё такое странное, твёрдое и одновременно хлопковое. Только этот парень не имеет размытых контуров, будто он вообще не отсюда и не должен здесь быть. — Кто ты такой тогда? — Нуар отталкивается от пола, садится прямо. Они примерно одного роста, если так посмотреть. — И почему ты так странно одет? — Я не знаю, правда, — он разводит руками, весь в белом, с какими-то золотыми деталями, кисточками и прозрачными тканями. — Это твой сон. Придумай что-то другое.       Нуар хмурит брови, пожимая плечами. Он на мгновение прикрывает глаза, а когда открывает, парень уже сидит в обычных синих штанах, футболке и теплом свитере сверху. — О, спасибо, — он улыбается, на его лице теперь нет повязки и Нуар может разглядеть такие светлые, что почти прозрачные голубые глаза. Парень тянет ему руку. — Можешь звать меня Уайт. — Серьёзно? — он с осторожностью пожимает ему руку, отмечая, что какой-то он слишком осязаемый для человека из сна. — Даже не хочу спрашивать почему «Уайт». — Потому же, почему ты «Нуар», — подначивает он его в ответ, слегка вскинув брови. На нем это выглядит не по-колючему саркастично, а даже забавно. — Туше.       Они сидят вместе и молчат. Нуар не видел смысла как-то поддерживать диалог, осознав, что это всего лишь сон, а он всего лишь ждёт, когда он закончится и придётся просыпаться. Самое обидное, что даже сны у него по итогу серые и унылые, но при этом слишком детальные, чтобы приносить ему какой-нибудь отдых после тяжёлого дня. Хорошо хоть не кошмар, хотя все ещё может быть впереди. — Тут очень… аскетично, — подаёт голос Уайт, как очень вежливый способ сказать, что здесь пусто и скучно. — Я это всё не представлял. Оно само. — Да, знаю. Сны так работают.       Нуару хочется закатить глаза. Как будто этот Уайт знает о его снах больше чем он. Мило с его стороны составить ему компанию, только до сих пор не понятно, почему из всего разнообразия людей Нуару приснился именно он. Могли бы присниться родители, хотя бы раз, но не та кошмарная ночь, а какое-нибудь воскресенье, когда он просыпался от запаха чего-то вкусного на кухне, а потом они все вместе чем-то занимались. Например шли на каток. Он не ходил кататься уже лет… уже много лет, на самом деле. — Это у меня подсознание такое? — спрашивает он отстранённо, когда где-то наверху моргает свет, будто лампочка, которая скоро перегорит. — Не обязательно, — мягко отвечает Уайт. — Может, это просто отражение твоего морального состояния. — Такое себе. — Ну, смотри — зато здесь… просторно…       Нуар теперь точно закатывает глаза без зазрения совести. — …тихо и безопасно. Извини, я очень пытаюсь найти плюсы. — Не нужно, — Нуар смотрит на него, но даже не раздражается из-за его болтовни. Перед ним не так часто извиняются, поэтому слово ощущается чужеродным. — Спасибо, конечно, но я понимаю, почему тут всё так.       Уайт как будто бы тушуется, неловко замолкая, от этого и Нуару становится стыдно. Замечательно. Он проснётся с ощущением что он кого-то обидел. — У тебя все хорошо?       Нуар вскидывает голову, сузив глаза. Это ещё что? Его будет осуждать его собственный сон? — Да. Не видно? — Не очень, — честно отвечает Уайт. Нуар порывается встать и уйти, но внезапно всё начинает плавиться, и за какие-то считанные секунды пространство сворачивается в трубочку, а потом он открывает глаза. Такой дурацкий сон.       Он забывает его уже через час.

***

      Всё рушится.       В следующий раз он открывает глаза в полумраке. Пол покрыт паутинками трещин, как будто по нему били, колонны испещрены царапинами и следами ладоней. Свет опять моргает, но теперь его гораздо меньше. Нуар понимает, что ему больно даже лежать.       Синяк тут, синяк здесь, содранная кожа на локтях — он не хочет вспоминать, откуда. Он не хочет здесь быть и это чувствовать.       Из-за опасно треснувшей колонны медленно выходит что-то светлое, и когда Нуар прищуривается, то понимает, что это свет от чужого фонаря. Уайт его тоже замечает и вскидывает брови — эмоция, которую он ещё может определить как беспокойство. К нему подходят ближе и у Нуара даже сил нет встать. — Что случилось?       Нуар молчит, съёживаясь. Лампочки мигают и перегорают, Уайт тихонечко садится рядом с ним на пол. Ему хочется прогнать его, закрыться и спрятаться, но тут негде. Он вспоминает, что это сон. Почему тогда он ничего не может сделать? Даже здесь?       Уайт тянет к нему руку и Нуар вздрагивает, закрывая голову руками. — Не трогай меня. — Прости, — он торопливо прижимает руку к груди, будто обжёгся, и беспокойно хмурит брови. Нуару не нужно его беспокойство, не нужна его жалость — он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Хотя бы во сне. — Если хочешь, я уйду.       Слова — огромные круглые таблетки, горчат во рту, он не может их выплюнуть. Лампочка мерцает так слабо, что Уайту приходится положить фонарик рядом с ними на пол, чтобы хоть что-то видеть. Всё становится таким жутким, неприветливым, тени танцуют, брошенные на лестницы. Если он останется один, он не избавится от чувства, что за ним кто-то наблюдает, или что в темноте кто-то ходит, или… — Нет. Не уходи, — тихо проговаривает он, съедая звуки от стыда. Уайт мелко кивает, складывая руки на колени — молчаливое «я тебя не трону». — Мне просто… нужен фонарик. — Хорошо, — Уайт легко это принимает, даже если осознает, что это не вся причина. Он не копает дальше, оставляет его в покое, не оставляя в одиночестве. Нуар уже не задается вопросом, откуда он его знает и почему он ему снится — пускай, пусть только остается.       Он садится чуть удобнее, Нуар украдкой за ним наблюдает. — Хочешь, расскажу что-нибудь?       Он неуверенно кивает. Уайт рассказывает ему о созвездиях и мифах, которые с ними связаны, потом переходит просто на греческие мифы — у него такой голос, под который легко засыпается. Не в смысле скучный, а в смысле мягкий, ровный и успокаивающий. Нуар подкладывает локоть под голову и, да, скоро не удерживается и закрывает глаза где-то посреди рассказа про Деметру и Персефону, а дальше открывает глаза уже у себя в комнате. Почему-то он разочарован. * — Тяжело тебе будет. — Почему?       Нуар впервые сам садится рядом, впервые это ему пришлось искать Уайта посреди колонн. Свет вернулся и работает почти без перебоев, но трещины никуда не делись, разве что следы стали бледнее и на них можно не обращать внимания. Уайт что-то рисует карандашом в блокноте, сидя на лестнице, ведущей в тупик. — Ты слишком добрый.       Уайт поднимает голову, изгибает бровь с любопытством. Он сует карандаш за ухо, его очень удобно держит косичка. — Мне от этого не тяжело. — Потому что этим пока не пользовались, — настаивает Нуар. Не для того, чтобы с ним поспорить, а просто от скуки — просто надо заполнять чем-то это огромное пустое пространство. Тишина здесь просто с ума сводит. — Если ты хотел сказать «спасибо», то не за что, — беззаботно пожимает плечами Уайт и поворачивает к нему блокнот. — Мысли?       Он наклоняется к листку. Это набросок места, в котором они находятся, точнее, то, что можно разглядеть наверху, если смотреть снизу, но что-то тут не так. Нуар слегка округляет глаза — лестницы правильные, трещины он не нарисовал, вместо этого перила и колонны плотно увиты плющом и виноградом. Теперь это больше похоже на какой-то храм. — Красиво, — отвечает он, не особо подумав. Уайт улыбается, возвращая блокнот к себе на колени. — Ты что, хочешь сделать тут ремонт? — Было бы неплохо. Жаль, не получится, это же… — Мой сон, да, — он вспоминает это заново. — Почему я каждый раз об этом забываю? — Так работают сны. Нуар упирается локтем в колено, а щекой в ладонь. — Почему мне не может присниться какое-нибудь более приятное место. — Оно не неприятное… как ты и сказал, тут просто нужен ремонт.       Он позволяет себе подарить Уайту ровно одну короткую улыбку. За старания. Не потому что он смешной. — Я боюсь, мое «моральное состояние», как ты и сказал, ремонту не подлежит.       Уайт скептически на него смотрит, но улыбается в ответ. — Всё можно починить до какой-то степени. Ты еще не прошел точку невозврата, — он оглядывается. Тут в кои то веки светло достаточно, чтобы можно было рисовать, тихо, но не жутко, а скорее спокойно. — Я это вижу.       Нуар поражается, откуда в нем столько веры в него и его способность что-то ремонтировать, когда уже на то, чтобы выживать, уходят все силы — моральные и физические. Трещины глубоки, и он не знает, сможет ли их залатать когда-нибудь, однако такой безнадеги, как раньше, больше нет. Она осталась снаружи.       А здесь он ненавязчиво наклоняет голову, чтобы видеть, какие еще детали добавит Уайт на его набросок.

***

      Нуар чувствует, как ярлычок на рубашке заставляет кожу на его шее чесаться, но игнорирует это, пока мимо него проходят гости один за другим. Он узнал его сразу же, и, к своему ужасу, его узнали тоже. Человек с белыми волосами и почти прозрачными глазами, которого зовут Уайт, и который делит с ним одно лицо.       Конечно, он давно должен был забеспокоиться. Еще тогда, когда перестал узнавать себя в зеркале. Он должен был узнать свое же лицо, но этого не случилось, потому что у него мозги поплавились от этой работы, потому что он толком на него не смотрел более двух секунд, потому что он идиот и теперь он не знает, что делать.       Он наговорил так много всего в своих снах, позволял себе такие вещи, что мог только молиться о том, что Уайт никак не выдаст их знакомство. Но он смотрит на него с другого конца комнаты, посылает такие взгляды, будто пытается успокоить, хотя это имеет абсолютно обратный эффект. Когда у Нуара появляется свободная минута, Уайт тут же пересекает зал, чтобы с ним поговорить.       Это начало конца.