Сверххищник

Алтан не сомневается в необходимости Голодных Игр. Никогда не сомневался. Ему с детства рассказывали всю историю Панема, о том, как по улицам лилась кровь, как сложно было утихомирить дистрикты, вкусившие свободу. — Мы не должны забывать о том, что выше, чем эти плебеи, — говорит дед на семейном ужине. Алтану четырнадцать, он сидит рядом с сестрой и бросает взгляд на мать. Та не поднимает глаз от полупустой тарелки, сжимает вилку так, что пальцы — белые, как мел. — Даже победители лишь красивые игрушки, ничем не лучше их всех. Они рождены служить, — Баатар смотрит на Алтана и тот опускает голову, прячет лицо за скользнувшими с плеч волосами. Алтан свое имя на дух не переносит — издевка от деда, который не смог когда-то пойти против единственной любимой дочери и позволил ей родить внебрачного ребенка от трибута. Видимо, тогда он был мягче, потому что сейчас сомнений нет — заставил бы сделать аборт, даже если бы пришлось привязать к кровати и вводить лекарства внутривенно. Но винить его в ее смерти не получается. Алтан знает, что мать последние свои годы просто существовала и в ядовитую секцию их оранжереи тоже пришла сама. Порой он задается вопросом, было ли дело в его отце и том, что тот бесследно исчез, или все же в чем-то другом — например, в вечном осуждении Баатара, в холодных и молчаливых семейных трапезах, в самом Алтане или Юме, но эти мысли быстро исчезают. Алтан в свои двадцать три уже знает, что ни к чему хорошему такие размышления не приведут. Начнет задумываться, накручивать себя, а это лишнее, когда ты житель Капитолия и внук бессменного президента. Это звание открывает ему все двери, все вечеринки, на которых он пропадает без малейшего сожаления, уничтожая алкоголем и ароматным дымом тревожные мысли, зная, что идеальность от него в любом случае никому не нужна. Никто и не ждет чего-то такого от ребенка, рожденного в почти противоестественной связи трибута и девушки из приличной семьи. Имени своего отца Алтан не знает. Просматривал записи предыдущих игр, углядывал что-то знакомое в чертах победителей из первого дистрикта, которые погибли или пропали без вести, но не позволял себе действительно выбрать хоть кого-то. Да и, на самом деле, плевать. Тот, вскруживший голову юной дочери тогда еще министра безопасности, явно был туп, как пробка, если не понимал, к чему это все приведет. Алтан вот понимает и думает, что у него-то все просчитано. Что он сделал работу над ошибками и не будет как мать, и даже не потому, что чисто физиологически не может родить. Он смотрит на Вадима, стоящего перед ним, задерживает взгляд на шраме, пересекающем бровь. Перед глазами на мгновение мелькают высеченные в памяти кадры — залитое кровью лицо, куда более юное, чем сейчас, сосредоточенный взгляд серых глаз. Алтан наблюдает, как Вадим оглядывается в оранжерее, явно не боясь и не стесняясь. Думает, что на приемах, где они встречались, тот тоже словно чувствовал себя как рыба в воде. Умеет быстро адаптироваться — полезное качество в переменчивом Капитолии. — Будешь заниматься моей охраной, — говорит Алтан, наконец. Вздергивает подбородок, когда Вадим усмехается. — Только охраной. Вадим из второго дистрикта. Верный пес Капитолия, доброволец, его Игры почти семнадцать лет назад были одними из самых кровавых. Алтан пересматривал их столько раз, что со счета сбился. Залипал на окровавленные руки, мускулы, лицо с кривой усмешкой, порезы и раны, которые потом стали шрамами. Тот получал спонсорские подарки пачками, знал, что нужно устраивать представление, чтобы понравиться, и был чуть ли не воплощением понятия профи. Капитолий его не сломил. Выточил. На экранах он был семнадцатилетним подростком, впервые познавшим настоящее убийство; сейчас же — телохранитель, которого с гордостью показывали на приемах. В Капитолии все мирно, физической силой ничего не решается: куда вероятней сдохнуть от яда в чашке с чаем или помаде, чем от пули или ножа. Физическое насилие для трибутов. Для бедных дистриктов. Телохранители словно модное украшение, дрессированные зверушки, которые могут принести лишний бокал или помочь добраться до дома выпившему лишка хозяину. Те, кого без стороннего осуждения можно тащить в постель, потому что, в конце концов, все сводится к власти над человеческой жизнью. К пьянящему ощущению того, что тебе никто ничего не может сделать. Вадим — один из лучших Победителей. Поэтому Баатар, хоть и с недовольством, но разрешил Алтану взять его себе. У внука президента должен быть идеальный охранник, даже если сам внук оставляет желать лучшего. Алтан смотрит в насмешливые серые глаза, чувствует сердце где-то в горле. Возможно, он слишком себя переоценил, когда решил, что справится. Вадим оказывается не таким, каким Алтан ожидал. Наверное, это очевидно: сложно составить настоящий портрет человека, когда знаешь его лишь по записям семнадцатилетней давности да видишь мельком пару раз за сезон за чьей-то спиной. Но, все равно, есть что-то, чего ожидаешь по умолчанию от Победителей. Алтан часто видит их, пусть и не общается близко, но знает: у них всех в глазах тлеет тщательно или не очень скрываемая ненависть. Иногда — вместе с обреченностью, иногда — с презрением, но всегда — ненависть. В каждой вежливой улыбке и смехе, даже у самых лучших, таких, как та же Пчелкина. Но — не у Вадима. Первое время тот держится за его спиной молча, с бесстрастной маской на лице, совсем как у самого Алтана. Слушает приказы, смотрит своими серыми глазами так внимательно, как будто под кожу влезть хочет. Помогает добраться до дома, когда Алтан напивается так, что почти что на ногах не стоит, и никакие чудесные таблетки не помогают. Без комментариев придерживает волосы, когда тот блюет, и приносит лекарство от похмелья на следующий день. Выворачивает запястье излишне навязчивому поклоннику, который пытается зажать Алтана в одной из ниш на приеме. Покорно выслушивает последующую нотацию о том, что нельзя вот так вредить жителям Капитолия — хотя в усмешке, появившейся на губах, читается, что все он знает и без этого. Алтан тогда, впрочем, бурчит скорее из-за того, что должен это делать: оказывается, когда тебя защищает Вадим — это безумно приятно. Тот же постепенно меняется. Проявляет больше эмоций, начинает шутить, скрашивая тоскливые прежде вечера, улыбается, смеется… Даже забывает о субординации, но на это легко закрыть глаза, потому что поначалу сердце бьется слишком заполошно, чтобы найти в себе силы действительно грубо поставить того на место, а после уже и не хочется. Потому что рядом с Вадимом легко. Алтан понимает, что это ощущение обманчиво, что нельзя верить тем, кто рос в дистриктах, что вообще никому верить в этом мире нельзя — но не может заставить себя относиться к нему, как к просто охраннику. С самого начала не мог, а теперь все шансы и вовсе исчезли. Вадим, словно издеваясь, еще и флиртовать с ним начинает, если его грубые подкаты можно так назвать. Вряд ли, конечно, всерьез, но сам Алтан не сразу привыкает к такому стилю беседы, это слишком… Прямо? Бесхитростно? Никаких тебе тысяч подтекстов и замысловатых фраз, но при этом и никаких лишних прикосновений, которые себе позволяют его знакомые. Вадим может стоять рядом, может задерживать ладонь у его руки, но никогда не прикасается без разрешения, не считая, конечно, тех вечеров, когда тащит его домой. Алтан до позорного быстро привыкает к тому, что рядом есть кто-то, на кого можно положиться.

*

— Привет, Золотце, — Вадим улыбается широко, прокручивает в пальцах метательный нож. Алтан лишь косится на него, недовольно хмурится мгновение, прежде чем снова перевести взгляд на голограмму во всю стену с трансляцией очередной Жатвы. Вадим плюхается рядом на диван, лениво раскидывает руки на спинке — так, что одна из них в этой пародии на объятие оказывается за спиной Алтана, а нож из второй летит в стену, вонзаясь в повешенную специально для него доску. — О, я его знаю, — Вадим хмыкает, смотря на экран. — Он же из третьего, — Алтан разглядывает рыжеволосого парня, нервно кусающего губу, пока выбирают девчонку ему в пару. Он кажется смутно знакомым, хотя, конечно, трибуты всегда похожи друг на друга. Зашуганные, отчаявшиеся, надеющиеся на чудо. Отличаются, разве что, профи. — Болтал с парнем, который его знает, — Вадим звучит насмешливо, но Алтан, повернувший голову к нему, видит в глазах легкую тревогу. — Победитель позапрошлых игр, Волков. Странно, что ты не помнишь, тот за него добровольцем вызвался. — Ненадолго этой отсрочки хватило, — задумчиво говорит он, смотря на экран, где уже переключаются на следующий дистрикт. Да, кажется, что-то такое было. Пятнадцать ему было, что ли?.. Точно один из самых молодых победителей за всю историю, просто не запомнилось, за кого тот пошел добровольцем. В ближних дистриктах не придают этому большого значения, слишком уж часто происходит, пусть третий и был исключением среди своих соседей. — Наверняка Волкова поставят его наставником. Вадим молчит в ответ, смотрит, как на сцену, спотыкаясь, поднимается молодой мальчишка из пятого дистрикта, а чуть позже — девчонка. Оба отчаянно дрожащие и едва ли выглядящие даже на обязательные двенадцать. Алтан не любит Жатву, но не смотреть не может: за ужином Баатар будет обсуждать с ним и Юмой трибутов и просто отмолчаться не выйдет. Вадим рядом, впрочем, делает эту ношу капельку легче: тоже смотрит, не отрываясь, изредка отпускает комментарии, пытаясь предугадать, сколько баллов получит тот или иной трибут на показе. — Максимум троечка, — подводит итог отчаянно кашляющей девушке из двенадцатого он и тянется к стоящей бутылке вина, наполняя бокал. — Если было б можно, в минус ушла. Предложи своему деду идею для следующей квартальной бойни, думаю, он в восторг придет. Пусть для тех, кто в минусе, будет дополнительный коэффициент для стоимости подарков. Хотя, конечно, кто на них вообще деньги тратить будет, если сдохнут в первые полчаса… — А мне ты бы сколько дал? — Алтан даже не знает, зачем спрашивает. Вот уж ему Вадим точно поставит все минус двенадцать, но тот медлит, смакует вино, словно не расслышав вопрос. — Одиннадцать, чтобы Баатару был повод поворчать, что не двенадцать, — наконец, говорит он, без усмешки. Алтан вопросительно склоняет голову к плечу. — У тебя нет истощения, как у бедных районов, нет серьезных болезней. Есть смазливое лицо, — это застает врасплох, Алтан откидывается на спинку дивана, закрывает глаза ладонью, словно в раздражении. На самом деле, чтобы скрыть смущение. — И какая-никакая, но физическая подготовка. Плюс, ты отлично разбираешься в своих ядовитых цветочках, — Вадим пожимает плечами, допивает вино. — А если внук президента не умеет устраивать пафосные и красивые представления даже с меньшим, я буду удивлен. — Дед грозился отдать меня в первый дистрикт, — говорит Алтан. Вслушивается в тишину, последовавшую за этим признанием, считает собственные выдохи. Впервые произносить такое вслух сложно, слова как будто камни в горле. — Стоило мне чем-то его взбесить. Приятно знать, что я бы имел какие-то шансы на спонсорскую помощь, — он резко встает, не смотрит на Вадима: не хочет знать его реакцию. Выключает трансляцию, где ведущие жарко обсуждают результаты Жатвы и пытаются предугадать фаворитов, но, конечно, в центре внимания — рыжий трибут из третьего. Сергей Разумовский, который так трагично не смог избежать собственной судьбы, и теперь явно будет главной звездочкой предстоящих Игр. — Я могу потренировать тебя, Золотце. — Чтобы было двенадцать? — фыркает Алтан, поворачивается, наконец, к нему. Вадим смотрит на удивление серьезно. — Мне уже больше восемнадцати, Игры мне не страшны. — Соглашайся. И Алтан соглашается.

*

Тренировки даются на удивление тяжело. Алтан не из тех капитолийцев, которые и сотню метров без отдышки не пробегут, но все равно — Вадим поблажек не делает. Сначала было страшно, что тот будет поддаваться, будет беречь эго избалованного мальчишки, но уже первые пять минут показали, что даже надеяться на это не стоит. К концу разминки косы прилипают к влажной шее, а сам Алтан начинает подозревать, что его телохранитель просто хочет его смерти и преступно близок к исполнению этой мечты. В целом, Алтан был готов умереть еще когда увидел Вадима в тренировочной форме — черная безрукавка, обтягивающая накачанный торс и открывающая руки, черные же, немного свободные, штаны. Частично напоминает дизайн, что дают трибутам — но при этом попроще, все же, не для камер и глаз спонсоров. Алтан вот тренировки Вадима, когда тот был трибутом, не видел. И сейчас тоже не смотрел, когда он был занят в зале — тот обычно тренировался, когда он запирался в лаборатории или оранжерее в секции с ядовитыми растениями, где постороннему выжить очень сложно. Кто ж мог подумать, что спортивный зал куда опасней. Конечно, он держит лицо, надеется, что не смотрит слишком уж откровенно, но Вадим каким-то шестым или седьмым чутьем улавливает его смущение. Алтан представить не может, откуда у него такая проницательность вместе со всеми тупыми подкатами в лоб. — Я бы хотел, чтобы ты так покраснел и задыхался от того, как я тебе охуенно отсосал, но что поделать, — с прискорбием подняв брови, склоняется к нему Вадим, пока Алтан стоит, согнувшись и упершись ладонями в колени, хватает ртом воздух и старается убедить себя, что врезать Вадиму будет не самым лучшим выходом. И нет, внутри не скручивает все от вспышки желания из-за мгновенно вставшей перед глазами картинки. — Не отвлекайся. Что там дальше в твоем плане? — Алтан выпрямляется, стирает пот со лба, и Вадим щурит глаза. Недоволен? — Попробуй меня ударить. «Попробуй» — это прямой вызов, особенно когда оппонент стоит так, словно и двигаться с места не собирается, разве что вино не попивает и в потолок не смотрит. Задание легче легкого, но Алтан медлит, и вовсе не из-за того, что снова залипает на то, какой Вадим сейчас несправедливо красивый. Нет, конечно же, не из-за этого, просто пытается продумать стратегию и куда лучше атаковать, учитывая их разницу в размерах и подготовке. Он резко подается вперед, целясь кулаком в живот — но Вадим перехватывает руку, заламывает, прижимается грудью к спине. Плечо тянет болью, Алтан шипит — но чуть не давится этим шипением от горячего шепота прямо на ухо. — Уже были бы мертвы, Ваше Золотейшество. Неужели вас не учили марать руки? Алтану хватает грязного происхождения. Он дергается, пытается затылком ударить в лицо, но Вадим успешно уворачивается с негромким смешком. — Тц, прыткий змееныш. Попробуй иначе. Он хмурится. Попытка наступить на ногу тоже пресечена почти мгновенно и, пожалуй что, на этом идеи заканчиваются. Вадим не подсказывает, держит крепко, прижимает к себе, перехватывает горло под подбородком, заставляет запрокинуть голову. — Мог бы сломать твою хрупкую шейку прямо сейчас. Бескровно, быстро и почти не больно. Ты ведь так бы предпочел умереть, Золотце? Но, вопреки словам, держит он уверенно, но явно осторожно, не желая даже синяков оставить, хотя мог бы. Возможно, думает Алтан, закрывая глаза, он даже не был бы против. Тело Вадима сзади горячее, твердое, и как же ему хочется, чтобы между ними не было никакой одежды, чтобы… Боль резко исчезает, Вадим отходит, смотря на него потемневшими глазами. Алтан трет шею, игнорирует боль в плече, старается отдышаться — как будто бы снова пробежал кучу метров, а не просто стоял на месте. — У тебя хороший потенциал, как и я думал, — скупо, наконец, хвалит Вадим, отводит взгляд, идет к пульту управления. Пробегает пальцами по кнопкам, заставляя панель у дальней стены отъехать в сторону. — Лучше бы, конечно, какое дистанционное оружие, вроде лука, пистолета или метательных ножей, потому что выносливости явно не хватает. Сидение в цветочках дыхалку твою не спасут. — Мне не от кого бегать в оранжерее, — Алтан пожимает плечами, чуть морщится, подходит к открывшейся стойке с оружием. Рассматривает задумчиво, но, конечно, ни лук, ни пистолеты никогда ему не нравились. Убивать своими руками вообще не хотелось, и да — Капитолийское пристрастие к ядам было куда более… Но ими ведь можно смазать те же ножи? Он щурит глаза, поворачивает голову к Вадику, на губах которого появляется усмешка. — Ну а вдруг какой-нибудь крыжовник взбесится? Вы же там вечно что-то новое придумываете для Игр, чтобы трибуты не заскучали, — в его голосе не слышно осуждения, только привычная легкая насмешка. Вадим теперь всегда такой, Алтану порой кажется, что у него два состояния — эта вот насмешка или идиотские подкаты. Но потом, на мгновение, в нем мелькает что-то серьезное, пробирающее до костей — как в тех моментах на записях Игр, которые он тысячу раз ставил на паузу, рассматривая каждую скрытую в лице эмоцию. — Бегающий крыжовник звучит не впечатляюще, — говорит Алтан, отходит от оружия. — Даже для пятилеток. Вадим наигранно виновато пожимает плечами, разводит руками и кидает Алтану палку. Или, точнее, шест. Он ловит его, сжимает и хмурится. — И зачем? — Можешь в землю воткнуть, вдруг прорастет, как в старых сказках, — Вадим смеется, берет второй такой же. — Но я больше хочу проверить твою реакцию. Защищайся. Если бы еще Алтан знал, как защититься от Вадима.

*

В оранжерее спокойно. Запах растений давно уже не кружит голову, Алтан к нему привык. Он проверяет новую, недавно выведенную рассаду, которая желтыми, узорными по краям листьями тянется к его ладони, стоит протянуть. Вскоре, по расчётам, та должна зацвести крупными пурпурными гроздьями, точь-в-точь похожими на гортензии, вот только не в пример смертоносней. Листья и так уже учатся охотиться, добывая себе пропитание из мелких насекомых, но перчатки пока что непосильная преграда — они цепляются за них микроскопическими иглами, но проткнуть не могут. Пробный экземпляр для предстоящих Игр, который потом должны внести в базу растений Арены, если все будет успешно. — Вот ты где, Цветочек, — Вадим, как всегда, заходит бесцеремонно, падает в кресло, стоящее в «зеленой» безопасной зоне. Ведет носом, морщится: иммунитет к запахам у него еще не выработался, так что Алтан уже знает, что тот будет потом ворчать на головную боль и то, что от него воняет, как от капитолийца. Научиться бы Вадиму следить за языком, но, если даже столько лет жизни в Капитолии этого не сделали, Алтану тем более это не под силу. — У тебя же свободное время, — замечает он, подходя с горшком азалии в руках к столику у кресла. — Что ты тут забыл? — Соскучился. — Что, Разумовский ничего интересного не выкидывает? — хмыкает он, устраивая азалию на новом месте под взглядом Вадима. Нынешние Голодные Игры довольно любопытные — хотя сам Алтан за ними особо не следит, только вечером проглядывает выпуск новостей, да на встречах спонсоров слушает обсуждения. Разумовский, конечно, несомненный фаворит. Вадим называет его «ебанутым» и ни капли не ошибается: если первую неделю все следили за худощавым рыжим пареньком с сочувствием, гадая, как тот еще не помер, то потом последовательные смерти тех, кто оказывался рядом с ним, начали привлекать внимание. Камеры никак не могли заснять моменты, когда именно и что делал Разумовский, но количество трибутов уменьшалось, а у него от силы пара царапин появилась да ожоги от крапивы, куда он неудачно упал. — К профи пока не суется, как Волк его и учил, — Вадим лениво следит за Алтаном, тянется за бутылкой вина на столе. — Не понимаю, чего он в первый раз за него вызвался, тот и так всех вырежет. — Думаешь, победит? В ставках лидирует трибут из второго. — Дима-то? — Вадим смеется, громко, неприкрыто, запрокидывает голову, чуть не проливая на себя вино из бокала. — О, нет, Золотце. Этот сдохнет дня через три, если не попадется Рыжуле раньше. Алтан сжимает губы, дергает сорняк. Рыжуля, значит. — Разумовский твой и в болото какое попасть может, — ровно говорит он, не поднимая глаз. — Или съесть что-то не то. Игры непредсказуемые, от удачи тоже что-то зависит. Вадим молчит. Алтан слышит звук поставленной на место бутылки, потом — бокала. — Ревнуешь? — С чего бы, — он презрительно кривит губы, встает, отряхивает руки и поворачивается к Вадиму. На лице того, впрочем, сейчас даже усмешки нет. — И правда, с чего бы. Алтан медленно выдыхает, чувствует некстати опаливший щеки румянец и списывает его на духоту оранжереи, после чего позорно сбегает в ядовитую секцию, лишь бы не видеть довольного блеска в глазах Вадима.

*

Про болото, впрочем, не было шуткой. Алтан сидит за панелью управления, скучающе рассматривая трансляцию — дед сказал, что ему стоит больше практиковаться, так что устроил его сюда на остаток Игр. Распорядители рядом тоже внимательно следят за всеми экранами, готовые в любой момент активировать ловушки, если трибут отклонится от задуманного сценария, или все станет слишком уж монотонным. Прошло уже две с половиной недели с начала, и у них осталось пять трибутов, один из которых — Разумовский. Сейчас тот сидит на дереве рыжей белкой, жует присланный Волковым хлебец, и явно не собирается никуда двигаться. Зато трибуты из первого и второго дистриктов устроили разборки, так что распорядители пока что решают дать ему время отдохнуть. А у Алтана пальцы так и тянутся сделать что-нибудь. Повалить дерево, запустить файерболл, кукушек, способных вызывать приступы паники — да даже внезапное растение-паразит какое-нибудь, у него как раз в недавних разработках такое было. Ползучее, отвратительное на редкость, прорастает под кожу буквально за мгновение, отравляя организм. В Игры его не взяли, сказали, недостаточно зрелищно, но Алтан примерно представляет, как можно его воспроизвести из имеющихся в базе цветов. Дед, конечно, будет в ярости, но… Он откидывается на спинку стула, равнодушно смотрит, как трибут первого дистрикта перерезает горло второму. Диме же? Вадим, как всегда, оказался прав. Не продержался тот даже до Разумовского. Он снова переводит взгляд на экран, где датчики передают жизненные показатели трибутов. Смотрит на медленно понижающие столбики у Разумовского, потом на схематично нарисованное, как в атласе, тело. А. Точно. Алтан ведь успел забыть. — Будет ли достаточно драматично, если мы убьем Разумовского за шаг до победы? — задумчиво цедит рядом Лизавета, словно прочитавшая его предыдущие мысли, постукивая пальцем по нижней губе. Она всего на тройку лет старше Алтана, но уже заняла место постоянной распорядительницы, и он знает — это явно не просто так. Вот и сейчас, в ее карих глазах не видно ни капли теплоты или сочувствия, лишь расчет. — Зрители ждут, что он победит, и они воссоединятся с Волковым, — замечает Август скучающе. — Вот именно. Представьте, сколько чувств вызовет его гибель, когда останется всего один человек между ним и победой — и тут Разумовский пуф! — Лиза щелкает пальцами в воздухе. — Умирает. Можно будет включить трансляцию из зала спонсоров, крупный кадр на лицо Волкова, чтобы все слезами умылись. Интервью потом возьмут. Кадры прокрутят перед ним, спросят о чувствах. Что думаешь, Дагбаев? Одобрит президент такое? Алтана подташнивает и он на секунду закрывает глаза. Вот поэтому он не любит это все: мерзко слышать хладнокровное обсуждение человеческой судьбы, словно это кукла какая-то. Так всегда с Голодными Играми, так всегда с капитолийцами — и насколько же легче ему было бы, если бы он разделял это мировоззрение. Но в нем что-то сломано. Может, это сказывается кровь отца, может, рассказы матери про то, каким он был замечательным человеком, может, его… привязанность к Вадиму, которая, конечно, абсолютно неправильна. Ему хочется растоптать Разумовского за одно только насмешливое прозвище из уст Вадима, но желание это слишком мимолетное и Алтан понимает, что и ревновать-то смысла нет. Будь Вадим заинтересован в Разумовском, он бы приложил больше усилий к его выживанию на Арене. Как Волков, который почти не спит, чтобы не пропустить ни минуты трансляции. — Думаю, что проигранных ставок сейчас и так достаточно, чтобы все умылись слезами, — одними губами улыбается он, наблюдая, как трибут из первого обшаривает труп Димы, забирая себе все, что может пригодиться. — Президент любит драму, но не знаю, понравится ли ему такой дешевый вариант. — Я отправлю запрос, — упрямится Лиза. — Грех упустить такую красивую историю. — Зрители могут слишком расстроиться, это будет некстати, — вздыхает Алтан, трет переносицу, набирает на панели управления несколько команд. Трибут из пятого, подошедший опасно близко к границе Арены, замирает в ужасе, когда из кустов перед ним показывается огромный оскалившийся волк. Лиза рядом бросает на него раздраженный взгляд, но вслух не спорит, помнит, из какой он семьи. Алтан же пытается решить, стоит ли рассказывать об этих планах Вадиму.

*

Волков стоит с нетронутым стаканом виски в руках, смотрит на экран, где Разумовский, морщась, мажет какую-то полученную мазь на ожог от крапивы, уже разошедшийся некрасивыми черными нитями по коже чуть дальше. — Выглядит не очень, — замечает Алтан, останавливаясь рядом с ним, болтает остатками шампанского в бокале. Вадим чуть поодаль за спиной, как всегда на таких мероприятиях. — Та крапива ядовитая, новый вид. У него, похоже, в запасе пара дней осталась. Волков дергается, резко поворачивается к нему. — Что? Алтан пожимает плечами, делает глоток, даже не видя — чувствуя, как Вадим шагает ближе. Зря, на самом деле, он уже успел понять, что Волков умеет держать себя в руках, когда нужно, и наверняка понимает, что драка с одним из распорядителей не повысит шансы Разумовского на выживание. — Забавное растение, — продолжает он, словно не прерывался. — И лечит, и убивает. Не смотри так, может, повезет твоему… другу, еще раз в нее навернется. Клин клином, как раньше говорили? — Ты переобщался со своим дедом, — хмыкает за его спиной Вадим, в то время как Волков снова резко поворачивается к Разумовскому на экране, как будто может послать тому телепатическое сообщение. — Отправь ему за мой счет воды, — напоследок бросает Алтан, отходя в сторону. — Ты сегодня сама доброта, — Вадим забирает из его руки пустой бокал, меняет с целым с одного из подноса проходящих мимо официантов. — О чем ты? Я разрабатывал эту крапиву, просто хотел похвастаться, — вокруг слишком шумно. Музыка уже раздражает, болтовня и громкий смех — тем более. Выйти бы в сад, воздухом подышать, но он подозревает, что и там сейчас не протолкнуться от уединившихся парочек и не только них. — Хотя, конечно, Лиза твердо намерена дотянуть его до финала, так что возможно ему бы все равно подохнуть не дали. — Зачем? — они отходят к укромному месту в одной из ниш, где Алтан с удовольствием садится на диван, откидываясь на спинку. Вадим стоит рядом: сесть не позволяет разница в их статусах, на людях это была бы слишком большая наглость. Либо за спиной, либо у его ног — и, пока тот был лишь телохранителем, второй вариант точно отпадал. — Драма, что б ее. Грозится запрос отправить завтра. Убить в шаге от победы, — он смотрит на экран, на котором показывают Лену из шестого дистрикта, осторожно спускающуюся к реке. — И потом как следует помучить этим Волкова. — Альваро не в курсе? — Нет, сегодня он с моим дедом общался, так что в распорядительской не появлялся. Вадим задумчиво хмыкает. Алтан смотрит на него, чуть повернув голову — тот следит за Волковым, о чем-то сосредоточенно думая. — Что такое? Переживаешь за Рыжулю? — Просто задумался, — улыбается широко Вадим, поворачивается к нему. — Ты первый мой босс, который настолько близок к Играм, никак не могу привыкнуть ко всем этим закулисным штукам. — Странно думать, что все на самом деле решается за твоей спиной? — Хочется верить, что я победил из-за собственной охуенности, а не потому, что мне устроили подачки. Алтан усмехается, но молчит. Возмущенный хмык рядом лишь делает усмешку шире. — Если тебя это успокоит, не все способны победить даже с подачками. Мы устраиваем зрелище, но без изначальных данных это бессмысленно. Люди должны верить в происходящее. — Мне стало намного легче, — голос Вадима пропитан ядом. Алтан уже откровенно улыбается, делая глоток шампанского. — Вам тоже с президентом сегодня еще встречаться, — напоминает Вадим уже серьезней, когда Алтан отдает ему очередной пустой бокал. — Тогда принеси всю бутылку, — бурчит он устало, жмурится, на мгновение сжимает переносицу пальцами. Зря сюда пришел, конечно, лучше бы отсыпался после смены, а теперь еще надо как-то выдержать неодобрительный взгляд от деда за то, что посмел явиться пред его очи нетрезвым. Юма-то себе такого никогда не позволяет, поэтому и назначена наследницей всего состояния, поэтому ей и пророчат успешную политическую карьеру. — Вам лучше отдохнуть перед встречей, есть еще несколько часов. — Ты мой охранник, а не нянька, Вадим, — вздыхает Алтан, но поднимается. — Поехали. Надо, и правда, успеть привести себя в порядок. Последнее, что он видит на экране трансляции перед тем, как уйти из спонсорского зала — как Разумовский ловит прилетевший к нему подарок.

*

Разговор с дедом проходит просто отвратительно. Тот недоволен — для разнообразия, не только им. Говорит о том, что Голодные Игры нужно ужесточить, что народ в дистриктах начинает показывать недовольство, что ходят слухи даже о повстанческом движении. Алтан думает, что предложение Лизы, пожалуй, и правда бы сейчас подошло идеально, но молчит, разглядывая стену чуть выше плеча сидящего за столом деда. — С Играми же всегда так, — замечает Юма, ее холодный голос обычно действует на Баатара успокаивающе. — Горе от смерти трибута. Побуянят и замолкнут, как всегда. Вспомнят, что ничего сделать все равно не могут. — Ты меня за идиота держишь, Юма? — хмурится Баатар почти раздраженно, и это уже странно. Алтан смотрит на деда уже внимательней. Тот, и правда, встревожен, если позволяет своему идеальному фасаду треснуть. Что же произошло такого? В новостях, конечно, ничего не говорят кроме приторного сиропа, но чтобы сам президент говорил о таких вещах с семьей, а не только с ближним кругом… Юма молчит рядом, тоже явно растерянная. Под их взглядами, дед словно расслабляется, машет рукой. — Просто хочу сказать, что будьте осторожней. Усильте свою охрану, если понадобится, Юма — даже в первый дистрикт пока не лезь, по возможности из нашей зимней усадьбы не выезжай. К Алтану он отдельно не обращается, но и так все понятно. С того и охранника хватит, а из Капитолия он и так не уезжает: нет никаких дел с дистриктами, а зимний дом плотно оккупирован сестрой, с которой он тоже старается лишний раз не пересекаться, так что живет в резиденции в центре города. — Никто не должен знать о том, что мы обращаем внимание на волнение в дистриктах, — говорит Баатар под конец. — Юма, можешь быть свободна. Алтан, останься. … А вот это уже нехорошо. Сестра словно колеблется мгновение, прежде чем подняться, но не спорит, лишь мимолетно касается плеча Алтана, когда проходит мимо. Дверь за ней закрывается, кабинет погружается в тишину. — Твой телохранитель же из дистрикта, если не ошибаюсь? — словно он не помнит, да. Что за игра? — Из второго. Они лояльны Капитолию, — Алтан сцепляет пальцы в замок, смотрит на деда. — Второй… — задумчиво хмыкает тот, трет подбородок, рассматривая внука. Ко второму дистрикту, и правда, сложно придумать претензии: все же, там обучают миротворцев, основную военную силу Капитолия, и Игры в этом дистрикте даже на наказание похожи мало, как бы странно это не звучало. Скорее, честь и золотые горы до конца жизни для участника и его семьи, ну или просто относительно запоминающаяся смерть. — Следуешь примеру своей матери? — наконец, говорит Баатар. Алтан сжимает губы, чувствуя, как резко похолодело все тело. Что?.. — О чем вы? — Слухи ходят. Мол, слишком уж ты близок со своим телохранителем. — Но мы же не… — Вот именно, что «не», — резко обрывает Баатар. — Слишком сильно ты его бережешь. От чего? От меня? — Я просто не хо… — он замолкает под насмешливым взглядом деда. Правда, стоило бутылку выхлебать, прежде чем приходить сюда: вот только собственную личную жизнь с ним он еще не обсуждал. — Я купил его тебе, чтобы ты переболел своей подростковой влюбленностью, Алтан, — резко говорит Баатар. — Наигрался и передал его дальше, а не держал рядом с собой до скончания веков, пылинки сдувая. Алтан молчит. Опускает взгляд на свои руки, сглатывает. Конечно, дед понимает. Все понимает куда лучше, и одновременно с этим — хуже. Потому что все это уже слишком запоздало. «Переболеть» Вадимом просто не выйдет. — Твоя мать не смогла наиграться, — дед склоняет голову к плечу. — Надеюсь, ты все же куда разумней. Отребье дистриктное не заслуживает чего-то большего, чем удовлетворение наших желаний. Это уже высшая честь для них. Алтан дергает уголком губ, потом поднимается. — Надеюсь, мы друг друга поняли, Алтан. Поняли. Конечно. Вадим сразу замечает, что с ним что-то не так. Отвозит его домой в тишине, косится встревоженно, но молчит — до самого порога спальни, где он обычно оставляет Алтана. — Что случилось, Золотце? Алтан моргает, потом молча открывает дверь в спальню шире, отступает в сторону, пропуская его внутрь. Вадим заходит, смотрит сощуренными глазами, замирает посреди комнаты. Ждет. Алтан же кидает пиджак на небольшой диван, снимает пеструю рубашку, оставаясь по пояс голым. — Ты решил устроить шоу для меня? — шутит Вадим за его спиной. — Нет. — Что произошло? На его плечи ложатся горячие, шершавые ладони, сжимают, пуская целый рой мурашек по всему телу. Алтан жмурится, медленно выдыхает — к прикосновениям Вадима привыкнуть невозможно, даже после всех тренировок и тренировочных захватов, во время которых тот шепчет на ухо всякие пошлости, словно поставив перед собой целью довести его до сердечного приступа. Алтан поворачивается в его руках, смотрит во встревоженные глаза, прежде чем приподняться на цыпочках и коснуться его губ. Он никогда не представлял себе, какого это — целовать Вадима. Не позволял себе, даже эротические сны были слишком абстрактные, с выхваченными из туманного подсознания образами рук, ног и глаз. Вадим под его губами отмирает через пару мгновений, перехватывает инициативу в поцелуе, скользит ладонями по спине, очерчивает позвоночник, прежде чем прижать ближе к себе за поясницу. Алтан стонет в приоткрытые губы, жмется ближе, делает поцелуй глубже — и теряет землю под ногами отнюдь не в метафорическом смысле, когда его подхватывают под задницу, заставляя обхватить торс ногами, и несут на кровать. Вадим прерывает поцелуй, чтобы стянуть с себя футболку, и Алтан поспешно прижимает ладони к его плечам, очерчивает татуировку, мышцы под ней, так, как давно хотелось и мечталось. Вадим больше не спрашивает. Ни про то, что случилось, ни про то, уверен ли он. Он раздевает их обоих, расчерчивает кожу Алтана поцелуями, чуть прикусывает лодыжку, откуда начинается узор татуировки, скользит по золотым цветкам языком, заставляя стонать. — Смазка в… — Знаю, — усмехается Вадим, доставая ту из тумбочки и у него нет сейчас сил уточнять, откуда у того это знание. Может, просто догадался: где еще ее хранить, не в шкафу с одеждой же, в самом деле? Пальцы Вадима внутри ощущаются идеально. Растягивают, пока тот обхватывает губами член Алтана, берет в рот почти до конца, пропуская в самое горло так, что пошевелиться страшно, хотя до одурения хочется. Он комкает в руках простынь, скулит, не стесняясь, не зная, то ли все же толкнуться в рот — то ли на пальцы, которыми тот медленно и дразняще его трахает. Вадим решает за них обоих: отстраняется, льет смазку на свой член, после чего, устроив ноги Алтана на своих плечах, медленно входит внутрь — растягивая еще сильнее, твердый, горячий, и Алтан захлебывается его именем, когда тот, не давая даже времени привыкнуть, начинает в нем двигаться. По простате тот попадает с поразительной точностью, каждым толчком выбивая искры из глаз, заставляя срывать голос, ловит стоны Алтана губами, касаясь их легкими поцелуями, сам рычит, смотрит потемневшими до грозового неба глазами — невыносимо красивый, Алтан мог бы кончить лишь от этого взгляда. И, возможно, кончает, выстанывает имя Вадима, и тот, после нескольких более быстрых толчков, следует за ним. Алтану бы поворчать за то, что тот излился внутрь — но сил и желания, на самом деле, нет. Вадим выходит из него, ложится рядом, смотрит странно, как-то задумчиво и сыто одновременно. А Алтану, после того как проходит первая волна послеоргазменной неги, становится тошно от самого себя. Он резко садится, тянется немного дрожащими руками расплести косы — но Вадим опережает, со вздохом отведя его пальцы начинает расплетать сам. Быстро и аккуратно, словно делал это не раз. От этого — еще хуже. Алтан сглатывает, притягивает коленку к груди, утыкается в нее лбом. — Эй, Золотце, ну я же не настолько плох, — Вадим пытается шутить, успокоить. Идиот. — Дело не… — Во мне, а в тебе? Давай без таких банальностей, — он чувствует прикосновение губ к обнаженному плечу. — Что случилось? — Не говори, что я тебя невинности только что лишил, — хмыкает Алтан грубо. — Ты же не ждешь от меня теперь признаний в любви? — Раньше ты не собирался расширять мои обязанности. «Обязанности». Хотя, конечно, так оно и было. Он ведь и полез к нему ради этого, чтобы доказать деду, что тот ошибается, сделать вид, что играется, что перебесится, хотя, конечно, затянувшаяся до его возраста подростковая влюбленность тянет на серьезную патологию, но Баатар никак привыкнуть не может, что они с Юмой уже не дети. Чего стоят все его презрительные мысли в сторону капитолийцев, если он ничем не лучше? — Просто устал. Вадим не настаивает. Заканчивает с косами, проводит пальцами сквозь оставшиеся непослушные кудри, массирует затылок. — Ванна? — Да. Тоже сполоснись и можешь быть свободен. Рука в волосах на мгновение замирает. Кажется, что Вадим вот-вот будет с ним спорить, но нет, тот молча поднимается, чтобы выполнить его указание. Алтан вслушивается в звуки льющейся воды и кусает губу, чтобы не зарыдать прямо сейчас, потому что тогда от его образа вообще камня на камне не останется. Как будто бы Вадим хоть когда-то мог этим обмануться. — Сладких снов, Золотко, — мягко говорит Вадим после того, как выходит из душа и одевается. Алтан молча провожает его взглядом и пошатываясь идет в ванную. Может, если постараться, в ней выйдет утопиться.

*

Утром он ведет себя так, как будто ничего не произошло. Вадим легко поддерживает эту игру — и сложно не задаваться вопросом, как часто тому приходилось это делать прежде. В распорядительской место рядом пустует: Лиза куда-то подевалась, даже Альваро не предупредила. За такое, конечно, будет выговор, но Алтан незаметно выдыхает. Может, если она заболела, то Игры успеют закончиться прежде, чем она внесет свое гениальное предложение. Деду, в том состоянии, в котором он сейчас, такое точно придется по вкусу, заодно и ближайшие дистрикты припугнуло бы. За ночь от укуса змеи погиб трибут из первого дистрикта. Разумовский выглядит на порядок лучше и, — Алтан переводит взгляд на его жизненные показатели, — чувствует себя также. Черная паутина от ожогов уже почти выцвела. — Что ж, ускоряемся, — хлопает в ладоши Альваро, не сводя взгляда с мониторов камер. — Пускайте переродков, загоним всех в центр. Сегодня нужно устроить финал. Алтан смотрит, как повинуясь движениям других распорядителей на голограмме арены появляются несколько стай волков-мутантов, созданных из тел павших трибутов. Ему, наверное, стоит поговорить с Вадимом. Обсудить произошедшее, но… Но, с другой стороны, зачем? Главное, чтобы ищейки деда уловили, что он выполнил их приказ и отстали. За сколько, по мнению Баатара, Алтан мог бы наиграться? Сколько времени у них есть до того, как Вадима передадут кому-то еще? Пушка. Пятый дистрикт. Альваро отдает команды, но Алтан едва слушает: вряд ли уже на этом этапе понадобятся деревья или растения, так что его работа, считай, закончена, остается лишь наблюдать за тем, как Разумовский и девушка из шестого, сбежав от переродков, сходятся в ничем уже неприкрытой схватке посреди поля. Вспоминается, какой была последняя битва Вадима. Трибут из четвертого, такой же профи, как он, вот только куда более измотанный — ареной в тот раз было огромное, заброшенное здание, которое буквально частично рассыпалось и могло обвалиться от любого неверного шага. Из переродков там были ядовитые крысы и ядовитые же комары, еда была только у Рога Изобилия на крыше, вход куда завалило буквально на следующий день, и добраться туда можно было только с улицы — и пара трибутов погибла, сорвавшись в таких попытках. Зато крики громким эхом разносились по зданию, а кровь красиво расцвечивала стены и полы. Алтан наведывался на ту Арену, когда был младше, ему казалось, что он так становится ближе к Вадиму — бред, конечно, но попробуй убеди в этом… — Камеру на Разумовского, быстро! Алтан подается вперед, выпадая из своих размышлений, смотрит, широко распахнув глаза, как на груди Разумовского расцветает крест-накрест шрам, от попыток трибутки его убить, тот чудом уворачивается, и…. Уже своим ножом перерезает ей горло, прежде чем обессилено упасть рядом. Пушка. — Победитель семьдесят четвертых Голодных Игр — Сергей Разумовский, трибут третьего дистрикта!

*

— О, эти Игры были одними из самых захватывающих! — щебечет стоящая рядом розоволосая девушка, не сводя с Алтана восхищенного взгляда. — Думала, на финальной битве у меня сердце остановится, и… Слушать это скучно. И так много кто уже подходил к нему, явно стараясь подлизаться, расхваливал Игры, как будто бы он был там главным распорядителем, а не одним из многих. Вот что делает бонус в виде влиятельного деда, в самом деле. Вадим в стороне, стоит вместе с Волковым и Разумовским. Уже довольно долго стоит, на самом деле, и жаль, что разговора отсюда не слышно, потому что слишком уж раздраженно морщит нос Разумовский, как будто только ладонь Волкова на предплечье останавливает его от того, чтобы повысить голос. Может, так оно и есть. Он ловит взгляд Вадима и тут же отводит глаза, снова уделяя внимание своей собеседнице, которая уже перешла на обсуждение последнего модного показа. — О, а это же Вадим Дракон? — с придыханием говорит она и Алтану не нужно поворачиваться, чтобы понять, что тот, наконец, занял свое законное место за его спиной. — Я так много о нем слышала! Вы его слишком долго держите у себя на поводке, вам не кажется? — она кокетливо улыбается, тянется, чтобы коснуться плеча Алтана, но Вадим предусмотрительно отводит ее руку, не давая завершить движение. — Одолжите мне его на вечер? — словно ничего не произошло, заканчивает она. — Обещаю вернуть целым. — Нет, — отрезает Алтан, даже не раздумывая. Девушка — кажется, Снежанна? — хмурится, потом обиженно дует губы. — Нельзя быть таким жадным! Всего на один вечер, ночью уже привезут обратно. Вместе с тем браслетом, который мне посчастливилось увести у вас из-под носа на прошлом аукционе, — она широко улыбается, кажется, даже не стараясь действительно задеть. — «Нет» значит нет, — разговор быстро начинает раздражать и Алтан, кивком попрощавшись, оставляет расстроенную Снежанну отходя в сторону вместе с Вадимом. — Не делитесь игрушками, Ваше Золотейшество? — насмешливо тянет он и Алтан лишь раздраженно закатывает глаза. — Вадим. Тот лишь широко улыбается, перехватывает его запястье, касается губами костяшек пальцев — неожиданно и ласково, так, что Алтан смущенно отворачивается, с некоторым промедлением вырывая свою руку. Видит знакомые рыжие волосы, только теперь Разумовский окружен толпой… поклонников? Пожалуй что. — Едва залатали и уже притащили сюда, — негромко говорит ему на ухо Вадим. Дыхание обжигает, посылает мурашки по спине. — Как будто бы так не всегда, — пожимает плечами, отворачивается. Сколько он тут? Достаточно, чтобы показать, что их отношения с Вадимом, и правда, изменились? Соглядатаи деда явно улавливают даже малейшие сдвиги в прикосновениях, а они сегодня и так уже были. — Вам тоже стоило бы отдохнуть. Поедем домой? — Поехали, — сдается Алтан, отставляет полупустой бокал на поднос проходящего мимо официанта. Настроение и так безнадежно испорчено, утопить его в алкоголе явно не лучший вариант: последнее время терять контроль над собой ему просто-напросто страшно. — Волков в бешенстве, — роняет Вадим уже дома, помогая ему расплетать косы. Алтан, сидящий на кровати, лишь фыркает. — Сам себе могилу выкопает, если что-то гавкнет. — Разве кого-то это волнует? Алтан молчит, пока чужие пальцы осторожно распутывают пряди. — Пусть лучше не высовываются особо и ведут себя, как им скажут, — наконец, говорит он негромко. — Скажи своему другу. Выкрутасы сейчас списывать на милые капризы не станут. — Милые капризы — это по твоей части? — Просто заткнись, — Алтан трет лоб, вздыхает. То ли в нем говорит алкоголь, то ли идиотское сердце и привязанность, но он все же не выдерживает: заставляет Вадима забраться на кровать с ногами и устраивает голову у него на коленях. В спальне тихо. Полумрак создает какую-то странную атмосферу, как будто бы они в каком-то полусне, который можно спугнуть неосторожным движением или даже слишком громким выдохом. Алтан даже не вздрагивает, когда чувствует пальцы в своих волосах. Закрывает глаза на мгновение, позволяя себе хотя бы на секунду представить, что это все — искреннее желание, а не просто отыгрыш роли игрушки для постели. Как Вадим так живет? Зная, что никакого другого выхода нет, что никого не волнует его мнение, он сам? — Мне бы не хотелось быть победителем в Играх, — сонно бурчит он, рука Вадима на мгновение замирает, чуть тянет за пряди в немом вопросе. — Лучше умереть свободным. Победители… — он поворачивается, смотрит в его лицо снизу. Протягивает руку, касаясь подбородка. — Да ты и сам все знаешь. — Мне было легче, — Вадим опускает голову, подставляясь под ленивую ласку. — Нас растят как миротворцев. Псов Капитолия. Учат плясать под дудку заносчивых мудаков с пеленок. Алтан очерчивает пальцами линию его челюсти. Любой другой за такие слова уже бы наказал, в дистриктах и вовсе бы публично плетей задали. — Расширение обязанностей не пугает так сильно? — Если не относится к этому серьезно. Грустная улыбка сама по себе появляется на губах. Он убирает руку и закрывает глаза. Ему бы чувствовать облегчение, что Вадим воспринимает это все легко, что не заморачивается из-за того, что теперь они еще и трахаются. Что это просто вписалось в строчку между тренировками, занудными приемами и распитием вина. Вместо этого внутри ядовитым цветком распускается горечь.

*

Эта Квартальная Бойня — из победителей прошлых сезонов. Баатар говорил об этой идее уже месяц, восторженно обсуждая с распорядителями арену. Алтану поручили разработку растений — впервые, когда это ему приносят идеи на одобрение, а не он ждет разрешения и похвалы от кого-то еще. На самом деле, все не так сложно, как может показаться со стороны: побольше красивых и опасных растений, ядовитых ягод, новых разработок, которые давят на психику и убивают изощренно и красиво. Прямо как его дед. — Я подобрал несколько вариантов новых охранников, если выберут Вадима, — Баатар протягивает ему флешку, которую Алтан берет чуть дрогнувшими пальцами. — Присмотрись. Может, кто-то тебе и так понравится больше. Алтан лишь кивает, прощается и осторожно закрывает за собой дверь, хотя желание хлопнуть ею как никогда сильно. Он не настолько глуп, чтобы думать, что это все из-за того, что дед все еще считает, что его влюбленность в Вадима жива. На самом деле, если бы его чувства имели достаточно веса в глазах Баатара, чтобы посвящать им целую тему Игр, то Алтану впору было бы чувствовать себя польщенным. Но нет. Разумовский и Волков кажутся куда более вероятной причиной. Разумовский, точнее, пропавший куда-то с радаров сразу после своего тура. В деревне победителей его дом пустует, Волков не выглядит встревоженным, но Алтан краем уха слышал о повстанцах на одном из приемов, и это уже даже не тревожный звонок, а целая сирена. Если такая информация вышла за пределы ближнего круга президента, значит, дела идут намного хуже. Значит, дистрикты становятся громче, несмотря на все принимаемые меры. Несколько смертей среди верхушки не делают ситуацию лучше. — Кусают руку, которая их кормит, — рычит Баатар, когда ему докладывают о найденном теле одной из распорядительниц с перерезанным горлом, уже второй по счету, если считать так и не найденную Лизу. Юма сейчас на одном из пышных приемов, так что выслушивает недовольство лишь Алтан, принесший ему травяной чай.— Всех прирезать, как шавок безродных. Ничего, Бойня их приструнит. Он мог бы поспорить с этим, но, как всегда, его мнение никто не спрашивает. — Постарайся не убиться без меня, Золотце, — целует его пальцы Вадим вечером, когда официально объявляют тематику Бойни, и Алтан тонко улыбается, закатывая глаза. — Это я должен просить тебя не лезть на рожон. — Шанс один к шести, бывало и похуже, — они переплетают пальцы, Алтан сжимает крепче, смотрит в лицо Вадима. Тот не выглядит взволнованным, как будто даже ожидал этих новостей. Как будто над ним не висит угроза снова попасть на Арену и погибнуть, но это же Вадим, верно? Он-то точно уверен, что победит. — Не лезь на рожон, — повторяет медленно, веско. — Не от меня зависит. — От тебя. Тишина, повисшая между ними, тяжелая, разрушаемая лишь возбужденным обсуждением новости ведущими, которые решают прокрутить заодно и самые запоминающиеся моменты из предыдущих юбилейных Игр. — Ты бывал во втором дистрикте? — неожиданно спрашивает Вадим. Алтан качает головой. — Даже в первый ни разу не выезжал. — Поехали со мной. Покажу тебе деревню победителей вблизи, посмотришь хоть, как настоящий лес выглядит. У нас его не так много, как в дальних, но все больше, чем здесь. Алтан задумчиво хмыкает, большим пальцем поглаживая край ладони Вадима. Идея звучит… Глупо. Особенно учитывая то, что вокруг вот-вот начнется восстание, а дед строго-настрого запретил покидать пределы Капитолия даже Юме. Конечно, он не разрешит ехать Алтану — да и зачем ему сопровождать собственного телохранителя на Жатву? Как будто бы он волнуется? Как будто бы тот значит… — Но да, капитолийским птичкам из клеток вылетать не стоит, — хмыкает Вадим рядом, усмехается. — Еще перышки замараете. Алтан сжимает губы, пытается высвободить свою руку, но тот не дает — сжимает крепче. — У меня работа. Усмешка Вадима никуда не девается, он ни слова не говорит, но каким-то образом его презрение — разочарование даже, — пропитывают воздух вокруг. Алтан так устал, что в нем все разочаровываются. Он сжимает переносицу пальцами свободной руки, жмурится. — Ладно. Ладно, поедем вместе. Если меня в вашем дистрикте убьют — с дедом разбираться будешь сам. — Конечно, Ваше Золотейшество, — улыбается широко Вадим, лезет с поцелуями, но натыкается на ладонь, которой Алтан загораживает собственное лицо. Без всякого стеснения проводит языком по ладони, пуская ворох мурашек. — И волосок с ваших драгоценных кос не упадет, пока я рядом, будьте уверены. Дед его убьет.

*

Дорога во второй дистрикт быстрая. На самом деле, им очень повезло — дед, не желая поднимать панику, не выдавал официальный запрет на выезд, так что Алтана пропустили, пусть и с явным непониманием, зачем тот решил покидать родной город. Второй дистрикт… Серый. Алтан, следуя за Вадимом, который с энтузиазмом здоровается чуть ли не с каждым встречным миротворцем, даже если те против, смотрит по сторонам, пытаясь углядеть хоть что-то яркое, кроме белой формы, но — ничего. После блестящего, радужного Капитолия, тут безумно странно. Люди одеты куда проще, без звонких украшений, зато по телам видно, что физический труд был не чужд даже женщинам. — Вон там наша Академия, — Вадим машет рукой в сторону большого здания, которое выделяется своими десятью этажами среди остальных. — Там миротворцев обучают с детства. Ну и заодно для Игр опыта набираются, — он хмыкает и Алтан задерживает взгляд на дерущихся на одной из улиц ребятишках. Дерутся они молча, ожесточенно, и никто даже не пытается их остановить, проходящие мимо даже взгляда не бросают, просто безразлично обходят так, чтобы не задеть. Алтан замер, но Вадим, сжав его предплечье, тянет дальше. — У нас драки — норма, — поясняет он без особого сожаления. — В Академии, в жизни. Выживает сильнейший, на каменоломне или в миротворцах другие не нужны, а значит — и дистрикту тоже. Это звучит логично, но поэтому — страшно. Ему прежде в голову даже не приходило задумываться о том, какие локальные правила и традиции могут быть в дистриктах. Неужели в каждом из них такое норма?.. Он скользит взглядом по прохожим, отмечая то, что не замечал до этого. Шрамы, синяки, у кого-то повязки на руках или ногах. Не у всех, да, но часто, достаточно часто, чтобы это уже и правда казалось тенденцией. — Это как-то… Дико, — говорит он негромко, но Вадим слышит. Поворачивается, усмехается, качает головой. — Псы Капитолия, Золотце. Домашние заласканные собачки не сравнятся с теми, кто с детства себе выцарапывает жизнь. Не поспоришь. Алтан молчит оставшуюся дорогу до деревни победителей. Вадим проводит его сквозь огромные ворота, за которыми — целая стайка домов, даже на первый взгляд куда более шикарных, чем все остальные. В некоторых из них горит свет, рядом с дальним играются дети. Вадим поднимается на крыльцо второго с края дома, толкает дверь, заходя внутрь. — Дом, милый дом, — в сарказме его голоса можно утонуть. Он отправляется включать везде свет, Алтан же медленно идет за ним. Здесь явно давно не жили — но оно и неудивительно, учитывая, что Вадим был из тех победителей, которые оседали в Капитолии. Пыли нет, видимо, узнав о его скором приезде тут убрались, но и личных вещей тоже не находится. — Не был тут лет пять, — признается Вадим с кухни, где заканчивает обход. Ставит чайник с водой на плиту, роется в ящиках и шкафах, где, ожидаемо, ничего не находит, кроме столовых приборов и какого-то мешочка. — Прогуляемся потом до рынка. Совсем не похоже на ваши магазины с каталогами, тебе понравится. Или нет, но будет весело. — Тут странно, — выносит вердикт Алтан, садится на стул и задерживает взгляд на окне, из которого видно другой, тоже пустующий, дом. — Я не думал, что… Что дистрикты отличаются настолько. — Мы все разные, — пожимает плечами Вадим, заваривая чай из обнаруженной в мешке смеси. Алтан смотрит на нее с опасливым любопытством: за такое время даже невинная ромашка может мутировать во что-то, близкое к морнику. — Не говорю, что все здесь любят пиздиться, но этому приходится учиться, чтобы выжить. В четвертом, уверен, не все любят воду, но, опять же, нас никто не спрашивает. Алтан подпирает ладонью подбородок, смотрит на заварочный чайник, из носика которого слабо поднимается пар. Чувствует на себе взгляд Вадима. — Разве не проще, когда нет выбора? — спрашивает, наконец, он. — Это ты мне скажи, Золотко, — Вадим отталкивается от кухонной тумбы, обходит стол, встает за спиной Алтана и склоняется к его уху, устроив ладони на плечах. — Тебе проще, когда все решают за тебя? — Если ты про моего деда, то он… — Он не решает за тебя, Золотце, — Вадим фыркает ему в ухо и Алтан вздрагивает, ладонью отстраняя его лицо от себя подальше. Тот выпрямляется, но рук не убирает. — Тогда не понимаю, о чем ты. Ладонь Вадима скользит к шее, сжимает сзади. — Я о том, что людям стоит давать хотя бы иллюзию выбора. У нас вот она есть — каменоломня, миротворцы или Игры. Последнее — если будешь лучшим среди всех остальных. — Ты же знаешь, наша задача — не лучшие условия для дистриктов. Скорей, наоборот. Ладонь на шее сжимается крепче, но Алтан не дергается, не шевелится. Вадим отпускает, отступает, возвращаясь к тумбе и доставая кружки из шкафчика. — А задача дистриктов — лучше условия для Капитолия, — хмыкает он. — Панем навсегда и прочая хуйня. Немного невзаимно получается. Алтан молчит. Из кружки перед ним пахнет травами, от которых свербит в носу, странная смесь, которую он не может разобрать на составляющие. Разве что мята, как всегда, витает верхней нотой, скрывая все остальные, успевшие подвыдохнуться, за пять-то лет. Там, и правда, может быть что угодно: от невинного шиповника, ромашки и смородины до вороньего глаза, белладонны и паслена. Вадим со своей кружкой стоит перед ним, смотрит, не отводя взгляда. Алтан делает глоток первый.

*

У них есть пара дней до Жатвы. Вадим, как и собирался, после чая ведет его на рынок, который сбивает с ног шумом, запахами и тем, как вокруг все агрессивно, вплоть до очередных потасовок, торгуются. Это непривычно, в Капитолии такого нет, но Алтану даже нравится — особенно когда Вадим без вопросов хватает его за запястье и надевает простенький золотой браслет, даже не украшенный никакими камнями. — На память, если меня заберут, — улыбается тот и Алтан лишь со вздохом качает головой. Вадим тут же притягивает его к себе за плечи, помогая избежать столкновения с каким-то мужчиной, и это чувствуется так привычно и правильно, что ему совсем не хочется отстраняться. Но Вадим и не настаивает, он и так всю дорогу оберегает его от лишних чужих прикосновений, видимо, уже привыкнув за время работы в Капитолии. Приятный сюрприз, что это распространяется и на дистрикт. Они покупают еду и прочие бытовые мелочи, возвращаются в дом, где вскоре на пороге объявляется девушка с короткими светлыми волосами, одетая в форму миротворцев. — Дракон! — хрипло зовет она, едва ли даже взглянув на Алтана. — Идем, разговор есть. Вадим страдальчески морщится, как будто его отвлекают от какого-то важного дела, запихивает недоеденный бутерброд в рот, отряхивает ладони от крошек и следует за женщиной без вопросов. Они не отходят далеко от дома. Дверь и стены приглушают звуки, не дают разобрать отдельные слова, так что ему остается лишь слушать явно встревоженные нотки в женской торопливой речи, и спокойные — у Вадима. Тот пару раз повышает голос, и Алтан сдается: осторожно встает с дивана, крадется к двери, стараясь двигаться как можно бесшумней. Замирает, прижавшись ухом и затаив дыхание. — … Да он слушать никого не желает! Ебнулся совсем! Ты уверен, что это хороший вариант? Лучше уже сдать его и… — Тянуть дольше и так не получится, — Вадим сплевывает куда-то на землю. — Сама понимаешь. И так уже много времени прошло, может, этой ебанутости нам и не хватало. — Тебе легко говорить! — Нарываешься, Алён, — так же спокойно замечает Вадим. — Не я. — Алёна, — в голосе все еще спокойная насмешка, но женщина замолкает, судя по звуку — пинает крыльцо. Потом они еще о чем-то говорят, сильней понизив голоса, и Алтан возвращается в гостиную, поняв, что подслушать что-то новое не выйдет. Перебирает купленную еду, отстраненно отмечая, как, все же, она непохожа на то, что он обычно видит в Капитолии. Может, конечно, дело в том, что он сам никогда не пробовал готовить, и сейчас впервые об этом задумывается всерьез, цепляя ягоды земляники из туеска и отправляя в рот. На рынке они вызывали сомнение, слишком уж мелкие, но Вадим купил их, пообещав, что Алтан его еще за добавкой отправит. И, кажется, был прав. Вадим возвращается минут через пять и как ни в чем ни бывало предлагает прогуляться до леса — снова говорит, что, конечно, это слово слишком громкое, но какое есть. Но даже так, Алтан все равно поражен. Огромные, высокие деревья, не два-три-четыре для красоты сада или оранжереи, а дикие, неуправляемые, растущие по зову природы. Таких старых елей он не помнит в Капитолии — даже на Новый Год огромные деревья выращивают искусственно, чтобы они выглядели максимально празднично и идеально. Здесь же на ветках виднеются и засохшие иголки, и сажистый гриб, который ему прежде встречался только на картинках, и кора на стволах трескается — он невольно протягивает руку, проводит ладонью, чувствуя шершавую поверхность. И воздух…. Пахнет здесь так, что кружится голова. Может, конечно, это из-за высоты в горах, но они все же не так близко к верхушкам, как могли бы быть. — Если будете делать лесную арену, теперь сможешь идеально воссоздать настоящую, — хмыкает Вадим сзади. Как будто бы раньше с этим были проблемы, с их-то базой, в которой лесов — со всего мира набрано, включая тропические. Алтан дергает плечом, шагая дальше. Под ногами трещат ветки, шуршат листья, взгляд то и дело цепляется то за заросли черники, пока еще не расцвеченные ягодами, то за мох. Нестерпимо хочется набрать образцов для оранжереи, хотя, конечно, смысла в этом нет — стоит отправить запрос, как ему и без того раздобудут что угодно. Незачем тащить что-то аж из дистрикта. Если только, конечно, это что-то, что лучше бы пронести тайком. — В паре часов отсюда шахта и деревня, — сообщает Вадим, махнув рукой куда-то вправо. Ни тропы, ни указателей нет, но Алтан ему верит. — Намного мельче, чем наш город, ничего особенного. Но, если хочешь, можем пройтись — там еще и до крепости недалеко. Нас оттуда нахуй пошлют, конечно, но может за твои красивые глаза постоять рядом дадут. Крепость… А, точно. Военное сердце Капитолия, где хранились запасы оружия и размещалась армия, которой не нашлось места в центре. — А ты не считаешься лицом, имеющим туда доступ? — поднимает брови Алтан. — Победитель, все же. И на миротворца учился. — Не закончил по личным обстоятельствам, — Вадим смотрит на какую-то птицу, устроившуюся на ветке чуть в стороне. — Да и не всем выпускникам дают доступы. — Как и не всей семье президента. Ему кажется, что на лице Вадима на мгновение мелькает досада, но это так мимолетно, что могло и показаться. — А я-то надеялся, что наконец туда пролезу. — Ты поэтому меня сюда пригласил? — Алтан улыбается, когда Вадим со вздохом качает головой, но не уточняет, какая тогда была причина. Они оба понимают, что точно не только эта прогулка в лес, но вот что именно… В ту деревню они так и не идут. Еще с час бродят сквозь бурелом, где он едва не ломает себе ногу, неловко оступившись, и только вовремя удержавший его Вадим спасает ситуацию. Алтан все же не выдерживает: собирает знакомые травы в услужливо поданную поясную сумку, которую тот зачем-то прихватил с собой. Когда речь заходит о Вадиме, в голове Алтана вообще почему-то слишком много неопределенных «зачем-то». Зачем-то позвал его сюда, зачем-то гуляет с ним по лесу, зачем-то дарит подарки, зачем-то сам прижимает к дереву, целуя так, что колени подкашиваются, зачем-то расцвечивает кожу собственническими метками-засосами… Уже в доме, смешивая деревянной лопаткой листья с травами в металлической миске, он думает, что примерно на все это можно получить ответ, если просто задать вопрос. Нет, возможно, где-то Вадим свернет все в сторону шутки, но обычно тот не врет… Не напрямую. Его удел недоговорки и формулировки, как уже успело выясниться за время их знакомства. Алтан перехватывает его запястье, когда тот, подошедший со спины, тянет руку к миске. — Тебе еще ужин готовить, — напоминает он недовольно, Вадим лишь наигранно недоуменно поднимает брови. — А я думал, ты тут решил нам салат замутить, Золотце. — Много чести, — запах перемятых ягод щекочет ноздри, отзывается во рту кислотой. Алтан смотрит на выложенные на столешницу травы, пытаясь сообразить, что могло бы его нейтрализовать, но Вадим, обнявший его за талию и прижавшийся сзади, безумно отвлекает. Особенно когда отводит косы в сторону, освобождая себе место на шее для поцелуев. — Вадим. — Меня послезавтра могут на Арену забрать, Золотце, не шипи. Алтан сжимает губы, удерживая «да никто тебя не заберет» уже почти сорвавшееся с губ. Отставляет миску, накрывает ее лежащим неподалеку куском ткани, который играет роль полотенца, и разворачивается в руках Вадима. — Я должен сочувствовать тому, что у тебя будет пара дней неоплачиваемого отпуска? — В самое сердечко бьешь, — Вадим склоняется к нему, целует легко, даже непривычно. Неужели всерьез думает прощаться? — Я все еще помню о том, что должен быть ужин. — Блять, — смех отдается теплом в груди. Алтан на мгновение прикрывает глаза, наслаждаясь этим ощущением, прежде чем Вадим, и правда, отпускает его, отходя к плите. — Стратегии — это не мое. — Никаких сомнений, — губы Алтана едва ли обозначают улыбку. Вадим, и правда, готовит, параллельно рассказывая что-то про дистрикт, про соседей, какие-то забавные истории из своего детства. Странно, но здесь он словно стал как-то… свободней, хотя прежде даже не было заметно, что он хоть в чем-то себя сдерживал. Алтан его понимает. Без душащего незримого ока деда у него самого как будто камень с плеч свалился, а о том, что будет, когда они вернутся в Капитолий, думать сейчас не хочется. Ночью, лежа без сна в отдельной от Вадима спальне, он смотрит в потолок. Думает о том, что неужели мать испытывала столько же чувств к его отцу — столько, что дышать порой становится тяжело, что готов простить ему все, что готов сделать то, что он попросит? Что готов сделать даже больше — то, о чем Вадим вряд ли даже решится заикнуться? Что простая, чуть подгоревшая еда, небольшой дом и простой быт кажутся куда заманчивей, чем все блестящие приемы и особняки Капитолия? Просил ли отец оставить Алтана в живых? Поэтому мать тогда не согласилась на аборт, несмотря на все уговоры? Прежде ему казалось, что он умней, чем были его родители. Оказывается, что, на самом деле, они просто все понимали лучше, чем он.

*

Второй день проходит слишком быстро. Алтан опасался, что Вадим снова попробует затащить его в ту деревню, но нет, вместо этого тот словно вознамерился душу из него вытрахать, жадный до ласки и прикосновений, едва ли дающий шанс прерваться даже на еду. — Ты отвратительный, — сообщает ему Алтан, рассматривая в день Жатвы себя в зеркале. Спутанные волосы, расцвеченное тело, опухшие губы, да и тело ватное, отчаянно ноющее, как будто пара часов сна сделали все лишь хуже. Хорошо хоть, прибывшие стилисты, суетящиеся вокруг Вадима, смогут помочь и его самого привести в порядок, потому что возвращаться в Капитолий в таком виде равносильно смертному приговору и нет, не для Алтана. Он смотрит за Жатвой из окна Дворца Правосудия, включив трансляцию на задний фон, чтобы заодно краем уха слушать, что будет у других. Отвести взгляд от Вадима сложно, пусть и лица с его позиции не разглядеть. — Мы договорились не вызываться добровольцами, — сообщил он Алтану еще вчера, едва ли оторвавшись от вылизывания его татуировки. — Чтобы не устраивать драку на сцене и все такое. Ведущие, наверняка, были бы в восторге от такого зрелища, но да, показывать раздоры между победителями сейчас будет не лучшим вариантом. Имя Вадима не вытягивают. В третьем дистрикте — ожидаемо, Волков. Дешевая попытка выманить или хотя бы наказать Разумовского, это очевидно всем, кто в курсе происходящего. — Ты совсем за меня не волновался? — шутливо хмурится Вадим вечером, когда они уже в поезде, едущем в Капитолий. — Я уж думал, ты там попросил на всех шести бумажках мое имя написать и даже пару раз на женских, чтобы наверняка. Алтан улыбается, целует его, чувствуя терпкий привкус вина, который они пили до этого. Никто не проверяет бумажки после Жатвы. Если договориться с нужным человеком и заменить одно имя другим — никто не узнает. Вадим прав, вот только дважды написано было не его имя.

*

В Капитолии их уже ждут. В первую минуту, увидев охранников деда, Алтан уверен: его потащат за шкирку, как провинившегося котенка. Вадим, мгновенно загородивший его собой, наверняка бы справился с ними, но сейчас это принесет лишь дополнительные проблемы, которых у них и так целый шквал. — Проследи, чтобы вещи доставили в особняк. Потом заберешь меня, — негромко говорит Алтан, касается его плеча в успокаивающем жесте. Вадим бросает на него недовольный взгляд, но подчиняется, как, впрочем, и всегда в Капитолии. Дед, разумеется, в ярости. У Алтана щека горит от пощечины, он сам стоит, опустив голову, выслушивая долгую нотацию, которую можно было свести к тому, какой он безалаберный идиот без чувства самосохранения. — Я показал дистрикту, что наша семья им доверяет, — говорит он, когда запал Баатара иссякает и тот садится на свое место за столом. — Разве это плохо? Они нам лояльны, но это тоже нужно поощрять. Баатар молчит. — Я знал, что вы будете волноваться, — Алтан позволяет своему голосу дрогнуть, виновато смотрит на деда. — Давайте поговорим об этом позже? Я могу заварить чай, как вы любите. — У меня нет на это времени. — Тогда принесу вам сюда. Я, правда, хотел как лучше… — он медлит. — Простите, пожалуйста. Он знает, что дед, наверняка, удивлен. Привычка извиняться за все исчезла уже лет семь как, стоило понять, что, в целом, это не играет никакой роли: в нем все равно уже успевают разочароваться и наказание тоже неизбежно. — У меня нет желания разбираться с детскими капризами, Алтан, — Баатар, все же, вздыхает даже с какой-то досадой, явно смягчившись. — Тебя проводят к чайной комнате. Там привычно пахнет травами, так что он тоже окончательно успокаивается и сам. Заваривает травяной сбор, переворачивает песочные часы и, бросив взгляд в сторону мужчин, стоящих у двери со скучающим видом, отходит к деревянному шкафу. Открывает двери, на мгновение скрываясь от их глаз, и возвращается к столу, добавляя буквально пару капель из флакона в чашку. — Это что еще? — возмущенный голос вызывает лишь усмешку. — Настойка ромашки, — Алтан протягивает в сторону охранника открытый флакон, поднимает брови. — Понюхай, если хочешь. Мужчина смотрит недоверчиво, но и шага не делает. Алтан ставит флакон на свободное место на полке, медлит мгновение, прежде чем развернуться и, поставив чашку на поднос, направиться обратно в кабинет деда. — Ты под домашним арестом, — сообщает тот даже не поднимая головы, когда чашка с характерным стуком оказывается на его столе. — Из дома только в центр распорядителей и обратно. — Как скажете, — покорно кивает Алтан, как будто бы он подросток несовершеннолетний. — Пошел прочь. Это уже не обидно и привычно. Вадим ждет внизу, собранный, спокойный, и от этого щемит сердце. Осталось немного, думает он, вдыхая свежий вечерний воздух.

*

Вокруг — хаос, который Алтан никогда прежде не видел. Взрывы, перестрелки, крики и пыль, немного напоминает ту самую заброшку из засмотренных им Игр. Это, наверное, даже иронично, сегодня как раз трибутов должны были запустить на Арену, а вместо этого… Вадим крепко держит его за руку, буквально тащит по коридорам, отстреливаясь от кого-то, одетый в непривычную форму миротворца. Непонятно, где раздобыл ее здесь, в штабе распорядителей — но, опять-таки, Алтан тут сидит с ночи, и времени у того было с лихвой даже на то, чтобы метнуться на поезде до второго дистрикта, быть может, захватив по пути пару деревень. Непонятно только, зачем вернулся сюда. Президент последние дни не показывается на людях, запершись в своем особняке, и логичней было бы отправляться туда, а не тратить время на куда менее важные пешки. Алтан удивляется, как у него что-то умудряется звенеть в ушах, потому что внутри — глухая пустота с первого же прозвучавшего тревожного сигнала. Они, наконец, оказываются на улице, Вадим тащит его к машинам, цепляет на руки наручники и толкает в грузовик к остальным— детям Капитолия, отстраненно отмечает Алтан, к которому тут же жмутся две девочки-близняшки, дочки министра образования. — Посидите тут, Ваше Золотейшество, у меня пока дела, — улыбается Вадим, оборачивается через плечо, к караулящим их мужчинам: — Увижу на заложниках хоть один новый синяк, лично уебу, понятно? — Так точно. И исчезает. Алтан сжимает холодные ладони близняшек, слушает тихие всхлипы и испуганные перешептывания между остальными, которые не решаются обратиться к нему напрямую. Хотя чего у него спрашивать — и так ясно, что вокруг пиздец. Решение втягивать Волкова в Игры было фатальной ошибкой. Разумовский, который оказался какой-то важной персоной сопротивления, взломал и заблокировал все системы Капитолия, уничтожил Арену и устроил для них ад на земле. Баатар готовился к войне, но этого едва ли хватит даже на пару часов, особенно когда и миротворцы меняют свою сторону, а он сам ни одного приказа уже отдать не может. Министры, по большей части, наверняка превратились в кучку напуганных идиотов, особенно те, чьих детей забрали сейчас в плен. Интересно, сильно ли расстроятся повстанцы, когда поймут, что президент уже и так при смерти, если уже не умер? Никаких тебе пафосных казней и показательных пыток, никакой успокаивающей мести. Машину периодически трясет от взрывов, девочки прижимаются к нему крепче. Возможно, будет лучше, если одна из бомб упадет на них.

*

— Не зря говорили, что мой дед — пророк, — вяло шутит Алтан ровным тоном. Вадим нервно дергает уголком губ. Непривычно видеть его настолько открыто волнующимся. Они — в одной из уцелевших гостевых спален особняка Дагбаевых, который частично переделали и под тюрьму, и под проведение важных собраний, благо, комнат хватало, а перепуганные, избалованные безнаказанностью дети Капитолия едва ли смогут устроить побег из запертых комнат четвертого этажа. Алтан мог бы попробовать, как и Юма, но у них обоих окна забили досками. Комнату сестры он не видел, Вадим сказал, мол, это для всех, кто выглядит способным выжить за пределами особняка. Это даже льстит. Пусть и весь смысл был в том, чтобы они дожили до результатов голосования. — Я был против, — Вадим подходит к нему, касается одной из порядком растрепавшихся кос — переплести бы, но на это нет моральных сил, да и кудри будут выглядеть куда хуже. — Но оказался в меньшинстве. Жатву проведут послезавтра, Разум хочет попробовать восстановить систему, которая была у распорядителей, но, скорей всего, просто отправят в какой-нибудь дистрикт. Двенадцатый, может быть, там от одного воздуха сдохнуть можно. — Жатва-то к чему? Нас даже по дистриктам не поделить, — Алтан упирается лбом в плечо Вадима, делает глубокий вдох. — Просто отберут двадцать четыре человека, без разделений по полу и возрасту. Список наверняка уже готов, можно было не заморачиваться с этой зрелищностью, но, конечно, не Алтану об этом говорить. — И что, спонсоры с показами тоже будут? — хмыкает он. Вадим обнимает его за плечи, прижимает, касается губами макушки. Алтана плавит от прикосновений. Тот впервые за эти дни действительно прикоснулся к нему, и теперь как будто бы даже тревога отпускает. — Дашь мне одиннадцать баллов? — Я бы дал двенадцать, Золотце, Баатара уже не разозлишь. — «Бы»? — он возмущенно хмурится, отстраняется немного. — Я договорился. У тебя иммунитет. Алтан молчит, растерянный и оглушенный этой новостью. То есть… — Меня просто казнят? Вадим дергает уголком губ. — Нет. Что-то вроде ссылки. — В двенадцатый? — Не. Под мою личную ответственность, во второй. Правда, какое-то время придется побыть здесь, пока мы со всем разгребемся, но потом… Это похоже на какой-то бредовый сон. Алтан цепляется за футболку Вадима, смотрит на его лицо, в котором не видно и капли тревоги, и боится поверить. Он прежде подозревал, что тот был не последним человеком в сопротивлении — но только теперь начинает понимать, насколько не последним. Был ли вообще кто-то перед ним?.. — А Юма? По лицу Вадима пробегает тень. — У нее нет твоих бонусных баллов за помощь сопротивлению. Это… ожидаемо. Но от того — не менее неприятно. — Если их пошлют в двенадцатый, там будет шанс сбежать, — успокаивающе и тихо говорит Вадим, касаясь его подбородка. — Он есть всегда. Твою сестру в дистриктах толком в лицо не знают, там не так много нужно будет, чтобы она смогла затеряться. Это правда. Сестра у него умная, найдет способ выкрутиться, если будет хоть малейший на это шанс. Вадим, всматривающийся в его лицо, видимо, улавливает промелькнувшее облегчение, и целует — мягко, осторожно, почти сразу же отстраняясь, когда Алтан раскрывает губы, отвечая. — А волосы тебе бы привести в порядок, Золотце. — Пошел нахуй.