Поклонник

      Годжо уставился на чашку. Белый фарфор. Чей-то подарок на какое-то круглое событие. День рожденье, может быть? Он помнил смутное чувство благодарности, когда принимал этот набор.       Или нет? Может, он сам, в приступе хозяйственности, выбрал и купил его когда-то? Вполне в его духе — импульсивная покупка чего-то дорогого.       А впрочем? Какая разница, кто именно выложил кругленькую сумму за этот сервиз? Практической пользы от него — ноль целых, ноль десятых. — Вкусный чай, — неожиданно произнес Юджи, нарушив тишину. Он откинулся на спинку стула, потирая ладони о чашку. Легкий румянец проступил на щеках. — Это мятный?       Нет, не совсем. Еще лаванда, меллиса, и целый букет трав, названия которых Годжо вряд-ли вспомнит, даже если сильно постарается. Он же не травник-любитель, в конце концов.       Но чай правда полезный: расслабляет мышцы, успокаивает нервы и незаметно клонит в сон.       Секо советовала пить такой чай, когда его собственные приступы одержимости достигали… кхм, опасных пределов. Но вместо того, чтобы самому пить, он отдает его Юджи.       Какая щедрость, почти альтруизм, а? Похлопать бы себя по плечу за такую внезапную добродетель.       Юджи, впрочем, подтвердил действие чая глубоким зевком, от которого уголки губ Сатору невольно поползли вверх в слабой улыбке. — Чай… почти как универсальное успокоительное, да? — спросил он, намеренно сделав голос мягче. — М-м… в некотором роде, — пробормотал тот в ответ, явно борясь с накатывающей дремотой. — Чосо… то есть, мой брат, он… обожает чай. До фанатизма. В детстве помню он один пакетик заваривал пять раз. У нас тогда денег не было. Не понимаю, чего он там вообще выжать пытался после третьего раза.       Мысль о том, чтобы экономить на чайных пакетиках, казалась Сатору… чем-то из параллельной вселенной. Он читал об этом, слышал, но чтобы здесь и сейчас, перед ним сидел человек, для которого это было частью обыденности…       Он даже почувствовал странный укол вины. Или это было что-то другое? Какое-то неприятное сосущее чувство в животе. Невозможность понять это чувство, делала его еще более неприятным. — У тебя всего один брат? — Сатору решается сменить тему. — Кажется, я уже спрашивал. — А? Да, кажется, спрашивали. Но их два. — Юджи рассеянно почесал затылок, взъерошив волосы. Некоторые пряди упали на лоб, прикрывая глаза. Сатору вдруг захотелось отодвинуть эти розовые пряди, провести пальцами по мягким волосам. — Сукуна и Чосо… — Сукуна и Чосо… Интересные имена. Особенно Сукуна… звучит как нечто зловещее, а? Он случайно не был хулиганом в школе?       Юджи фыркнул, отпивая еще один маленький глоток чая. — Хулиганом? Вот уж вряд ли. Он, наоборот, был против хулиганов. Даже защищал нас.       Брови парня слегка нахмурились, когда он попытался вспомнить какие-то детали. Сатору подался вперед, сократив расстояние между ними на несколько сантиметров. Запах чая, мыла и чего-то своего, простого, от Юджи стал отчетливее. — Защищал? В каком смысле защищал? — Иногда отгонял тех, кто к нам приставал. Иногда находил работу, когда у нас совсем не было денег. Иногда… делал вещи, о которых я бы не хотел вспоминать.       О? Так вот где зарыта интрига… Эти вещи могут включать в себя что угодно. От мелкого воровства еды из супермаркета, чтобы не умереть с голоду, до чего-то гораздо более зловещего. — А Чосо? — Чосо… он был… просто самым ответственным. Всегда следил за тем, чтобы мы не натворили глупостей, чтобы у нас было что поесть. — Звучит так, будто вам троим приходилось нелегко, да?       Ответ, конечно, очевиден. Кому бы понравилось жить в нищете с двумя братцами, один из которых выглядит как бандит, а другой ведет себя как наседка? — Было… по-разному, — медленно произнес Юджи, задумчиво поглядывая в чашку. — Сложно, не буду врать. Но были и хорошие моменты. Когда мы были вместе. Тогда… тогда все казалось не таким уж страшным. Почти нормальным.       Весьма странное, если не сказать извращенное, понимание нормальности. Сатору было трудно представить себе, что в состоянии нищеты можно разглядеть позитивные стороны, но, по всей видимости, Юджи обладал поразительной способностью улавливать радость в самых обыденных вещах.

Это же… Юджи.

      Вполне в его духе, верно?       Он откашлялся. Юджи вопросительно вскинул брови. — Юджи, ты согрелся хоть немного? — спросил Годжо, играя с краем собственной чашки. — Может, все-таки стоило чего-нибудь покрепче налить? — Все в порядке. Спасибо, — парень пожал плечами, смущенно улыбнувшись. Помолчал несколько секунд, прежде чем продолжить: — Со мной все в порядке, правда. Или… я странно себя веду?       Сатору прищурился, рассматривая его. Нет, Юджи не вел себя странно. Не страннее, чем он сам, и это точно. — Нет, ты ведешь себя как обычно. Разве что… ты выглядишь задумчивым. О чем именно ты задумался? — Ну… — О том, как храбро бросился в погоню за… своим маньяком-поклонником?       Да, немного иронизирует. Только Сатору правда восхищен. Впечатлен. — Ага. Что-то типо того. Не верю, что просто взял и погнался за… за тем типом, — Юджи покачал головой, видимо пытаясь осознать свой поступок. В его глазах мелькнуло замешательство, смешанное с каким-то странным воодушевлением. — Я вообще-то всегда считал себя более трусливым. Теперь все стало проще. — В каком смысле проще? — Ну… не знаю, как толком объяснить. Словно камень с души свалился.       Юджи непроизвольно прикусил губу, отчего на ее нежной коже тут же выступила небольшая капелька крови. Он неловко слизал ее языком.       Годжо внимательно наблюдал за этим мелким, ничего не значащим, казалось бы, жестом. Взгляд скользнул по влажной полоске на чужой губе, и где-то глубоко внутри всколыхнулось удовольствие — легкий удар током, похожий на сладостное покалывание. — Это сложно объяснить, правда, — Юджи оживился, нащупав нить своих мыслей. — Наверное, в моей ситуации это звучит глупо и нелепо, но… Может, я попробую на примере? — Пример? Давай, я внимательно слушаю. — Представьте, что боитесь клоунов.       Годжо замер, слегка опешив. — Клоунов? Ты боишься клоунов, Юджи-и? Вот уж чего бы я от тебя не ожидал. — Годжо-сан! — Юджи закатил глаза, и в его голосе прозвучало искреннее раздражение, от которого щеки слегка порозовели. Восхитительно. — Это метафора! Просто попробуйте представить!       Просто представить? Да без проблем. Клоуны всегда вызывали у него странное, необъяснимое чувство. Не то чтобы страх, скорее —неприязнь. — Хорошо, хорошо, — он поднял руки вверх в шутливом жесте. — Представил. Клоуны, жуткий грим, натянутые улыбки… Шарики, которые лопаются в самый неожиданный момент. Ужас. Продолжай. — И вот вдруг ты понимаешь, что за всем этим гримом скрывается обычный человек. С его слабостями, страхами, мечтами…       Ах… Вот оно что.       Мысль была простой, почти наивной, но поданной так искренне. Сатору медленно кивнул, притворяясь, что обдумывает. — Иными словами, увидев суть вещи, можно перестать ее бояться. Правильно ли я понял твою сложную мысль, Юджи? — Ну, да, что-то вроде того, — парень пробормотал, будто сомневаясь, что смог донести мысль. — Только это… немного сложнее, чем просто перестать бояться. Это скорее про… понимание. Что у любого человека есть свои причины, свои… эм, страхи. — Интересно, — Годжо попробовал сказать мягко, а потом, не меняя тона, вбросил: — Ты бы смог понять серийного убийцу, Юджи?       Он чуть не рассмеялся, увидев гримасу ужаса на лице Юджи. Его глаза расширились, а брови взметнулись вверх. Парень отпрянул от него. — Что-что?! — Ну, он же тоже человек… как ты только что и сказал, — парировал Годжо, и наслаждение медленно разлилось по его жилам тёплой волной. Он следил, как на шее у Юджи выступают прожилки. — Со своими причинами, мотивами. Разве нет?       Всегда ведь найдется кто-то, кто оплакивает даже монстра. Всегда. — Я не… Нет! — Юджи резко отвернулся, нервно комкая в руках бумажную салфетку. — Это просто… нет, это совсем другое. Серийный убийца… Это просто зло, самое обыкновенное зло, понимаете? Зло без особых «но». Даже слышать ничего не хочу. — А что есть зло, Юджи? — Годжо наклонился еще ближе. — Какая-то абсолютная категория? Или все относительно? — Так, всё, я понял, — Юджи выдохнул, поднимая руку. — Вы снова собрались философствовать? Сейчас? Серьёзно?       Ну… может быть, отчасти. Сатору не стал спорить, признавая про себя, что интеллектуальная стимуляция была своего рода наркотиком. — Ладно, не буду. Ты прав, сегодня не время для философии. Так о чем ты хотел поговорить? О…? — Да, именно, — Юджи снова посмотрел на Сатору, в этом взгляде читалась мольба. — Как мне поступить? Что вы думаете обо всем этом? У вас всегда есть свое мнение.       Мило.       Юджи выделил слово «всегда» с таким акцентом, словно это было отличительным признаком Сатору. И это льстило. Очень. Как будто, несмотря на все его странности, выходки и шутки, Юджи видел в нем что-то постоянное, что-то, что делало его… им.       Только отвечать все равно придется, балансируя где-то на грани. — Я же не знаю всех деталей, — наконец, спустя долгую паузу, произнёс он. — В общем, много нюансов. Но… исходя из твоих слов, человеку нужна помощь. Психиатрическая, Юджи. И, само собой, участие полиции. Чтобы он не навредил ни тебе, ни… кому-то другому.       Чтобы не быть слишком очевидным, он отвернулся, сделав вид, что разглядывает что-то за окном, пока пальцы бессознательно выстукивали ритм по столу. — Мне пока еще не приходилось сталкиваться с такими вот… людьми лично. В смысле, вот так.       Лично — быть таким. Но это не так уж и важно.

[Совсем неважно, пока Юджи не знает, как глубока кроличья нора]

— Хорошо. Но что делать, если он правда… болен? Психически нездоров, я имею в виду? Может, он не контролирует себя? Это как-то… меняет дело?       Психически нездоровые люди действительно могут быть опасны. Годжо знал таких — не себя, конечно (он был просто особенным), но кого-то похуже он определённо встречал.       С другой стороны… Ого. Его что, сейчас попытались пожалеть? Неужели и Юджи, вслед за Секо, загорелся желанием прилепить ему какой-нибудь диагноз из учебника по психопатологии?       Внутри что то екает, а уголки губ сами по себе ползут вверх. Только он не против — от Юджи это вдруг прозвучало почти… почти нежно. Ну, насколько нежно может звучать предположение о психическом отклонении. — Ты считаешь, что твой поклонник просто… болен? — медленно говорит он, впиваясь глазами в Юджи. — Что его действия — это симптом, а не выбор?       На мгновение ему даже показалось, что вот-вот, ещё секунда… и в этих широких, доверчивых глазах что-то щёлкнет. Юджи всё, наконец, поймёт.       Но нет. Разумеется, нет. Он не понимал. Просто потому, что был слишком добрым, слишком.       Не это ли величайшая трагедия человеческой души? — Да. По-моему, да. Его преследуют какие-то навязчивые идеи, он живёт в своей реальности. Я… я так думаю. Я не знаю наверняка. Просто вдруг кажется, что всё не так однозначно, как выглядит на первый взгляд? — То есть ты ищешь хоть какое-то оправдание его действиям?       В ответ Итадори вдруг зарылся ладонями в свои розовые волосы, с силой проведя ими ото лба к затылку. — Трудно ответить, — пробормотал Юджи, явно разрываясь между отвращением и своей врождённой, болезненной эмпатией. — Мне тошно от всего этого, и в тоже время… Я ведь не могу просто вычеркнуть его из категории «людей». — Знаешь, психическое заболевание — это не карт-бланш на проявление жестокости. Но это, черт возьми, может быть объяснением. Иногда люди совершают ужасные поступки не потому, что они по своей сути злобны, а потому, что их разум болен. И это, Юджи… это всё меняет.       Он внимательно наблюдал за реакцией. Видел, как Итадори хмурит брови, обдумывая его слова.       Он не просто слушал — он пытался понять. — Возможно… возможно, ты и прав, — наконец выдохнул Итадори, разжимая пальцы. — Возможно, мне стоит обдумать всё это ещё раз. Или… или уже просто перестать мучиться и вызвать полицию.       Годжо кивнул, не желая, чтобы этот разговор заканчивался. Ему хотелось подтолкнуть Юджи к нужному выводу.

***

      Следующие пару дней прошли в размышлениях и занятии откровенной ерундой. Рисование, сталкеринг (особенно увлекательное занятие, ведь объектом является Юджи), чтение (в основном — биографии социопатов, поиск оправданий, анализ мотивов, попытки понять, чем он отличается от этих монстров).       Кстати, об отличиях. На поверхности — да, их масса. Возможность творить бесчинства, не опасаясь последствий, да и вообще, творить все, что заблагорассудится, в силу своего положения. Но если копнуть глубже… Смотреть в корень. Что ж. Тогда их почти не остается. Все те же подавленные желания, потребность в контроле, и Юджи, как олицетворение всего, что ему недоступно.       Помимо этого, работа никуда не делась. Офис, бесконечные совещания, кипы бумаг.       Интересно, у всех так в конце декабря? Или это его персональный ад? Рутина, головные боли, пульсирующие за левым виском. Холод, пробирающий до костей, несмотря на идеально настроенный климат-контроль в салоне автомобиля.       И пустота.

Пустота.

      [Та самая, когда остро не хватает адреналина, искры, чего-то, что заставит кровь пульсировать в венах, а рассудок — помутиться от восторга, страха или, на худой конец, злости. Чего-то, что заставит моральные устои если не рухнуть, то хотя бы пошатнуться]       И поэтому… вот. Ноутбук, лежащий на коленях. Чтение чужой переписки. Вот чем он занят. Сидит на аккаунте Юджи.

Мерзко, низко, отвратительно?

[Нобара]       Вы что, сливаетесь? (¬_¬)       Ха. Точно. Нобара в который раз пытается собрать их троих вместе. Зовёт в караоке, в модный бар, на дегустацию новинок в суши-ресторане. Обычные посиделки друзей. Бессмысленные разговоры, которые сведутся к обсуждению работы, сплетням о коллегах и воспоминаниям об университете.       Только ничего не получается. Во взрослой жизни все летит в тартарары. Планы рушатся, приоритеты меняется, люди находят тысячу и одну причину, чтобы избежать общения. Даже если они любят своих друзей — потратить такой короткий выходной на встречу — не хочется. Наступает этот возраст, когда ничегонеделание в своём пространстве становится ценнее любого социального взаимодействия.       Хотя, куда уж ему, Годжо, рассуждать об этом. У него, по сути, и реальных друзей-то никогда не было. Так, знакомые, партнеры по бизнесу. Может, он и сам чего-то не понимает в этих взаимоотношениях.

[Юджи]

Да нет….

[Юджи]

Просто хочу побыть дома.

[Юджи]

Отдохнуть. Ничего не делать.

[Юджи]

И вообще, на улице обещают холод. Вы видели прогнозы?

      Итадори уж точно не из тех, кто боится холода. Он скорее из тех, кто круглый год ходит в одной футболке, не обращая внимания на погоду.       Годжо лично видел, как тот, не моргнув глазом, выходил до мусорки в одних тапках, шортах и растянутой толстовке. И это было в середине ноября, когда пальцы уже сводило от мороза. [Нобара]       Тебя на руках до бара донести надо? Я, конечно, сильная женщина, но не настолько. [Нобара]       Или заказать лимузин с подогревом, как для какой-нибудь принцессы? [Нобара]       Мы, между прочим, договаривались. Нельзя так безответственно относиться к планам. [Нобара]       В выходные встречаеммя. Это не вопрос.       С точки зрения хорошего друга, такая настойчивость — это, безусловно, похвально. Мило, даже. А с точки зрения наблюдателя, то есть, его точки зрения — это просто невыносимо.       Он машинально потянулся к конфетной коробке на столе. Пальцы нащупали единственную оставшуюся. Сатору развернул её, положил на язык и прижал к нёбу, ощущая, как холодок и сладость растворяются, смешиваясь с горечью кофе на задней стенке горла.       Юджи долго не отвечает Нобаре, и есть такое ощущение, что он ищет отговорки. Не хочет обидеть ее, но и встречаться не желает.       Тяжкая участь хорошего мальчика, верно?       В мессенджере появилось новое сообщение. Не от Юджи. [Фушигуро]       Я бы хотел, но у меня дела. Важные.       Вот кто умеет врать без зазрения совести. Мегуми — эскапист высшей пробы. Мизантроп, интроверт. Он ненавидит любую форму коллективного веселья. Годжо знает.        Знает, потому что видел это много раз — тот едва уловимый спазм вокруг губ, стеклянный взгляд, направленный в пустоту, когда вокруг слишком много людей. И поэтому такое сообщение от него не вызывает удивления.       Это скорее подтверждение его собственных наблюдений. [Нобара]       Вы вдвоем решили сачкануть по-тихому? [Нобара]       Мне реально силой вас двоих тащить? Я не против физической нагрузки, но в таком темпе я скоро стану качком. [Фушигуро]       Я думаю, применение силы в данном случае будет контрпродуктивным. [Нобара]       Да что ты говоришь, умник нашелся. [Нобара]       Обещали — и слились, как последние свиньи.       Манипуляция так себе. Но, черт возьми, на таких, как Юджи, это работало безотказно. Годжо потер шею. Ноутбук на коленях нагрелся. [Фушигуро]       Хорошо. Я подумаю. Может, смогу вырваться позже. [Нобара]       Может? Это не ответ. Либо да, либо нет. [Фушигуро]       Тогда… может да. [Нобара]       Может да? Что это значит? Ты будешь или нет? [Фушигуро]       Буду, если закончу дела.       О, Сатору прекрасно знает: если Фушигуро сдастся под напором Нобары, то и Юджи поплетется следом. Дружба, как известно, — великая сила. Или, скорее, великая сила социального давления.       Вызывает ли это у Годжо неприятные ощущения? Сложный вопрос. Он подносит комок разглаженной фольги к губам, задумчиво проводя им по нижней губе. С одной стороны — да, конечно. Колющее, острое чувство, похожее на зависть, но более тёмное. С другой… Скорее нет, чем да.

Да.

      Может быть. Отчасти.       Но признаться в этом — значит, признать свою собственную уязвимость, верно? А поэтому, разумнее и проще считать, что Юджи нужны друзья. Он зависит от них и от семьи. Как и любой нормальный человек. Любой нормальный человек. Это так… нормально. Просто принять факт. Вот и всё.       В конце концов, именно благодаря Мегуми он нашел Юджи… Не то, чтобы он скажет ему спасибо. Нет. Просто факт. Напоминание, что друзья у Юджи, в общем-то, вполне себе нормальные.       Нормальные. Именно.       Черт.       Он снова забивает себе голову ненужными размышлениями, ощущая, как знакомое раздражение поднимается из глубины желудка.       Щелкает пальцами, стараясь заглушить зудящее желание закурить, и продолжает читать переписки. Только уже с другими людьми, где в основном бессмысленные сообщения о работе и предстоящих праздниках.       С Чосо обменивался мемами и случайными фотографиями. Тот регулярно скидывал ему рецепты здоровой пищи и настойчиво просил Юджи питаться нормально.       А вот переписку с Сукуной Годжо читал более… внимательно. У них какая-то особая связь. Это не как братский комплекс Чосо, это что-то другое, что-то, свойственное близнецам. Что-то… очень духовное? [Сукуна]       И что там у тебя опять сломалось? [Юджи]       Лейка в душевой кабине протекает. Капает прямо на голову, когда моюсь. Бесит! [Сукуна]       Ты что, читать разучился? В интернете полно инструкций. [Юджи]       Да блин, ты же вроде как шаришь во всяких технических штуках. Руки у тебя откуда надо растут. Помоги, а? [Сукуна]       И с каких это пор автомеханик стал специалистом по сантехнике? [Сукуна]       Я что, должен теперь чинить тебе унитазы и прочищать трубы? [Юджи]       Су… [Юджи]       Сукуна… [Юджи]       (╥‸╥) [Сукуна]       Черт с тобой. [Сукуна]       Попробуй подтянуть гайки или заменить уплотнительные кольца. Это самое простое. [Сукуна]       Если и это не поможет, вызывай нормального сантехника, криворукий. [Юджи]       … [Юджи]       Можно поподробнее? Как их там подтягивать?       Он листает дальше, прокручивая колесико мыши. Сплошной сарказм, издевки, колкости, призванные, казалось бы, ранить. Но Юджи, как ни странно, не ранился. Он принимал это. Не отвечал грубостью, не огрызался — лишь отшучивался. Это было сродни привыканию. [Сукуна]       Итак. [Юджи]       Итак? [Сукуна]       Сильно болит? [Юджи]       О чем ты? Я не понимаю. [Сукуна]       Ты знаешь, что. Не надо только пиздеть и делать вид, что всё окей. Просто скажи да или нет. [Юджи]       Чуть-чуть тянет. Особенно к ночи. [Сукуна]       Заехать к тебе? По дороге заеду в аптеку.       Он прикрывает крышку ноутубка с с глухим щелчком. В темноте слабо светятся индикаторы на аудиосистеме.       Сатору не был экспертом в области медицины, особенно в контексте того, что произошло с Юджи, но сложить два и два в этом случае было несложно.       Бессонница, на которую Юджи жаловался в анонимных форумах о здоровье (какая наивность — думать, что это анонимно). Мигрени, которые он списывал на усталость от работы. Ноющие ощущения, о которых он говорил только Сукуне.       Их — Юджи и его — разговор.       И даже та фотография, которую Годжо видел на аккаунте Юджи. Юджи в белом кимоно. Стоит, беззаботно улыбаясь, держит в руках какую-то медаль или кубок… и стоит твердо, на обеих ногах.       Или он опять думает не о том?       Сатору спускает ноги с кресла и встаёт. Смотрит вниз, на пол, на тёмный паркет, потом поднимает взгляд на окно, за которым уже совсем стемнело.       Проводит руками по бёдрам, сглаживая складки на пижаме.       Больница. Запах хлорки, лекарств. Выворачивает наизнанку.       Пальцы нащупали грубую лямку школьного рюкзака, начали теребить ткань, пока подушечки не заныли. Потом, когда и это перестало отвлекать, он засунул руку в карман пиджака и сжал кулак так, что короткие ногти впились в ладонь.       Глаза саднят от недосыпа. Вчера он полночи просидел, зубря какой-то дурацкий химический элемент, а сегодня… Сегодня тут. Сиделка для матери. Это как-то тошно и… просто отвратительно.       Причина номер один для этого отвращения сидела напротив. Мама, которая смотрит в одну точку. Сатору видел только ее острый профиль, устремленный в окно палаты. Он тоже машинально посмотрел туда — серый двор. Ничего. — Я не хочу, чтобы ты был здесь, — наконец говорит мама, поднимая взгляд.       Сатору посмотрел на её руки. Белые бинты, туго намотанные от запястий до костяшек.       От их вида сделалось физически плохо, подступила тошнота. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком, застрявший в горле.       Дальше его взгляд скользнул по расщелине между большим и указательным пальцами её левой руки, где бинт слегка отклеился, обнажая полоску болезненно-белой кожи.       По мелкой дрожи на её коленях, от которой шелестела больничная простыня. Он видел, как зрачки, расширенные, вероятно, от лекарств, медленно фокусировались на нём. — И это все, что ты можешь сказать, мам?       Она не ответила.       Сатору провёл ладонью по подбородку.       Потом сел на край её кровати. Пружины слабо скрипнули под его весом. Он взял со столика пластиковый стакан с водой, потрогал его — вода была теплой. Поставил обратно с глухим стуком. — Мам, ну что с тобой?       Собственное дыхание участилось. Он провёл рукой по волосам, сбивая и без того беспорядочные белые пряди, потом потёр шею, где мышцы задеревенели от напряжения. — Или ты решила, что я виноват в твоих несчастьях?       Она не ответила.       Не ответила.       Вместо этого её плечи сжались, она склонила голову, и пряди тусклых волос упали ей на лицо, скрывая всё, кроме линии сжатых губ.       Сатору закусил внутреннюю сторону щеки. Кажется, все было очевидно, верно?

***

— Может… Есть ли у меня шанс на повышение? Вы же помните, я предложил свою идею в этом году… Она ведь была весьма перспективной, вам так не кажется, Годжо-сан?       Перспективной? Это шутка такая? — Акияма, — он вздохнул, потирая переносицу. — Я не припомню ни одного проекта, который ты довел до конца. Твои идеи… прости за грубость, обычно заканчиваются там же, где и начинаются — в курилке. — Годжо-сан, это очень обидно, — протянул Акияма, прикладывая руку к груди так театрально, что Годжо едва не закатил глаза второй раз за минуту. — Прямо в сердце.       Пьяный подчиненный, считающий, что повышение — это право, а не заслуга, сейчас наверняка разыграет карту оскорбленного самолюбия. А потом растрезвонит по всему офису байку о бездушном тиране Годжо, попирающем чужие мечты. Забавно, как люди не видят, что за их собственными провалами часто стоит лишь их собственная лень.       Хотя Сатору действительно старается быть другим. Не тем закостенелым стариканом, который привык восседать на вершине корпоративной пирамиды, а современным, эмпатичным руководителем. Он пытается быть добрым, где-то прощать мелкие оплошности, поощрять инициативу, мотивировать команду и идти на разумные компромиссы.       Вот, к примеру, даже сегодняшнее присутствие на этом дурацком корпоративе — акт жертвенности. Он мог бы сейчас потягивать саке у себя дома, на удобном диване, обнимая любимую подушку и наслаждаясь тишиной. Но нет. Он здесь, среди этих… людей. Людей, которые, слава всем богам и его личному терпению, смогли-таки заключить эту чертову сделку. Не самую крупную в истории компании, не самую прибыльную, но всё же.       И, как следствие, — небольшой, заслуженный, по мнению отдела кадров, праздник для команды.       Было ли чему по-настоящему радоваться? Да. Нет. Если честно — конечно, нет. — Может, тогда выпьете, Годжо-сан? — снова встрял Акияма из отдела маркетинга. Или просто потому, что его алкогольное, почти фанатичное рвение не знало границ. — Только чуть-чуть, для атмосферы. В честь нашего общего успеха! — Я на машине. Откажусь. — Мы же никому не скажем… — сказал сотрудник, наклонившись ближе, так что Годжо отчетливо почувствовал запах перегара, смешанного с ароматом парфюма. — Всего один бокальчик… Это же не преступление.       Сатору сглотнул. — Ты не собираешься уволиться? Потому что, если ты намекаешь на то, что я должен сесть пьяным за руль, то нам явно не по пути.       Он не грубил. Он всего лишь ставил на место. Предлагать выпить и сесть за руль — это уже не глупость, это уголовно наказуемая глупость. А Годжо не горел желанием провести ночь в компании полиции. — Понял, босс, — Акияма отшатнулся, лицо побледнело. — Я просто… хотел, чтобы вы расслабились.       Расслабиться. Годжо почти фыркнул. Он развязал галстук полностью, свернул его и положил на стол.       Смотрел, как Акияма, оправившись, подсаживается к бухгалтеру и начинает что-то оживлённо рассказывать, размахивая руками. Компания потихоньку рассыпалась на маленькие группы.       Годжо потянулся за бумажной салфеткой, чтобы вытереть пальцы, липкие от конденсата, и в этот самый момент — случайно, краем глаза — обратил внимание на Мегуми, который сидел рядом, в зоне его периферийного зрения.       Он почему-то автоматически думал, что тот, как обычно, молча сидит, уткнувшись в телефон. Но нет. Мегуми наклонял бутылку с красным вином над своим бокалом. Зрелище само по себе удивительное — обычно Фушигуро держится от спиртного на безопасном расстоянии.       А теперь он пил. Просто пил.       Окинув взглядом почти пустую бутылку возле локтя Мегуми и его остекленевший, но все еще собранный взгляд, он осознал — секретарь делает это давно, возможно, последний час. — Мегуми, — Годжо повернулся к нему, подперев щеку ладонью. — Мегуми? — Что? — прозвучало в ответ. — Осторожнее, — сказал Сатору, наблюдая, как темно-рубиновая жидкость с тихим бульканьем наполняет бокал. — Не стоит так налегать. — А что? — Фушигуро бросил на него взгляд, и Годжо с удивлением увидел в чужих глазах что-то, смахивающее на ярость. — Я просто переживаю, Мегуми. За ценного сотрудника. А ты пьешь с таким видом, будто хочешь установить личный рекорд. Не заставляй меня волноваться — у меня от стресса морщины появляются. — Это не ваше дело, — Мегуми отхлебнул. — Я просто устал. Всё.       Устал? Мегуми? Тот, кто закрывает квартальные отчёты за два дня и приходит в офис раньше уборщиц? Усталость у такого человека выражалась бы в дополнительной чашке кофе и еще более жестком графике, а не в добровольной алкогольной интоксикации на глазах у начальства.       Сатору отвел взгляд. Ладно. Он не будет читать нотаций. Это, наверное, было бы сейчас самым неуместным.       Вместо того он достает телефон и погружается в ленту новостей — в общем-то, делает все, чтобы хоть как-то скоротать этот бессмысленный вечер.       Представляет, как вернется домой, ляжет в свою огромную шикарную кровать и будет просто спать на убаюкивающих мягких шелковых простынях. О, у него шикарная кровать. Просто королевское ложе.       А еще… может… завтра обязательно один сходит в какой-нибудь дорогой ресторан и побалует себя изысканными блюдами. Очень побалует. Закажет все, что захочет. Он заслужил это вообще-то, ага?       Сдавленный кашель разорвал поток его мыслей. Фушигуро громко за кашлял, согнувшись пополам, одной рукой вцепившись в край стола. — Что с тобой? Подавился? — Годжо уже приподнялся, готовый похлопать подчиненного по спине, но Мегуми лишь отстраняюще выставляет ладонь. — Всё… всё нормально, — голос его хрипит. — Просто душно. Пойду подышу.       Секретарь поднялся из-за стола, отодвинув стул с таким скрежетом, что несколько человек обернулись. Годжо отметил, как тот слегка пошатнулся, сделав первый шаг. Шел к выходу в коридор, не к туалету, прислоняясь к стене плечом.       Сатору даже хотел было подняться, помочь дойти, поддержать под локоть — чисто по-человечески, — но передумал. Просто передумал. Просто опустился в кресло, и просто покрутил в пальцах пустой стакан, заставив остатки льда позвякивать.       Подождёт минут десять, а потом проверит. Это ведь прямая обязанность как старшего — убедиться, что подчинённый не валяется в туалете без сознания.       Отвлекла вибрация на телефоне. Не его телефона. Рядом на столе, где сидел Мегуми, жалобно жужжал его мобильный.       Годжо повернул голову. На экране телефона высветилось имя звонившего — Юджи. И фотография: Мегуми, чуть улыбающийся, и рядом — парень с нелепо-розовыми волосами, похожими на лепестки пионов.       Пропущенный.       Телефон затих. Сатору уже собрался отвернуться, мысленно похвалив себя за невмешательство в чужую личную жизнь, когда через пару минут — ровно столько, чтобы набраться наглости для повторного звонка — аппарат завибрировал снова. Та же мелодия: тот же Юджи.       Годжо задумался.       Что делают нормальные, воспитанные люди, когда у коллеги звонит телефон, а его самого нет рядом? Правильно. Игнорируют. Отводят взгляд. Делают вид, что не заметили.       Вот и он так делает. Смотрит в стену, стучит подушечками пальцев по липкой поверхности стола. Смотрит в сторону сотрудников — кажется, многие уже действительно собираются по домам, надевают пальто, ищут свои вещи.       Но телефон не думает замолкать. Третья волна вибраций. Пятая. Между звонками проходило все меньше времени. Юджи был не просто настойчив. Он был очень настойчив.       Это натолкнуло на мысль взять уже эту трубку. Вежливо отшить, сослаться на занятость — ну… стандартный социальный скрипт для любой ситуации.       Он с сомнением занес палец над мерцающим экраном, чувствуя легкое покалывание. Огляделся по сторонам — ни единой души.       Секунда. И вот он уже нажимает кнопку ответа. — Прости, что тревожу. Ты говорил… у тебя праздник на работе, — голос был пьяный, невнятный, — Я просто… эм… мы же друзья. И я решил позвонить. Прости.       Он медленно облокотился на стол, держа телефон между плечом и щекой, освободив руки. Пальцы сами потянулись к соломинке от давно забытого коктейля, начали ее скручивать, сгибать.       Годжо хотел что-то сказать — представиться, объяснить эту абсурдную ситуацию, — но звонящий не дал ему и шанса. — Эм… да… я напился, и Сукуна меня убьет. Но я не могу по-другому. — Лёгкий, прерывистый вздох, который обрывается на полуслове. — Эта… эта травма… И то, что мне никто не поверил. И что я больше не могу…       Годжо медленно провел большим пальцем по ребру телефона. — …больше не могу продолжать… — голос сменился сдавленным плачем — горловым.        Насколько они близки, если этот Юджи звонит Мегуми, чтобы реветь в трубку? Или это как раз признак абсолютного одиночества — когда звонишь тому, кто формально числится в друзьях, потому что больше некому?       Он мысленно перерисовал улыбающееся лицо с заставки: те же розовые волосы, но теперь растрепанные, прилипшие к мокрым вискам, красные веки, губы поджаты. С фантазией у него, как оказалось, все было в полном порядке, даже когда дело касалось незнакомцев. — Это то, что определяло меня, понимаешь? А теперь… теперь я кто? Ты… ты ведь слушаешь меня, да? — в трубке рыдания переходят в настоящую истерику. — Просто… скажи что-нибудь, пожалуйста. Скажи, что я не один в этом дерьме. Скажи, что… что все будет хорошо. Хотя я сам в это не верю…       Бросить трубку было бы самым простым решением. Но что-то удерживало его. Не совесть — с ней у Сатору всегда были сложные отношения, — а странное, щемящее любопытство.

Вкус чужой бездны.

— Мне просто… нужен кто-то. Кто-то, кто понимает… кто сам через это прошел. Кто тоже… потерял все. Кто знает, что такое… боль. Но… это же невозможно, да? Таких не бывает. Я просто… пьяный. И… жалею себя. Черт. Почему ты не отвечаешь?       Годжо осторожно перевернул телефон, снова взглянул на улыбающееся лицо на заставке, а затем тихо выдохнул в микрофон. — Я молчу, потому что слушаю. И потому что я не Мегуми. Я… его друг.       Друг — это, конечно, сильно сказано. Они едва знакомы. Но и сообщать, что он, вообще-то, начальник Фушигуро, было бы еще более странно. — А? Боже, простите меня. Я просто напился. Я не хотел… — Знаешь, это заметно. — О настолько? — Настолько, — подтвердил Сатору. — Так что можешь смело продолжать. Аудитория, пусть и незапланированная, уже в теме. Я весь твой.       В трубке повисла тишина, что Годжо даже засомневался, не отключился ли Юджи, не вырубился ли прямо с телефоном в руке. — Тогда круто. То есть, не круто. Но круто, что я не вспомню об этом позоре, потому что пьяный я забываю о многом. И… я сейчас слишком пьян. Слишком. А еще столько всего произошло. Извините за истерику. Вы, наверняка, подумали, что я псих. — Я… — Годжо запнулся, подбирая слова. — Я не думаю, что тебе стоит извиняться. Люди иногда такое вытворяют, когда им плохо. Это… нормально.       Последовала ещё одна долгая пауза, наполненная лишь фоновым шумом — где-то там, у Юджи, возможно, шумел город за окном. — А вы… часто так делаете? — наконец спросил парень. — Как именно? — уточнил Годжо, хотя всё понял. — Отвечаете на чужие звонки и утешаете незнакомцев? — Только когда мне скучно на корпоративе. И когда звонящий звучит так, словно готов спрыгнуть с крыши.       Он не шутил. Такие рыдания смахивали на что-то опасное. — Крыша, говорите? — Юджи вдруг оживился в голосе зазвучала ирония.— Я немного боюсь высоты. Сейчас точно когда смотрю в окно. Так что, скорее, просто выпью всю саке и буду плакать в подушку. Звучит не так эпично, конечно. — Саке? Не слишком ли банально? Я бы предложил что-нибудь покрепче. — Ох, нет, — почти застонал Юджи. — Тогда меня точно прикончат. Сукуна меня убьёт. И я попаду в ад. Настоящий, с котлами и демонами.       Сукуна. Второе упоминание за короткий разговор. Годжо мысленно отметил это имя. — Ну, как знать, — протянул он, играя интонацией, делая ее чуть ниже. — Возможно, в аду не так уж и плохо. Хотя… глядя на твою фотографию, я сомневаюсь, что ты туда попадешь. Ты выглядишь… чересчур милым для ада.       В трубке воцарилась красноречивая, оглушительная тишина. Переборщил. Это ведь была шутка. Только шутка. — Вы… э-э-э… — голос Юджи дрогнул от смущения. — Вы сейчас что, флиртуете со мной? — А разве есть более подходящий момент? — парировал Годжо, чувствуя, как в груди разливается странное, теплое возбуждение. — Ты же сам признался, что пьян. А пьяным можно все. Особенно флиртовать с незнакомцами по телефону.       На том конце провода послышался сдавленный смешок. — Вы… вы очень странный. — Но тебе нравится. Признайся. Ты же уже не плачешь, верно? Значит, я оказываю положительное влияние. — Может быть, — нехотя согласился Юджи. И после паузы добавил тише, почти шепотом: — Но я почти уверен, что завтра буду сильно жалеть об этом разговоре. Обо всем этом. — Почему? — тут же спросил он.       Ему не ответили. Сатору вновь услышал лишь прерывистое дыхание. — Все в порядке, Юджи? — Это же ненормально, да? Вываливать свое нытье первому попавшемуся человеку. — Юджи, это не… Все хорошо, Юджи. — Не знаю… — голос снова начал сдавать, откатываясь к прежней тональности. Но Юджи резко перебил сам себя: — Мне пора. Простите. Просто хочу доползти до своей кровати, пока я в состоянии. Не хочу уснуть тут на полу.       Ясно. Попытка отшутиться и свалить.       Они оба замолчали.       Годжо ловил в тишине звуки его дыхания, пытаясь понять, что сказать в прощание. Что-то, что имело бы вес. — Ты же знаешь, что… Крыши, открытые окна, ещё одна бутылка — всё это под запретом. Договорились? — Вы… это… приказ? — голос Юджи прозвучал ошарашенно. — Забота, — поправил Годжо, снова позволяя углам губ поползти вверх. — У меня странные методы. Это проблема? — Нет… — последовал тихий, растерянный ответ. — Никак нет. Спасибо вам… друг Мегуми. — Не за что. И, Юджи? Отдохни, ладно? — Хорошего вечера, — пробормотал Юджи, и связь прервалась.       Годжо еще несколько секунд держал в руке чужой телефон, экран которого потемнел.       Он только что… Что, собственно, он только что сделал? Участвовал в импровизированной психотерапии? Развлекался от скуки?       Или есть причина?       Он положил телефон точно на то место, откуда взял, и снова уставился в свой стакан. В ушах все еще звучал тот голос — хриплый от слез, срывающийся на истерику, а потом такой… растерянный.

И все же…

      Наивный. Эмоционально нестабильный. Потенциально проблемный.

И все же…

      Сломанный. Да. Определенно, сломанный. Но в этом сломе была какая-то… яркость? Точно. Такая, которую хочется разобрать на части, чтобы понять механизм поломки. Или, возможно, собрать заново, просто чтобы посмотреть, что получится.       Мегуми вернулся спустя пару минут, бледный, с чуть влажными ресницами. Просто кивнул, сел, даже не взглянув на свой телефон. Сатору даже не повернулся к нему. [Мир вернулся в свои обычные рамки]

И все же.

Почему он такой сломанный?

[Было что-то еще. Что-то, от чего по коже пробежал легкий, почти незаметный холодок]

***

      Играла музыка, отчего-то до боли знакомая, — та самая, что крутилась в его плейлисте в университетские годы. Годжо, откинувшись на спинку мягкого дивана, непроизвольно начал отбивать ритм носком ботинка о ножку стола, затем пальцами — по деревянному столу. — Я вроде все рассказал. Вроде.       Голос Юджи стал тише. Сатору инстинктивно наклонился назад, еще ближе к спинке дивана. — Мой… ну, он сбежал. Конечно, сбежал. Это очевидно. И все же… Стойте… — Юджи сделал паузу. Годжо не видел его лица, но мысленно реконструировал микромимику: брови, вероятно, слегка сведены, уголки губ подрагивают в неуверенной полуулыбке, глаза бегают по лицам друзей. — Почему у вас такие лица?       Такие — значит, напряженные. Скорее всего, откровенно злые. У Нобары уж точно — она не умела скрывать эмоции. А у Мегуми? Он молчал. Это всегда было труднее расшифровать. Тишина Фушигуро могла означать что угодно — от задумчивости до осуждения.       Годжо вернулся к меню, которое официант незаметно поставил перед ним. Пальцы коснулись плотной бумаги, слегка приподняв страницу. Персиковый торт с ванильным кремом и медовым соусом. 930 йен. — И ты ничего не написал об этом? К тебе буквально пришел маньяк! — Нобара преувеличивала. — Ты сумасшедший, ясно? Что я говорила в тот раз? Быть осторожнее! А если бы… если бы тебя просто завели в какую-нибудь подворотню и… — Вообще все было не так! Ты сама же кричала, что я зацикливаюсь и мне надо расслабиться! — парировал Юджи. — Я не думала, что расслабиться для тебя означает играть в кошки-мышки с потенциальным психопатом! — выдохнула Нобара, и Годжо ясно представил, как она жестикулирует, тыкая пальцем в воздух в сторону Юджи.       Интересная динамика, а? Юджи отмахивается, Фушигуро молча анализирует, Нобара впадает в материнскую истерику.       Он подпер щеку рукой, двумя пальцами чуть приподняв черные очки выше к переносице.       Всё сводится к мысли, что идея прийти сюда была либо гениальной, либо идиотской. Вероятнее — и то, и другое одновременно.       Но риск был рассчитан, хорошо? Он заранее знал место и дату встречи (благодаря слабости Нобары к геометкам в переписке). Заранее заказал именно этот столик у стены в тени (преимущество обзора, контроль за выходом). Пришел на целый час раньше (чтобы изучить планировку, выходы, слепые зоны, оценить персонал).       Зона туалетов и основного выхода была с их стороны. С его — лишь глухая стена, украшенная вертикальным садом из папоротников, пять столиков, барная стойка из полированного тёмного дерева с молчаливым барменом, вытирающим бокалы, и неприметная дверь в служебное помещение с табличкой.       Всё так просто. Так просто и так невыносимо сложно. — Выбрали что-нибудь?       Он едва заметно вздрогнул, отрываясь от своих размышлений. Официант уже стоял у его стола, склонив голову в вежливом ожидании. На бейджике было выгравировано — Ито. Старший официант.       Сатору кивнул, доставая телефон. Показал заметки. Персиковый торт. Мятный лимонад, без льда. Повернул экран к официанту.       Тот, не моргнув глазом, склонил голову, записал заказ в мини-планшет и удалился бесшумными шагами.       Профессионализм? Или просто равнодушие? Годжо проводил его взглядом, задумавшись.       На часах было шесть. — И все же, я не думаю, что он был прямо уж маньяком, — снова донесся голос Юджи, теперь более вдумчивый. — Он больше… испуганным показался. К тому же, я почти его догнал, если бы не эта… — Ты идиот, Итадори, — прозвучал голос Фушигуро. — Я всегда верила, что ты парень крепкий, в хорошем смысле слова, но сейчас у меня начинают закрадываться сомнения в твоем инстинкте самосохранения. — Нобара! Я же говорю, всё в порядке! Жив, здоров, даже синяка нет! — Это не делает тебя умным, Итадори, — она с силой хлопнула ладонью по столешнице, заставив звенеть посуду.— Это делает тебя везучим идиотом. А везение — ресурс исчерпаемый.       Годжо услышал, как она отхлебывает что-то из стакана — долго, с шипением.       Везение…       Тогда насколько удачлив он сам? Сидеть здесь, в нескольких шагах от предмета своей любви, и слушать о себе самом же? Это была ли не высшая форма удачи? Или уже проклятие? — Вернемся к фактам, — прозвучал спокойный голос Мегуми, и Сатору снова насторожился. — Как он выглядел, Юджи? — Не знаю. Я же вам рассказал только что. — Это не описание, это — твое впечатление, и оно ни черта не стоит!       Снова подошел официант. Ито. Поставил десерт. Персиковый торт выглядел идеально: аккуратный треугольник, посыпанный сахарной пудрой, с карамелизированным персиком на вершине. Он не стал трогать вершину, а аккуратно отрезал кусочек с самого края, где бисквит встречался с кремом.       Вкус был приторно-сладким. Совершенно таким, каким, он был уверен, наслаждался бы Юджи. Он представил, как тот бы ел — с удовольствием, чуть причмокивая, а потом бы облизал ложку. — Опиши его хоть немного. Хотя бы рост? — Ну… выше меня, наверное? Или… нет? Кажется, мы были почти одного роста. Я… я забыл. Не до того было, — сдавленно признался Юджи. — Твоей задачей было запомнить каждую деталь! — Кугисаки, судя по звуку, наклонилась через стол. — Цвет глаз, форму ушей, шрамы, родинки, как зашнурованы ботинки, наконец! — Да я толком ничего не разглядел, — вздохнул Юджи, и по характерному глухому стуку Годжо понял, что тот с силой поставил свою бутылку на стол. — Темно было, да и бежал он быстро. Ну… в темной куртке, наверное… и волосы темные, кажется. Что-то такое.       Он отломил еще кусочек торта, но не стал есть, просто раздавил вилкой, наблюдая, как крем смешивается с крошками. — Хватит. Итадори сделал все, что мог в той ситуации. Он не детектив. Главное, что он сейчас в порядке и здесь, с нами, — попытался внести нотку здравомыслия Фушигуро. — Да, но… — Голос девушки затих, сменившись чем-то удивительно обеспокоенным. — Ты уверен, что все в порядке? Ты какой-то… отстраненный.       Годжо замер на долю секунды, вилка застыла в воздухе. — Просто… немного не по себе, да, — проговорил Юджи, и его голос дрогнул. — Задумался. Не придавайте значения. Давайте лучше есть. — Юджи — звучит упрямо. — Нобара. — Юджи! — Нобара, хватит, — в голосе Итадори впервые за весь вечер прозвучало настоящее раздражение. — Что было в последнем письме? — снова встрял Фушигуро, возвращая разговор к делу. — То же самое, что и всегда.       Не тоже самое. Он вообще-то в этот раз писал другое. Не те восторженные, почти поэтические строчки о свете, что он видит в Юджи, а нечто более… темное. Глубокое.       Про зависимость, что въелась в кости. Письмо-признание, и тот факт, что Юджи солгал о его содержании, а не вывалил друзьям для коллективного анализа… Это было безумно трогательно. — Ты что-то не договариваешь, — не отставала подруга.       Годжо услышал, как ее ноготь один раз, отчетливо, стукнул по тарелке. — Что я не договариваю? — Я не знаю? Но ты врешь. Плохо врешь. У тебя это всегда было плохо получалось. — А ты уверен, что это то же самое письмо, что и раньше? — вдруг спросил Фушигуро, сменив тактику. Подход с другой стороны, внимание к деталям — чисто Фушигуро.       Юджи замешкался. Пауза затянулась на секунду дольше, чем нужно для простого «да». Годжо вообразил, как тот покусывает нижнюю губу, отводя взгляд в сторону. — Почерк тот же. И… запах.       Последнее слово было сказано так тихо, что Годжо едва уловил его. Но уловил.       Что-то ёкнуло, горячее и колючее, где-то под рёбрами. — Ты нюхаешь письма своего сталкера, — констатировала Кугисаки. — Это не смешно, Нобара. — Я и не смеюсь! — Он просто… чувствовался, — защищался Юджи. — Когда я поднял конверт. Не сильный. Кажется, пряный запах? Или нет?       Пряный запах? Конверт обычный, бумага обычная. Разве что… перчатка. Да, перчатка, в которой он держал письмо, могла пахнуть кожей.       Или же Юджи просто фантазирует. Случайная деталь, которая ничего не значит, но которую мозг цепляет как улику. — Ты уже составляешь парфюмерный портрет своего преследователя, — вздохнула девушка. — Это очень, очень плохой знак, Итадори. Это называется стокгольмский синдром в зародыше. Он пишет тебе комплименты, и ты начинаешь ассоциировать его с чем-то человеческим.       Стул Юджи резко дёрнулся — он, наверное, отпрянул. — Он не пишет комплименты! — врет Юджи. — Не совсем. Неважно. Это неважно! — Ты всё ещё можешь пожить у меня, — вклинился Мегуми.       Юджи ни за что не согласится. Слишком дорожит своей независимостью. Слишком боится быть обузой. — Пожить у тебя? Мегуми, я справлюсь. Не хочу навязываться. — Навязываться? Речь идёт о безопасности. — Может, тебе вообще охрану нанять? — вставила Нобара, и Годжо услышал, как она постукивает ногтями по столу. — Охрану? — А почему нет? Если он действительно псих, то охрана точно поможет. — Нобара, — вздохнул Юджи, и Годжо представил, как тот проводит рукой по волосам. — Я же сказал, я справился. И потом, телохранитель? Это как-то… слишком. — Слишком? — Ритм постукивания оборвался. — Ты считаешь, что твоя жизнь и психическое здоровье не стоят того, чтобы нанять профессионала? — Нет, дело не в этом, — поспешно добавил Юджи, и Годжо уловил в его голосе замешательство. — Просто… это стремно! Представь, какой-то мужик ходит за мной по пятам. — По-моему, сейчас абсолютно такая же ситуация, нет?       Годжо услышал, как где-то слева звякнула посуда. Он инстинктивно повернул голову на звук — официант неловко собирал посуду со свободного столика. Шум на секунду заглушил их стол. — Давайте тогда перестанем это обсуждать! — Юджи повысил голос, — На нас уже пялятся странно. Особенно та женщина напротив... Нет, не смотрите!       Тема закрылась так же быстро, как и началась. Кто бы мог подумать, что после они начнут обсуждать работу: новый дурацкий дресс-код в офисе Нобары, тупой принтер, который жрёт бумагу у Мегуми, премия, которую Юджи вряд ли получит.       Сатору скользнул взглядом по другим гостям ресторана: парочка, смеющаяся над чем-то; мужчина в одиночестве, уставившийся в экран телефона; компания молодых людей, чей смех слишком громок. Женщина в углу — та самая? — листала меню, не поднимая глаз.       Он снова прижался к спинке дивана. Внимание вернулось к звуку — к тембру голоса Юджи, к тому, как тот вздыхал, к скрипу стула, когда тот менял позу.       И вот, как и следовало ожидать, разговор, исчерпав офисные темы, плавно скатился к романтике. Как мило. Сатору усмехнулся. Все дороги ведут в Рим, а все светские беседы — к вопросу о любви, не так ли? — Я не хочу ни с кем встречаться, — заявил Мегуми, отвечая на, кажется, уже двадцатый по счёту вопрос Нобары. — И не собираюсь. И да, я отлично понимаю патологическую потребность общества спаривать всё, что движется, но прошу сделать для меня исключение.       Да, Мегуми было почти невозможно вообразить в роли классического партнёра. Годжо испытал бы приступ ужаса, увидь он Фушигуро, скажем, выбирающего парные полотенца. — Фушигуро, позволь напомнить, сколько тебе лет? — заметила Нобара. — Ты уже давно не мальчик, чтобы так рассуждать. — Нобара, а тебе позволь напомнить, какой сейчас век? — парировал Мегуми. — Если тебе комфортно быть одному, в этом нет ничего плохого и постыдного. Хватит на меня давить. — Да, Мегуми прав, — тихо, почти шёпотом, поддержал Юджи. Слышно было, как он делает глоток воды. — Я работаю. У меня есть собаки, о которых нужно заботиться, — перечислял Мегуми. — Мне нравится приходить домой и знать, что всё останется на своих местах. Что моё время, моё пространство и мой покой принадлежат только мне. — Но с партнёром ты можешь делить это пространство и покой, — не сдавалась Нобара. — И при этом ты не будешь одинок. Тебя будут понимать, поддерживать, любить, в конце концов.       Детская концепция. Любовь не только про свет и понимание. Она — про обладание. Про то, чтобы видеть человека насквозь, знать каждую его тёмную сторону и при этом жаждать его ещё сильнее. Любить не несмотря, а включая.       Не делить пространство, а перекраивать его под себя. Не нарушать покой, а становиться его новой, неотъемлемой частью. — Я же сказал, что не хочу. — И останешься в итоге этаким эксцентричным дядюшкой, которого в сорок лет окружают только две собаки и коллекция редких книг, — съязвила девушка. — И что? Вы считаете, что это какая-то трагедия? — Нобара, в чём-то, возможно, и права, — снова, уже робко, встрял Юджи, явно пытаясь смягчить ситуацию. — Просто… иногда компания — это тоже хорошо. — Итадори, ты вообще на чьей ты стороне в этом споре? Или ты просто выступаешь за «хорошо» в общем и абстрактном смысле? — Хорошо. Я поняла. Окей. Ты — собачник-одиночка, — сдалась Нобара. — Но ты… — она сделала паузу, и Годжо почувствовал, как внимание за столом сместилось. — Я? — удивился Юджи. — У тебя-то должен быть кто-то. Ну знаешь, этот всё портит своей кислой рожей. Ты же у нас солнышко в человеческом обличии. Мне странно и даже как-то обидно видеть, что такого, как ты, все упускают. Мир слеп. — Я не солнышко, — пробормотал Юджи, и стул под ним жалобно скрипнул.       Пальцы Годжо, лежавшие на коленях, снова сжались — медленно, с таким напряжением, что суставы побелели. Он чувствовал, как ногти впиваются в кожу ладоней, оставляя полумесяцы будущих синяков.       Он заставил себя расслабить кисть, палец за пальцем, чувствуя прилив крови и покалывание. — …у тебя вроде как наклевывалось что-то с новым соседом? Или я ошибаюсь? Ты же в прошлый раз что-то такое мямлил.       Годжо разжал пальцы, затем поднял руку и начал разглаживать смятую бумажную салфетку на столешнице, водя по ней подушечками пальцев.       Он мог бы превратить её в идеально ровный квадрат. Или в бумажный самолётик. Или в крошечную розу. Но он просто разглаживал, слушая.       Это имело смысл. — Не хочу об этом, — сказал Юджи тише, и его стул скрипнул, будто он отодвинулся. — Не здесь. — Почему? Боишься, что Фушигуро раскритикует твой вкус? — Нобара засмеялась. — Что скажешь, Мегуми? Сосед — это хорошая идея? — Самый ненадёжный из возможных социальных контактов, — без паузы ответил Мегуми. — Даже хуже случайных знакомств в сети. — Он хороший, ладно? — возразил Юджи. — Правда хороший. — Ты так же говорил про Сукуну, когда он начал увлекаться заточкой ножей. — заметил Мегуми. — Он мой брат! Это… другое! — воскликнул Юджи, и затем, уже тише, добавил то, от чего мир для Годжо сузился до точки, до этого хриплого шёпота за тонкой перегородкой: — Когда я говорю с вами об этом, вы всё портите. Вы сразу ищете подвох. А иногда… иногда люди просто нравятся друг другу. Без причин. — Мы портим? — переспросила Нобара. — Я не… это сложно объяснить, ладно? — Итадори вздохнул. — Мне сейчас не совсем до романтики, с учётом всех обстоятельств. Это как-то… не вовремя. Но если уж говорить… Ну да? Наверное? Мне просто приятно, что кто-то такой… невероятный замечает меня. Видит. Даже не смотря на то, что мы просто соседи и, чёрт возьми, у меня есть какой-то сталкер. Стойте. Почему вы опять так на меня смотрите? — Невероятный?       Да. Именно так. Невероятный. Не укладывающийся в их рамки «нормальности» и «безопасности». — Талантливый, — добавил Юджи. — Он художник. И очень приятный в общении, ясно? — Не выдавай норму за исключительную добродетель. — сказал Фушигуро. — Если на тебя уже направлено нездоровое внимание, совпадение в виде ещё одного нового человека, активно входящего в твою жизнь… Я не хочу наводить на мысли, но ты должен видеть всю картину. — Ты опять всё сводишь к моему сталкеру! — вспылил Юджи, и Годжо услышал резкий скрежет ножек стула по полу — он точно отодвинулся, возможно, даже встал. — Это совершенно разные люди! Один шлёт мне анонимные письма, от которых кровь стынет, и пугает, а другой… другой просто живёт рядом, иногда улыбается мне в лифте! Он не виноват, что я сейчас параноик!       Нобара засмеялась. — Успокойся, детка. Не набрасывайся на Мегуми. Просто… будь осторожен, хорошо? — Я знаю, — Юджи сдался. — Просто… это приятно. Чувствовать, что ты кому-то интересен. Несмотря на… Вы поняли. Я даже не знаю, что чувствую. — Итадори…— начал Мегуми. — Фушигуро, тише, — перебила Кугисаки. — Мир не состоит из одних маньяков. Может, сосед и правда милый чудак-интроверт. Ты, кстати, тоже смахиваешь на маньяка, помнишь? — Спасибо, Нобара, — пробормотал Юджи. — Чем я похож на маньяка? — спросил Мегуми. Почти с обидой.       Но остальное было уже неважно, верно?       Потому что вскоре был слышен звук движения стульев, неспешные прощания, шаги к выходу — тяжёлые (Мегуми), отчётливые каблуки (Нобара), чуть шаркающие (Юджи). А после…       Тишина.       Сатору медленно разжал челюсти. На языке был привкус железа — возможно, он прикусил щёку. Он провёл языком по нёбу, а затем…позволил этому чувству — тёплому, распирающему — подняться из глубин, наполнить грудную клетку, почти вытесняя воздух.       Спасибо, Юджи.