Всю жизнь

Если бы он был немного умнее, он бы не жлобился на таблетки, назначенные врачом. Но он не был умнее. К сожалению, он — это всего лишь человек. Человек, сходивший с ума от своих кошмаров. Мирон появлялся в его жизни таким же кошмаром — мимолетным, но въедающимся в голову. Он вскрывал пиво об столешницу, звонко щелкая то крышкой, то стеклом. Брал всегда одну единственную бутылку и никогда её не допивал, а оставлял наполовину полной, ставя на самый краешек тумбочки у дивана, чтобы Слава даже случайно ее не разлил. А потом Мирон весело прощался и исчезал. До следующего раза. Потом он придёт снова и будет рассказывать про все свои невероятные дни, планы и перемены. Слава никогда не был частью его невероятных новостей, да не больно-то и хотелось. Врёт. Пиздец, как хотелось.  Иногда ему казалось, что он Мирона просто выдумал: до того вероломным было его вмешательство в Славину личную жизнь. Карелин даже спрашивал у него: «Ты вообще реальный или как?». Мирон в ответ громко смеялся. Предлагал даже себя ущипнуть, чтобы Карелин уверовал в его реальность, а потом смущался, оставлял недопитую бутылку и уходил. Молча, блять, уходил. И провожать его совершенно точно не на-до. Фёдоров всегда свой отказ тянул по слогам, точно Слава маленький: то ли тяжело ему было это говорить, то ли боялся, что Карелин не поймёт.  Но Мирон не был его галлюцинацией! Его и другие видели. Они даже несколько раз общались компанией, и Фёдорова хлопали по плечу. Слава тогда уточнил: «Он серьезно настоящий?». Знакомый только у виска покрутил — конечно, настоящий, живой. Да, он же живой. Но Карелин не особо верил, что такими бывают настоящие люди: напротив, такие должны оставаться лишь в сказках, чтобы не завышать планку для всех остальных.  Мирон — это гром среди ясного неба. Мирон — это всегда про внезапность. Без объявления наступления он приходил к нему в съемную однушку с отвратительным ремонтом. Сидел на диване-раскладушке и пил свое пиво, стараясь не особо на Славу смотреть. «Наверное, я просто лицом не вышел», — только и думал Карелин.  На самом деле, он просто мозгами не вышел. Идиотом как был, так и остался.  Слава Мирона знал, если верить матери, всю свою жизнь без пары дней. Фёдоровы были их соседями сверху, мамы очень сильно дружили. Мирон, если верить невероятным историям мамы, трехгодовалым мальчуганом уже разглядывал Славу в пеленках, когда пришел с родителями отмечать их выписку. Они действительно вместе росли — вместе добегали до школы. Виделись первого января каждый год.  А потом Фёдоровы уехали на полтора года в Берлин. Вернулся Мирон уже более замкнутым, менее разговорчивым. Ему уже было шестнадцать, но он никому не давал обзывать Славу малолеткой, когда он подбегал к нему поздороваться. Мирон был его самым близким другом. Он помогал ему с математикой и с английским языком. С улыбкой слушал про злую учительницу и давал советы, как завоевать уважение в классе или как поступить, когда зовут на стрелку. Мирон был очень хорошим другом.  Когда Слава перепил на выпускном, он забрал его по первой же просьбе, хотя сам сидел с друзьями. Мирон не сдал его родителям с потрохами, а привел к себе. Его-то родители постоянно куда-то уезжали. От Славы потребовалось только сообщение маме, что он у него, что Мирон просто захотел поздравить его с окончанием школы. Увидев нечитаемый текст в поле для ввода сообщений, Фёдоров ещё и сам перепечатал все по-человечески. С утра он отпаивал его прохладной водой, давал по часам таблетки и сварил густой суп на курице, пытаясь привести в чувство.  Сам Мирон его помощи никогда не просил. Фёдоров приглашал его в гости на чай, несколько раз лазил с ним по заброшенным зданиям. Заброшки, правда, были ещё до выпускного: Мирон тогда сам напросился в первый раз пойти со Славой и его чокнутыми друзьями. Вслух он, конечно, не называл их такими, но Карелин прекрасно понимал, кто они в его глазах. У Мирона прекрасно выходило давать оценку целому человеку одним взглядом.  Слава только с годами понял, что Фёдорову всегда было всё равно на заброшки. Впервые он туда с ним залез, потому что переживал, что друзья Славку кинут в случае чего. Ещё несколько раз было из-за Славиного любопытства и желания поизучать, да и нервы свои пощекотать. Мирону было плевать на все эти приключения. Он просто за Карелина переживал. Даже, наверное, хотел провести побольше времени вместе. Потом родители сказали, что Мирон должен уехать в Лондон. Фёдоров чуть позднее ему написал, что зайдет попрощаться. До вылета у него оставалось не так много времени, Слава бы сам паковал чемоданы в такой ситуации, а Мирон не хотел собирать их. Мирон хотел немного посидеть с ним. Хотя, может, это Славе и кажется. Вдруг Фёдоров упаковал все свои вещи, как только узнал о поездке? Наверное, думал, как скоротать эти восемнадцать часов до вылета. Вот Слава под руку и попался. Семья-то у него все равно уехала к друзьям на дачу. Карелину было уже восемнадцать. Мирону двадцать один. Он получил грант на обучение, но совсем этим не гордился. Удивительный человек! Слава бы на улицу вышел с плакатом, что он выиграл грант, всем бы растрепал. А Фёдоров точно и не радовался совсем Лондону. Точно так и хотел остаться навсегда здесь.  Мирон тогда пришел не внезапно, а предупредил, что будет у двери через пятнадцать минут. Он притащил пиво и торт. Слава ведь всегда любил сладкое. Фёдоров тогда выпил больше, чем половина бутылки пива. Единственный раз.  — Может, не стоит так налегать на пиво? — тихо спросил Карелин. — У тебя же самолет с утра.  Мирон пожал плечами. Успеет, наверное, проспаться. С утра ещё кофе с лимоном себе организует. Ещё что-нибудь придумает. Не страшно. Главное, сейчас он здесь.  Фёдоров старался говорить на отстраненные темы, но в итоге лишь тупо уставился в глаза Славе. Молча.  — Скажи, что хочешь, чтоб я остался, и я никуда не поеду, — внезапно заявил Мирон. Карелин даже вздрогнул: как это? Почему он никуда не поедет? Почему Слава должен ему это запрещать?  — Что? — переспросил Слава. — Это же такой шанс, ты чего, — непонимающе продолжил юноша. — Это же Лондон! London is capital of Great Britain!  — Is the capital, — машинально поправил Мирон. — А ты меня ждать будешь?  Этого вопроса Карелин тоже не понял. Он смотрел на него удивлённо. А как можно не ждать человека, с которым ты рос? У Славы друзей-то ближе не было! Мирон знал про него абсолютно всё! Фёдоров осторожно потянулся к его руке, забрав его ладонь в свою, как-то задумчиво потирая её большим пальцем. Слава даже вздрогнул. Нет, они с Мироном легко друг друга касались. Однажды Карелин вообще плюхнулся к нему на колено, когда тот отказался уступить ему место. Свободный стул был, но Славе тогда уперлось сидеть исключительно на этом месте. Конечно, Мирон смутился, но не прогнал. Только ладонью придерживал, чтобы тот с этой самой коленки не свалился. Но это движение было намного теплее, чем обычно. Трепетное, что ли. Необычно.  — А в плане «ждать»? — тихо поинтересовался Карелин, но руку не вырвал. Только сжал ладонь, чтобы Мирона немного успокоить, тот явно нервничал только больше и больше.  — В прямом, — улыбнулся он, — знаешь, как из армии ждут. Меня, конечно, дольше не будет, чем в армии, но я приезжать буду чаще.  — Я просто… не очень понимаю, что ты имеешь в виду, — признался Слава неуверенно. Что ему ответить? Что нового лучшего друга у него точно не будет?  Карелин смотрел внимательно. Мирон отвел от него глаза и тихо произнёс себе под нос: «Что-что, а вот это самое, Славка, вот это самое». Несвойственным ему резким движением Фёдоров потянулся ближе, губами накрывая чужие. Быстро так, словно, ещё приближаясь, Мирон успел пожалеть о том, что делает. Он посмотрел на Славу внимательно, даже пронзительно, ожидая реакции. «Если в морду не бьешь, то чего не ответил?», — звучал немой вопрос в его глазах. Но разве успеешь тут ответить? Фёдоров так торопливо все делал, что Слава только спустя несколько секунд осознал, что произошло. Но, наверное, хорошо, что Мирон его поцеловал: этими туманными объяснениями они бы ещё долго ходили вокруг да около. Но как реагировать на этот поцелуй Карелин совершенно не понимал.  Славе точно не нравились девочки. Но ещё больше ему не нравилось, когда друзья шутили, что он «будет лишаться только если анальной девственности со своим этим Фёдоровым». Его всего тогда пронизывало чувство необычайного стыда. Все вокруг твердили, что надо становиться настоящим мужчиной. А разве настоящие мужчины целуются с другими мужчинами? Друзья говорили, что настоящие мужчины за такое бьют по морде.  Карелину не хотелось с Мироном драться. Ему было стыдно, что он совсем-совсем не хотел из-за этого бить кому-то морду. Он вообще-то даже хотел бы нормально попробовать с ним поцеловаться. Если бы Фёдоров не уложил его спать после выпускного своим воркующим голосом, то Слава бы уложил его на лопатки, чтобы попробовать, что такое «целоваться». Наверное, Фёдоров тогда совсем не был бы против, раз сейчас целует его сам. Но пока Слава молчит, наливаясь краской, Мирон поднимается и уходит. Он только в руку ему вложил брелок со своих ключей. Это был самый обычный брелок, дешевый. Просто к цепочке прицепили шарик и раскрасили под Сатурн.  — На память, — улыбнулся Мирон. — Пусть у тебя будет.  Слава долго потом ещё в голове крутил эту улыбку. Болезненная она такая была, а он, идиот, не заметил. Хотя, кто в восемнадцать не был идиотом? Наверное, только Мирон.  Улыбка, разбившая лицо Фёдорова, а не украсившая, как раньше, никогда не снилась ему в кошмарах. Мирон вообще не снился ему в кошмарах. Мирон только также мучил его. Даже не совсем Мирон… Тогда Слава очень долго собирался с мыслями, но всё-таки набрал сообщение: «Я буду тебя ждать. Как из армии, только дольше. Только приезжай чаще». Но он его не отправил. Сначала он подумал, что Мирон тогда выполнит свой изначальный план: вообще никуда не поедет. А потом снова стыд. Стыдно, что он хочет это написать. Стыдно, что он хотел бы сейчас подняться на этаж выше, постучать в дверь и ответить по-человечески. Не словами правда, но более выразительно ответить! Как хотел тогда, на выпускной. Стыдно, что он никогда не станет настоящим мужчиной.  Слава постепенно перестал стыдиться. Он стал себя ненавидеть. Друзья оказались и не друзьями вовсе, не зря Мирон им не доверял. Карелин даже сменил компанию! В новой никто не мыслил категориями о настоящих мужчинах.  А вот Фёдоров стал отвечать ему реже. И натянуто как-то. Много он с ним говорил, когда выпьет. Тогда диалоги всегда начинались с «Я по тебе скучаю». Слава хотел написать, что он тоже по нему пиздец, как сильно скучает, но ему было стыдно. А потом он снова ненавидел себя. И за то, что скучает, ненавидел, и за то, что не мог об этом сказать. — Как ты относишься к геям? — как-то спросил Слава, внимательно разглядывая Ваню.  Они стали снимать квартиру вместе, жили так уже несколько месяцев. До этого вместе помогали ремонтировать дачу его бабушке.  Карелин налился краской. Казалось, что секунда, когда Ваня набирал воздух в грудь, чтобы ответить, длилась вечность.  — Никак, — пожал плечами Светло. — В плане, ну, меня не трогает, кто и с кем в отношениях. Если они счастливы, то почему нет? Как это вообще меня касается? — Ну, они же не настоящие мужчины, — пожал плечами Слава неуверенно. Он сам не особо верил в то, что говорил.  Ваня посмотрел на него удивлённо.  — Мне казалось, что «мужчина» — это пол человека, а не какая-то характеристика, которой ещё нужно соответствовать, — отозвался он. — Ты гей?  Слава не ответил. Слава снова пожал плечами, бессильно опускаясь на стул в комнате Вани. Он его почему-то не выгонял. Да и драться, кажется, не хотел. — А каким должен быть настоящий мужчина? — уточнил Ваня. Светло, кажется, понимал о Славе больше, чем он сам.  — Сильным. И не хотеть целоваться с другими мужчинами.  — Ну, сильный ты определенно. Вспомни, как таскал мешки с цементом у меня на даче, — отозвался Ваня. — А как сюда вписывается вообще желание с кем-то целоваться?  Слава и сам не знал. Он молча смотрел на Светло, пока тот не сел рядом с ним на соседний стул.  — Помнишь, нам на психологии говорили, — вздохнул он, — что одна из базовых потребностей человека — это чувство привязанности? Она там ещё долго пела о том, как хорошо влияют на человека надежные отношения, помнишь?  Слава кивнул. Конечно, он помнил. Это было всего-то несколько лекций назад.  — Так нахуя соответствовать какой-то категории, если она ограничивает твою собственную базовую потребность? Если настоящие мужчины не ссут, ты в туалет ходить перестанешь? — спросил Ваня абсолютно серьезно. — Не знаю, как насчет «настоящего мужчины», но человек ты, если честно, с большой буквы. Поэтому в шею все эти ебучие категории. Если захочешь привести сюда какого-то парня, то я не против. Только предупреди, если у вас романтика намечается, я найду, у кого вписаться на ночь.  Слава покачал головой. Не приведет он никого. Мирон в Лондоне. А ещё он почему-то не приезжал на каникулы.  — Я… я его жду, — признался Слава. — А он даже об этом не знает.  Карелин всё-всё тогда рассказал Ване. Параллельно с рассказом он захлебывался слезами, потому что ненависть к себе все росла и росла. Мало того, что он точно не настоящий мужчина, а нытик, так еще знает, что это в себе изменить не сможет. Мирону признаться он тоже, блять, не может. Светло его успокаивал.  — Твои «друзья» те — ублюдки и пидорасы, — вздохнул тяжело Ваня. — Если быть «настоящим мужиком» — это значит быть таким же, то нахуй оно вообще надо? Ты влюбился. И это, кстати, не порок.    Мирон вернулся из Лондона совсем. Это произошло спустя два года от их поцелуя и спустя полгода от разговора с Ваней. Слава его встречал. Тогда Фёдоров совсем невесело произнёс: «Я очень хочу продолжить с тобой общаться. Прости за тот поцелуй… мы можем это забыть?». Слава это совсем не хотел забывать. Но Мирону он лишь кивнул. Вдруг, он просто его перерос за эти два года? Вдруг, он ему больше не нравился? Тогда и начались эти наступления и побеги.  Карелин устроился на другую работу, а потом съехал от Вани. Ему хотелось быть чаще наедине. К тому же, Мирон никогда не заходил в гости, когда они с Ваней вдвоем были в квартире. А желание быть почаще с Фёдоровым было сильнее, чем желание вкусно есть.  Сейчас Мирон тоже сидел рядом и смеялся, погружая Славу в воспоминания. Эти побеги от любого желания Карелина поговорить длились уже полгода. А может, Фёдоров вообще не понимал, что Слава хочет с ним поговорить о чем-то важном?  — Я… я, наверное, пойду, — вздохнул Мирон. Карелин только устроил свою голову на его плече и лежал так целые две минуты.  Может, у Фёдорова просто есть кто-то? Хотя… он бы рассказал, что в отношениях. Про их планы на будущее бы рассказывал.  — Останься, — тихо произнес Слава, — пожалуйста. Ты постоянно убегаешь.  Карелин не хотел поднимать голову с чужого плеча. Мирону было просто её скинуть, если бы он захотел. Но он как будто и не хотел. Фёдоров набрал побольше воздуха в грудь, но ничего не сказал. Облокотился обратно. Слава устроился удобнее.  Спал он всегда отвратительно. Тревожно. Каждую ночь он вставал ежечасно по собственному внутреннему будильнику. Кошмары не отпускали его голову. Сейчас было хорошо.  — Можно? — тихо спросил Слава.  Мирон не особо понимал про что тот говорил, но машинально кивнул. Они знали друг друга целую жизнь — ничего плохого бы Карелин точно не попросил. Слава обнял его руку. Мирон вздрогнул. Кажется, он снова собирался сказать, что ему всё-таки пора, но Слава постарался опередить.  — Останься, пожалуйста, до утра, — попросил Карелин.  — А Ваня? — неловко спросил Мирон.  — Не думаю, что его интересует, что делаю я на собственном съеме, — пожал плечами Слава. — Я заметил, что ты не приходишь, если он дома на прошлой квартире, поэтому съехал.  — Мне казалось, вы съехали вместе, — непонимающе продолжил Фёдоров. Он явно напрягся, говоря это, но все равно не спешил скидывать Славу со своего плеча.  — Ну, я в свою однушку, а он в свою, — протянул Карелин. — Мы снимали вместе, потому что дешевле, универ рядом, а мы в одном месте учимся и дружим хорошо. Но ты тогда почти не приходил, и я предложил разъехаться.  Мирон внимательно посмотрел на Славу, хотя делать ему это было не совсем удобно.  — Просто «дружите»? — уточнил Фёдоров ещё раз, а глазами точно старался считать Славу, как детектор лжи.  — Да, — кивнул Карелин. — Ваня вообще гетеро, если ты про это.  Мирон не думал, что говорил дальше. Он выпалил первое, что возникло в его голове, а потом испуганно прикрыл рот ладонью, словно мог успеть поймать вылетевшие слова.  — А ты? — зазвучало в квартире. Если бы они были на допросе, Мирон бы отрицал, что это сказал он. Оно само зазвучало в комнате. Просто его голосом.  — Нет, — отозвался Слава. — Я не гетеро.  Фёдоров всё-таки выпрямился. Славе пришлось повторить за ним: все равно с плеча скатился. Карелин смотрел в ответ в глаза, хотя, если честно, очень хотел вернуться в прежнее положение.  — Тебе нравится Ваня, а он об этом узнал и сбежал? — уточнил Мирон серьезно.  — Не нравится мне никакой Ваня, — отозвался Слава. «Мне ты нравишься, долбаеб», — застыло на языке, но не зазвучало вслух. Карелин сдерживал себя лучше, чем Мирон. — Я тебе в третий раз повторяю, я хотел и сейчас хочу, если что, проводить больше времени с тобой, но ты не приходил, когда Ваня дома. Вообще никогда. Я и решил съехать. Ване двушка одному оказалась не по карману, и он тоже съехал в другую квартиру. Вот и всё. Когда я живу один, ты хоть здесь два часа, но проводишь.  — И Ваня тебе точно не нравится? — уточнил ещё раз Мирон.  — Совершенно точно мне не нравится никакой Ваня, — вздохнул Слава. «Я тебя ждал и до сих пор жду, если ты не видишь», — хотел добавить он, но теперь уже Фёдоров его перебил.  — Это же потрясающе! — засиял он. Но снова осекся. Точно у него не было права так радоваться.  Славу мучали эти неловкие разговоры. Он облокотился обратно на диван, улыбаясь. Наверное, если Мирон рад, что Славе не нравится никакой Ваня, то это хорошо.  — Ты не хочешь поесть? — Фёдоров словно активизировался. Кажется, разговоры о причинах переезда включили в нем какой-то моторчик, который тот либо очень глушил, либо мысли об отношениях Славы и Вани не давали лопастям крутиться, тормозя весь механизм.  — Погреть тебе гречку? — спросил Карелин. — С сахаром и молоком, как в детстве.  Мирон посмотрел на него изумленно. Кажется, тот совершенно не ожидал, что Слава помнит о гречке с молоком и сахаром. — Давай её оставим на утро? — дипломатично предложил Мирон. «На утро», — повторил за ним Слава мысленно. Значит, он всё-таки решил остаться на ночь. — Не хочешь какую-нибудь итальянскую кухню?  Фёдоров достал телефон, тыкнул на какое-то приложение. Перед глазами Славы вспыхнули названия множества ресторанов.  — У меня с финансами туговато, — отозвался Карелин. Конечно, порадовать Мирона хотелось, но скинуться за доставку он точно не в состоянии.  — Я угощаю, — отозвался Фёдоров. — Что ты хочешь?  — Раз угощаешь, то и на твой вкус, — отозвался Слава. — У тебя очень хороший вкус. Ты точно выберешь лучшее. Мирон — это человек-рентген. Слава не знал, как Фёдоров всех так хорошо анализирует, но он словно видел людей насквозь, всегда выбирая себе хорошее окружение. И почему он тогда вообще выбрал Славу? Выбирает ли его сейчас?  — Хорошо, — Фёдоров стал выбирать что-то в приложении, а потом отложил телефон. — Ты точно хочешь, чтобы я остался на ночь? Или это было… ради приличия?  Карелин хохотнул, отводя взгляд от потолка к Мирону. Что это может ещё быть, когда он прямо спросил? Фёдоров снова собирался убегать, а он предложил. Какие тут ещё варианты.  — Мирон, ради какого приличия? — уточнил Слава. — Я предложил остаться, потому что я хочу, чтобы ты остался.  Фёдоров на это только вскочил с дивана. Кажется, ответ Славы был неправильным. Или куда он так быстро собрался?  — Какое ты любишь вино? — спросил Мирон. — Или не вино вовсе. Что любишь?  — У меня в холодильнике ещё есть пиво, — напомнил Слава.  — Ну какое пиво к итальянской кухне, — непонимающе посмотрел на него Мирон. — Я все еще угощаю, — напомнил он.  Может, Фёдоров не пил пиво, потому что оно ему не нравилось? Вот и оставлял половину бутылки. А может, дело совершенно не в алкоголе? Вдруг Мирон просто пытается сбежать?  — Подберешь вино, подходящее к итальянской кухне? — вымученно спросил Слава. Он-то надеялся, что Фёдоров останется до утра. Кажется, не угадал.  Мирон кивнул. Он поспешил к двери, сказав, что курьер будет только минут через тридцать, так что он встретит его сам. Но если что, то всё оплачено. Карелин закрыл за ним дверь, а сам вернулся на диван и допил пиво. Открыл новую бутылку. Кто знает, вернется Мирон или нет? Может, снова убежит.  Слава уткнулся носом в подушку, которая до этого была под спиной Фёдорова. Пропахла его парфюмом. Вкусно.   — Почему ты уехал из Лондона? — спросил Слава. В комнате витал запах дорогого одеколона Мирона.  — Меня отчислили, — признался Фёдоров. — Я чокнутый, — добавил он со смешком.  Мирон нехотя рассказал про диагноз. Слава не стал считать его чокнутым. Карелин начал выяснять, что это такое. Даже ходил в библиотеку, потому что гугл, по-хорошему, совсем ничего не знает. Библиотека же звучала более надежно, как источник такой важной информации.    Мирон вернулся. Он не убежал. Только вырвал из мыслей размеренным стуком в дверь.  — Ты словно погрустнел, — заметил он. — Все в порядке?  — Просто подумал, что ты опять убежишь. Фёдоров улыбнулся. Он поставил пакет на пол. Бутылки противно звякнули, приветствуя. Мирон стащил с себя кроссовки и куртку, ловко обнимая Славу. Ощущалось это странно. В последний раз они вот так обнимались при встрече перед тем поцелуем. Карелин решил, что если не обнимет сейчас в ответ, то будет ненавидеть себя до конца жизни. Поэтому Слава обнял. Крепко так, точно боялся, что настоящий Мирон все-таки сбежал, а обнимала его галлюцинация. Словно проверял: рассеется ли он под его пальцами дурным сном или останется. Фёдоров никуда не девался. Стоял послушно, но не как кукла-марионетка, а по-настоящему, живо и искренне. Точно, он же живой. Но он никуда не торопился. Неужели Мирон готов так простоять вечность? Вот Слава, например, готов.  — Что это? — внезапно спросил Мирон, впиваясь взглядом в тумбочку.  Слава обернулся, не отпуская руки от чужой спины. На ней лежал паспорт.  — Паспорт мой, — непонимающе ответил Слава. — Рядом с ним, — объяснил Фёдоров.  Карелин отпустил руку. Он потянулся к вещичке, которую заметил Мирон. Забрал её с тумбочки, цепляясь пальцем за кольцо, и поднес ближе. На ладони лежала безделушка в форме Сатурна.  — Твой брелок, — напомнил Слава. Неужели Мирон забыл? Сам ведь отдал на память. — Я его храню. На ключах не ношу, боюсь, что цепочка порвется, она слабая. Обычно в паспорт кладу под обложку. Достаю иногда, смотрю. Потом обратно убираю. Ты мне его на память дарил.  Фёдоров посмотрел на него внимательно. Мирон не забыл. Дело было в том, что он помнил. Помнил и думал, что Слава его выбросил. А он — дурак такой — его в паспорте хранил. С собой таскал. Рассматривал.  — Я ведь тебя ждал из твоего is capital of Great Britain, — неловко произносит Слава.  Мирон расплывается в улыбке. Не той болезненной, с которой уходил тогда из квартиры. Теплой. Как будто Слава сказал, что он выиграл миллион долларов.  — Is the capital of Great Britain, — поправил машинально Мирон. — The, — повторил он, точно стараясь сконцентрироваться на английском, а не на другом. — The, Славка, the, — ещё раз напомнил он.  Карелин понял: Мирон хочет, чтобы он повторил фразу целиком. Только не для того, чтобы убедиться, что он усвоил правку об определенных артиклях. Фёдоров хотел убедиться, что все остальное услышал правильно.  — Я ждал тебя из твоего «is the capital of Great Britain», — уверенно произнёс Слава. Если не скажет до конца, то и дальше будет себя ненавидеть. Он набрал побольше воздуха в грудь. — Как из армии ждут, знаешь. Только дольше. И приезжал ты меньше.  «Ты вообще ко мне не приезжал», — обиженно подумал Слава. Но это сейчас практически не имело значения. Думать вообще стало слишком тяжело.  Мирон с силой потянул его вниз, на себя, при этом сам на носочки вскочил, чтобы разницу в росте особо не чувствовать. Карелин ведь со школы — длинная каланча. А вот Мирон всегда аккуратным был. Только целовался, оказывается, не аккуратно.  Фёдоров в его губы вцепился. Так же решительно, как тогда, но теперь дольше. Так, что Слава успел понять, что происходит. Слава сообразил даже до того, как Мирон оторвался. А теперь уж и предугадывать его попытки к побегу умел. Как только он двинулся, собираясь оторваться, Карелин поспешно вернул руку на его спину, не давая далеко отстраниться. Слава абсолютно неуклюже попытался ответить на поцелуй, немедленно ругая себя. Не за то, что он делает. За то, что не делал этого раньше.  — Ждал? — ещё раз спросил Мирон, точно не верил.  — Ждал, — подтвердил Слава ещё раз. — И скучал, если честно, сильно.  Фёдоров, кажется, совсем не этого ожидал. Он снова его обнял, только как-то нежнее. Ещё и ладонью своей прохладной к щеке потянулся, немного направил, чтобы Слава ему в глаза посмотрел.  — Я идиот, — подвел итог Мирон. И с чего он вообще такие выводы сделал? Слава хотел уж поспорить, но Фёдоров его одним взглядом заткнул. Это ещё одна его супер-способность. — Я сначала думал, что ты просто… ну, с другой ориентацией. Думал, мне надо переболеть. Но оно само не переболелось. Когда вернулся, решил, что просто лезть со своими чувствами не буду, а дружить с тобой буду. А потом вообще решил, что ты с Ваней, и… Слава не ответил. Мирон тараторил, сбивчиво говорил, словно старался быстрее это всё объяснить. А Карелин все равно знал, что он все равно больший идиот. Он это звание получил заслужено.  — А ты мне чего не сказал, что тоже скучаешь? — немного неловко уточнил Мирон, видя, как Слава задумался. — Что ты меня ждешь?  — Для таких разговоров нужна водка, — отозвался Карелин.  Фёдоров посмотрел понимающе. Кажется, его бегство по магазинам — это лишь искреннее желание по-быстрее организовать хоть что-то похожее на романтический вечер. Он-то полгода терпел, думая, что Слава просто в отношениях с кем-то другим. А тут Карелин заявил, что не гетеро и что свободен. Что хочет проводить время с ним, поэтому съехал.  Водка Славе не понадобилось. Стоило вернуться на диван и глотнуть пива (с вином сам Карелин попросил подождать до курьера), как Славу прорвало. И про друзей-ублюдков, и про диалог с Ваней, и про настоящего мужчину, и про стыд, и про ненависть, и про кошмары. Карелин стал говорить вообще про всё без разбора. Даже про свои попытки понять, что такое «мания» в библиотеке. Мирон слушал внимательно, как всегда. Словно Славе снова пятнадцать, и он жалуется ему на учительницу по английскому языку, а не на собственных тараканов, делавших ему мозг.  — Надо было тебе ещё после похода на заброшку сказать, что они долбоящеры, — вздохнул Мирон. — А я вмешиваться не хотел, раз тебе с ними весело.  — С тобой вдвоем на заброшке было веселее, — уверенно произнёс Слава. — Мне… мне тебя обнять можно?  Мирон посмотрел на него удивлённо. Точно тридцать минут назад они не целовались в коридоре!  — Тебе можно даже об этом не спрашивать, — отозвался Мирон. Он уже сам потянулся, чтобы его обнять, но в дверь позвонили. — Как только я заберу еду у курьера, — вздохнул он. Но Мирон не просто его встречать пошел! Фёдоров его в нос перед этим поцеловал. Так легко. Невесомо. Абсолютно правильно. Мирон — самый лучший человек из всех, кого Слава знал. Если ему с ним целоваться не стыдно, то почему Карелину должно быть? Как же всё-таки сложно быть им.  Мирон вернулся с пакетами. Но на диван он не сел, а позвал на кухню. В желудке у Славы заурчало. Сколько он нормально не ел? Карелин двинулся за Мироном послушно, пытаясь по запаху угадать, что ж он такого заказал. Как только пакеты оказались на столе, а Фёдоров принялся их разбирать, Слава всё-таки обнял его со спины. Хорошо так. Спокойно. Правильно. Почему он так не делал раньше?  Мирон улыбался. Слава это краешком глаза заметил. Фёдоров точно был ребенком, которого отвезли в Диснейленд после того, как он вырезал картинки о нем из журналов. Хотя, наверное, даже дети с исполненной мечтой так ярко и довольно не улыбались.  — Я тебе давно нравлюсь? — спросил Слава. Нравится ведь? Ведь если человек не нравится, то с ним не целуются в коридоре? Не покупают вино для романтичного ужина? Или Слава просто не разбирался?  У Карелина никаких отношений не было. Он честно не знал. Даже целоваться не умел. Девушки ему не нравились. Нет, были красивые вокруг, но это вопрос эстетики, а не вот то самое «нравиться». А все остальные мысли у него только Мирон и занимал. Мирон, который до сегодняшнего вечера предпочитал притворяться призраком. А теперь претворяет в жизнь Карелинские самые смелые, а от того и самые тайные мечты.  — Что ты очаровательный, я решил ещё в твои пятнадцать, — улыбнулся Мирон. — Но это как-то неправильно было. Мне-то восемнадцать уже было. Я как-то старался в эту сторону даже не думать. Когда тебе стукнуло шестнадцать, я убедился, что ты мне очень сильно нравишься. Но снова решил не лезть. Когда ты пытался меня поцеловать после своего выпускного, я понял, что вообще-то ты мне слишком сильно нравишься. Перед тем, как поцеловать перед отъездом, я пришел к тому, что я тебя люблю.  Мирон рассказывал абсолютно спокойно. Слава знал, что это правда. Ни в пятнадцать, ни в шестнадцать он не видел от Фёдорова ничего двусмысленного, даже намёков. В семнадцать, когда сам Карелин на выпускном перепил, он же серьезно собирался его поцеловать. Но даже тогда Мирон просто уложил его спать. А с утра заботился и о попытках поцеловаться даже не говорил.  — Почему ты тогда не захотел, чтоб я тебя поцеловал? После выпускного.  — Потому что я старше и трезвее, а значит, ответственности нес больше, — отозвался Мирон. — Трезвее, на самом деле, ключевое. Я бы себя сожрал маленькой ложечкой, если бы с утра ты понял, что никаких поцелуев не хотел. Да. Фёдоров — это сама святость. На самом деле, это вообще единственный человек, на которого Слава хотел бы равняться. Другие до него не дотягивали.  — А я тебе когда понравился? — тихо спросил так. Интересно стало. А может, даже важно. Слава не знал.  Ответа на этот вопрос тоже не знал. Мирон был рядом всю его жизнь, как неотъемлемая её часть. Карелин в один момент просто осознал, что без него все было бы неправильно, без него было бы пусто.  — В шестнадцать меня стали дразнить, что если я и лишусь девственности, то только с тобой и исключительно анальной, — вспомнил Слава, слабо посмеиваясь. — На самом деле, я тогда ещё подумал: «И что?». К тому же, мне уже к тому моменту снилось несколько эротических снов с твоим участием, и они мне казались очень даже хорошими, а не противными. Потом больше слушал про «настоящих мужчин», как-то старался тушить эти мысли в себе. Когда перепил, то понял, что хочу с тобой целоваться. Только с тобой целоваться. Когда ты меня поцеловал, я до сегодняшнего дня жалел, что на поцелуй не ответил. Я просто сообразить не успел! А сейчас… сейчас знаю, что ты точно мне нравишься. Даже, если из-за этого я неправильный.  Мирон развернулся прямо в объятиях, проворачиваясь к покупкам спиной. Ему нужно было что-то сказать. Что-то важное, раз он не мог это произнести, стоя к Славе спиной. — Ты не неправильный, — поспорил он. — Ты потрясающий. — Мирон с секунду помолчал, а потом продолжил более серьезно. — Если бы ты рассказал мне про дразнилки в шестнадцать, то для них бы эта история плачевно закончилась. Возможно, успел бы тебя спасти от навязанного стыда за то, кто ты есть.  — Настоящие мужчины не стукачат, — вздохнул Слава.  Фёдоров закатил глаза. Как удобно устроились! То не делают, это не делают. Ещё, небось, они не едят и вино не пьют. Выдумали же!  — «Настоящих» просто не существует, — вздохнул Мирон. — Переставай, Славк, ну. Они придумали какой-то тупой образ, пластично меняли его под свое мнение, а потом навязывали тебе. А тебе нахрена их одобрение сейчас-то? Зачем тебе вообще чье-либо одобрение?  Слава вздохнул. Он пожал плечами. Карелин снова не знал ответов на самые простые и логичные вопросы, которые Мирон перед ним ставил.  — Зато сейчас я прекрасно понимаю, что это не дразнилки, — поспешил сказать Слава, переводя тему, — а мои тайные желания, — последнее он произносил совсем тихо. Мирону на самое ухо. Тот рассмеялся, лбом уперевшись в чужое плечо.  — Не зря, значит, я за вином бегал через другой магазин, — заулыбался он.   

***

  Мирон — это как детская мечта, которая исполняется. Хотя, почему «как»? Мирон правда был Славиной подростковой мечтой, которая наконец исполнилась.  — Фёдоров, отдай мне мой ботинок, — попросил Слава, по примеру Мирона перелетая через диван.  Ему проще было: Слава — каланча неловкая, а он сложен был лучше. Ловчее был. Юрче. Мирон уносился от него со смехом, хотя причина украденного ботинка была серьезная — у Славы только температура спала, голова вся ещё от пота мокрая, а он собрался идти на общий балкон курить. На улице — февраль.  — Фиг тебе, а не ботинок, — подразнился Мирон. — Тут кури. Вот когда бежать некуда, то Слава был в выигрышном положении. Но сейчас Фёдорова было не остановить: не хотел же, чтоб простуда закончилась пневмонией. Он приоткрыл окно, а сам руку с ботинком на улицу высунул. Слава знал: отпустит же.  — Провоняет же всё, сам беситься будешь, — отозвался Карелин. — Давай хоть в окно покурю тогда.  — И опять на холодный воздух вывалишься по пояс? — уточнил Мирон. — Вытяжку включи и в нее кури.  — Мирон!  — Слава! Я тоже орать умею!  — Ты мой парень или моя нянька? — нервно уточнил Карелин. — У тебя тариф «всё включено», — буркнул в ответ Мирон. — Вытяжку включай и кури, говорю.  Слава тяжело выдохнул. Спорить же все равно бесполезно. Он пошел обратно в коридор, уже не перелетая через спинку дивана, а обходя его. Стянул там куртку, шарф. Сигареты из кармана достал. Пришел на кухню и включил вытяжку.  — Вот и молодец, — похвалил Фёдоров. Он только после того, как Слава закурил, закрыл окно и вернул ботинок на место. Мало ли Карелин собирался его обмануть, чтобы все-таки убежать в парадную.  Мирон подошел к нему, осторожно потянувшись за поцелуем.  — Так я ведь заразный, — проворчал Слава, — и вообще ужасно болеющий без права покидать квартиру.  — Зараза к заразе не пристает, — отозвался Мирон, все-таки уткнувшись своими губами в Славины.  Карелин даже не ворчал. Он привык. Мирон был заботливым и веселым. А ещё Фёдоров его очень сильно любил. Так сильно, что в одиночку боролся со всеми его тараканами! За два года у Славы ни осталось ни следа от старых переживаний. Теперь он переживал только за Мирона, тщательно следя, чтобы он принимал нужные лекарства курсами. Ну и следил за платежами по ипотеке. Не зря же они покупали квартиру! Конечно, родственниками они не были, брак бы между ними никто не заключил, но банк ипотеку одобрил на двоих. Пришлось только знатно звездеть, что они хорошие друзья. Конечно, они оставались лучшими друзьями. Но просто лучшие друзья так самозабвенно не целуются!  У Славы прошла тревожность. Кошмары ему больше тоже не снились. Ему снился только Мирон. Карелин иногда на него в шутку ворчал, что он даже во сны к нему забирается, игнорируя личное пространство. А Фёдорову хоть бы хны. Он ему и на колени забирался, и поперек туловища ложился, пытаясь отнять пульт, и во сны всё так же пробирался. Доволен ещё собой!  — А в мой тариф входит, чтобы ты сходил за чипсами? — вздохнул Слава, печально глядя на Мирона. В магазин тот точно его не отпустит!  Тот в ответ лишь открыл ящик над своей головой. Слава улыбнулся: он уже сходил. Знал же, что Карелин вредное любит для скорейшего выздоровления.  — Мы вместе всю жизнь, — напомнил ему Мирон. — Думаешь, я с утра не понял, что ты захочешь чипсы?  Слава теперь уже рассмеялся. Конечно, Фёдоров все понял. Даже раньше, чем сегодня с утра.  — Мне казалось, что вместе мы всего два года, — отозвался Слава, хрюкая носом и прижимая того к себе.  — Ошибаешься, — покачал головой Мирон. — Это мы официально встречаемся два года. А вместе мы всю эту жизнь.