Предупреждение

Обман души, прикрытый тканью тела, Картинный переменчивый туман, Свободный жить — до грани, до предела.

Святой Антоний, Гамлет, Дон Жуан, Макбет, Ромео, Фауст— привиденья, Которым всем удел единый дан:

Путями страсти, мысли, заблужденья, Изображать бесчисленность идей, Калейдоскоп цветистого хотенья.

Святой, мудрец, безумец и злодей, Равно должны играть в пределах клетки, И представлять животных и людей.

Для кукол куклы все— марионетки, Театр в театре, сложный сон во сне, Мы с Дьяволом и Роком — однолетки.

И что же? Он, глядящий в тишине, На то, что создал он в усладу зренья, Он счастлив? Он блаженствует вполне?

Он полон блеска, смеха и презренья?

К.Бальмонт

      Джек вздрогнул, просыпаясь.       В подвале, кроме тусклой лампочки под самым потолком и слабого отсвета фонаря за крошечным, слишком высоким окном, источников света не было. Но свет погашен, а фонарь освещает слабо — и больше поверху.       Первая мысль — кому-то приперло пройти испытание именно ночью. Такое случается иногда, но в этом случае сразу видно луч фонаря. Времени на испытание дается не то чтобы много. Очень редко можно было проснуться даже от световой шашки, но тогда глаза сразу слепит — и ни черта не разберешь, пока подвал снова не погрузится во тьму.       — Эй, кого принесло? — хрипло со сна позвал Джек.       И тишина. Никакого ответа. Может, показалось?       В доме, где везде — абсолютно везде — за тобой наблюдают камеры, нетрудно заработать паранойю.       Джек покосился в угол. Красный огонек камеры на месте. Значит, это не сон и не та дичь, что иногда можно увидеть и без сна. Сколько раз, в полудреме, Джек видел то ли кошмарный сон, то ли не менее кошмарную явь — призрачный гроб, крипту. Могилу.       О таких снах не рассказывают ни друзьям, ни врагам. Ни, тем более, брату, который, конечно, сразу вспомнит, что он не только хирург, но и чертов мозгоправ...       — Эй?.. — голос, вопреки всему, звучит неуверенно, и от этого еще страшней. — Да кого сюда, к черту, принесло? Джим, это ты? Если да, то дверь — за твоей спиной.       Ответа нет, зато слышится щелчок двери. Значит, кому-то все-таки понадобилось пройти здесь испытание именно ночью. Мало кому нравится делать это в темноте, так что, скорее всего, это требование Кукловода. А тот, чертов псих, мог придумать и что-нибудь покруче. Например, проходить испытание вообще без света. Это же так забавно — смотреть, как кто-то на ощупь пытается отличить перчатки от мышеловки.       Но на такое решиться сможет тоже не каждый. Джек не раз попадал в ловушки и отлично знал, что это может быть неприятно. А может быть смертельно неприятно.       — Перо? — снова хрипловато позвал он. — Райан? Билл? Да не молчи, сукин ты сын!       Джек слышит смех — и узнает его сразу. Кукловод, конечно, наблюдает. Придумал очередную пакость и теперь бурно радуется.       — Дрова можешь не искать, — хмуро бросает Джек, приподнимаясь на локте. — Было холодно, и я ими топил. Остатки положил рядом с бочкой.       Но света все так же нет — ни от фонаря, ни от чего-нибудь еще. Джек чувствует, как утекают секунды.       — Помочь? — не выдерживает он, наконец.       В одиночку уже почти не остается шансов справиться с испытанием. Может быть, этот сумасшедший, что пришел сюда, уже ранен?       — Да скажи хоть слово! — Джек отчаянно пытается сбросить с ног запутавшийся плед. — Я помогу. Позвать Джима?       И внезапно слышит ответ:       — А вы все-таки похожи, братья Файрвуды. Он тоже позвал тебя.       Джек замирает на миг. Голос Кукловода он может узнать из тысячи, но только теперь понимает, что этот голос раздается не из динамиков. Он — рядом.       Он — живой, а не за стенами и объективами камер.       Это — шанс. По венам проносится адреналин, а в душе — досада. Если бы догадался сразу, то мог бы незаметно выбраться из-под пледа, нащупать оружие... Или хоть что-то, что можно использовать как оружие! Сейчас у Джека под рукой только подушка и плед. А под старым топчаном — тапочки и, кажется, можно ногой нащупать старый резиновый мяч. Лучше бы утюг попался.       — Ты пришел... поговорить? — Джек иронизирует, но сам внезапно узнает эту интонацию.       Это Джим так со всеми больными на голову разговаривает.       — Нет, — внезапно отвечает голос. — Я пришел предупредить тебя.       Джек медленно, почти неслышно садится. Лихорадочно пытается нащупать хоть что-то, чем можно если не оглушить, то ударить. Кулаков тут не хватит. Судя по дневнику, Кукловод еще с тюремной охраной наловчился... То есть по морде-то дать можно, но это не станет финальным ударом, это точно.       Как назло, рука скользит по полке — и под пальцы попадается только коробок спичек. Это уж точно не оружие, но если ничего другого нет...       Джек поспешно чиркает спичкой, перед глазами ярко вспыхивает огонек. Глаза, привыкшие к темноте, не сразу реагируют на свет — и Джек видит только темную фигуру, заслонившую собой дверь. Не слишком-то высокую и не очень мощную фигуру.       Но спичка гаснет, едва не опалив пальцы, а справиться с Кукловодом без подручных средств вряд ли удастся. Ведь он-то наверняка готов ко всему, раз сам, собственной персоной, притащился сюда?       Отступать некуда, за спиной — только топчан. Джек медленно скользит вдоль, надеясь дойти до конца, отступить ближе к полкам. Там, возможно, найдется и утюг, и чайник, и еще бог знает что. Оглушить, сбить с ног, заставить потерять равновесие — во всех смыслах. И тогда борьба будет честной.       Но Кукловод успевает раньше. Ему не нужно даже красться. Он видит в темноте, словно кот. Или слишком хорошо знает подвал. Джеку казалось, что он тоже неплохо успел изучить его, но скорости все-таки не хватает.       Легкий толчок в плечо, не удар — и Джек опрокидывается на спину, больно ударившись о стенку головой. Топчан сработал как подножка, и пол ушел из-под ног.       Джек потирает ушибленное место, шипит от боли. Кукловод где-то рядом, но его не видно. Слышно только его дыхание.       А мигом позже Джек видит его фигуру — прямо напротив окна. Фигура перегораживает зыбкий свет фонаря.       — Предупредить? — припоминает он, хотя на всю эту «борьбу» ушло не больше десятка секунд. — О чем? О чем ты можешь меня предупредить, больной на всю голову ублюдок?       Он слышит смех. Этот смех будет преследовать его до конца дней — легкий, как будто бестелесный.       На губы ложится чужая ладонь — сухая и горячая. Джек машинально пытается облизнуть губы и чувствует вкус чужой кожи. К сожалению, это не то, что можно принести или доложить Скотланд Ярду.       Вторая рука с неожиданной силой удерживает за плечо. Джек бы и рад вывернуться, но силы неравны. Кукловод, несмотря на свое сложение, довольно силен, а у Джека нет точки опоры. Он пытается опереться на локоть, но только скользит ниже, почти укладываясь на свое жесткое лежбище.       — У меня была такая же кровать, — Кукловод склоняется ниже, шепчет в ухо — жарко и противно. — Ее поднимали на день.       — Мне насрать, — голос Джека, наконец, перестает звучать шепотом — и звучит в полной мере. — Хочешь убить? Попробуй.       От этого не по себе. Защищаться нечем. Но, с другой стороны, как ни крути — это выход.       — Если бы я хотел тебя убить, мне было бы достаточно нажать на пару кнопок, — так же тихо отвечает Кукловод. — Моя цель не в этом. Моя цель — научить, а не убить.       — Пф, — Джек старается, чтобы голос не дрожал. — Брата моего учи. Он вроде как лидер Последователей, если не брать в расчет эту двинутую на всю голову идиотку. О, они все очень хотят научиться. А я хочу свалить отсюда и посмотреть, как тебя отсюда выведут в наручниках. И мне пофиг, кто это будет — полицейские или санитары.       — Ни те, ни другие не справились, — как будто с разочарованием шепчет Кукловод.       Джек пытается высвободиться, но не больно-то удается. И все-таки в душе мелькает чувство удовлетворения. Все-таки не выдержал псих. Значит, Джек и его сотоварищи из Подполья все делают правильно.       Вот только нужно выдержать, чтобы донести это. Если его истерзанный труп найдут утром в подвале, никто ничего не поймет.       Кукловод горячо дышит в шею и — Джека едва не передергивает — касается языком кожи. Да он же абсолютно тронутый!       — Ну чего тебе надо? — хрипло — не со сна, а от неожиданности — бросает Джек. — Ты уже заманил меня в свое логово. Я ежедневно плачу тебе кровавую дань.       — Ты платишь не мне, а себе, — возражает Кукловод. — Я призываю тебя — остановись.       — Остановиться? — Джек чувствует на своей коже чужие пальцы и старается не плюнуть в лицо, хотя очень хочется. — Ты же сам призываешь искать свободу. И я ее ищу. И выйду отсюда, слышишь, маньяк?       Сам уже не так уверен. Маньяку достаточно достать нож — и все. Но это Джеку все, а Подполье не умрет. И Джим, может быть, поймет... Хоть что-то.       — Двигаться к свободе надо с умом, — недовольно возражает Кукловод. — Я рвался к ней, ломая ногти, рвал кожу, оставлял шрамы. Это не помогло. Моя цель — научить, а не покалечить.       — Твоя цель... — Джек начинает — и слова остаются в горле.       Кукловод уже не удерживает, как непослушную куклу. Кукловод вполне определенно ощупывает, гладит... изучает, черт бы его побрал.       Значит, он еще и извращенец к тому же.       Впрочем, если судить по дневнику, то он провел много лет в тюрьме. Это может быть противно, но нет, ни разу не удивительно. Только немного странно — вроде в одиночке же сидел.       — Я и научился, — гордо бросает Джек. — Научился тому, что нельзя идти у тебя на поводу, мерзавец. Мой брат тебя слушает — и что? У него от этого меньше шрамов?       — По крайней мере, я не прихожу по ночам к нему, — парирует Кукловод — и с этим сложно поспорить.       Но отступать Джек не собирается.       — Я читал твой дневник, который ты так любезно раскидал по всему дому, — язвительно произносит он. — И Последователей ты презираешь еще больше, чем нас.       — О, ты оценил? — в голосе Кукловода звучат знакомые насмешливые нотки. — Я старался, раскидывал. Чтобы вам было легче. Первая партия почти полным составом гниет в лесу. А знаешь, почему?       Джеку это не слишком интересно, но Джим не раз говорил, что с сумасшедшими надо разговаривать. Пока они толкают свои подсказанные голосами из ниоткуда идеи, ты сам жив.       — Наверное, потому, что так неинтересно? — делает предположение Джек. Чужие пальцы удерживают за волосы, чужие пальцы скользят по шее.       Это неприятно и пугает. Но пока ведется беседа, он жив.       — Отчасти, — язык Кукловода спускается по шее — и с тем же успехом он мог вести по коже острым клинком. — Но еще потому, что они были виновны, а вы — причастны.       Пока Джек пытается переварить эту охренительно глубокую мысль, горячая ладонь спускается с футболки на обнаженное бедро. От этого прикосновения все внутри стягивается в узел. В воспаленном сознании впервые мелькает мысль о том, что Кукловод — пусть он хоть трижды двинутый псих — ни разу до этого не посягал на... На что? На личное? Посягал, и еще как. Камеры абсолютно повсюду. Нельзя даже посрать, чтобы этим не любовался извращенец. Но секс — к этому маньяк всегда был равнодушен.       Не слишком-то приятно пытаться разобраться с сортах дерьма. Но, очевидно, Джим в чем-то прав — Кукловода заклинило в те времена, когда он сам был ребенком. В его погнутой голове не было места сексу — и он не попытался привнести это в свой сраный паноптикум, который собрал здесь себе на потеху.       Что ж, можно официально поздравить Кукловода со вступлением в пубертат. Вот только что с этим делать, черт его дери? Ладонь как раз сместилась на трусы.       Джек пытается вырваться, но, скорее, неосознанно. Вернее, чтобы отвлечь. Надо что-то делать, но не очень понятно, что. Подыграть ему? Да черта с два! И без того жизнь не сахар, а если... Нет, об этом даже думать тошно. Да и в конце концов, нужно продержаться еще совсем немного!..       Буквально день или два... Ну, неделю — максимум.       Но маньяк уже здесь. И уже зачем-то пытается щупать там, где щупать бессмысленно. Жаль, что у него не было в школе уроков полового воспитания. Тогда бы, возможно, знал, что у мальчиков половой член не встает, когда их щупают сраные психи.       И — наконец — Кукловод отстраняется. Возможно, дошло, что молчаливое сопротивление — это не согласие? Или, если ему не нужно согласия, то не нравится?..       — Если так хочется, иди вон, Алису трахни, — слова срываются сами, прежде чем Джек успевает обдумать, стоило ли их произносить. — Она будет в восторге, учитель.       Кукловод, кажется, не в восторге, но он слегка отстраняется. Джек уже неплохо видит в темноте и замечает, как рука маньяка сдвигается. Кукловод пытается устроиться удобнее — и его ладонь скользит по дощатой стене все ближе... В опасной близости от тайника.       Джек переводит дыхание, стараясь, чтобы получилось негромко. Конечно, тайник — в «слепой зоне» камер, но хорошо сработать его возможности не было. Точная работа требует времени, а как раз времени не было. И не будет. Надо как можно скорее подорвать устройство — и тогда уже...       Остается не больше трех-четырех дюймов — и тонкие сухие пальцы Кукловода наткнутся на неровную доску, за которой — билет на свободу. Микросхема, которая приведет в действие взрывное устройство. Без нее затея обречена на провал, а вторую собрать почти невозможно. Если всякие транзисторы и резисторы еще можно отыскать или склепать на коленке, то плата и процессор — слишком ценные вещи. Этого не должно произойти! Это — самое ценное, всем остальным можно пренебречь.       — Что, можно поздравить тебя с первой поллюцией? — фыркает Джек вслух.       Это опасно, но привлечет внимание.       Кукловод останавливается. Кажется, как будто даже смотрит — внимательно, пронизывающе.       — Нет, ну ты же гладил, — продолжает Джек. — Знаешь, псих, если ты хочел чего-то добиться, то надо было не так.       Кукловод молчит, и от этого еще больше не по себе. Он всегда, сука, молчит, когда от него пытаются чего-то добиться!       — Я еще в школе узнал, как это, когда мальчик с мальчиком, — беззаботно продолжает Джек. Врет, конечно, но кто в этом доме не врет? — Так вот если хочешь меня, то неплохо бы для начала раздеться. Что смотришь? Думаешь, твой этот свитер кого-то заводит?       Кукловод кашляет, а потом откликается — так же тихо:       — У меня не было цели тебя «заводить».       — А, то есть ты так здороваешься? — картинно удивляется Джек. — Странно. Я обычно приятелей за член не трогаю.       Что-то в лице Кукловода неуловимо меняется, но что — в темноте не видно.       — Я пришел, чтобы ты не совершил ошибки, — глухо произносит Кукловод.       И внезапно наваливается сверху всем весом, Джек едва успевает охнуть. Маньяк довольно тяжелый.       Но мгновением позже все это отступает на второй план. Кукловод явно больше не намерен терпеть. Он раздвигает коленом ноги, тискает, задирает футболку. Тонкие сухие пальцы сжимаются на соске так, что Джек едва сдерживает вскрик. Это больно.       Приходится смириться. Между собой и шансом на побег Джек бестрепетно выбирает шанс.       Кукловод опускается ниже, прижимается к бедру — и Джек отчетливо чувствует чужой член. Пока еще в штанах, но это явно ненадолго.       Опыта нет — но и выбора нет. Джек пытается подыграть. Выгибается навстречу, ловит движение. И даже не чувствует отвращения к себе.       Действие рождает противодействие. Он попытался переиграть маньяка, и это не могло не вызвать подозрений. Маньяк отреагировал. Перешел на новую ступень — и, возможно, если побег не удастся, то жизнь в этом доме превратится в ад. Лучше уж перетерпеть.       Кукловод ненадолго отстраняется, но Джек ему больше не доверяет. Как будто раньше доверял! Но теперь он охраняет, как Цербер, то единственно важное...       Псих поспешно раздевается. Стягивает свой «конченный» свитер, под которым, оказывается, ничего нет. Стягивает штаны. Светлые трусы притягивают взгляд в темноте.       Джек, как истинный лидер Подполья, сегодня нацепил темно-синие. Их почти не видно.       Мысль абсолютно идиотская, и от этого тянет смеяться, но вообще-то не смешно.       И все-таки... Что-то не так. Что-то беспокоит — и Джек понимает, что именно.       Кукловод не может не задуматься, почему его непримиримый враг так легко сдал позиции.       — Когда я на Рождество просил у Санта-Клауса потрахаться, как-то не думал, что это будешь ты, — бросает Джек. — И скольких марионеток ты успел?..       — Ты будешь первым, — неожиданно жестко бросает Кукловод.       Джек чувствует, как эластичная ткань трусов съезжает по ногам. Как удар под дых — Джек ощущает себя полностью беззащитным. Зато микросхема цела.       Кукловод опускается ниже, кусает кожу примерно напротив сердца.       — Не бойся, — шепчет он, как будто боится возвысить голос. — Это как испытание: будет больно, но не смертельно.       — Не смертельно, как та цепь в библиотеке? — скептически уточняет Джек.       Он не боится никого и ничего, но было бы трусостью сказать, что по спине не бегут мурашки от ужаса.       — Тогда ты сам был виноват, разве не так? — возражает Кукловод. — Послушайся меня — и будет легче.       Джек медлит. Кажется, это тот самый единственный случай, когда он готов послушаться. Но поверит ли маньяк? Было бы куда нормальнее отказаться, сопротивляться, дать в морду, наконец!       Пока Джек сомневается, ягодиц касается что-то влажное. Неплохо бы держать ситуацию под контролем, но не хватает мужества. Джек отчаянно цепляется за что-то нормальное. Пусть изнасилует, пусть... За свободу — не такая уж высокая цена.       И тут же замирает, осознав: это именно то, о чем все время из динамиков бубнил сумасшедший.       Принцип наименьшего зла, хотя наименьшего зла не существует.       Принцип, когда предаешь принципы ради чего-то.       Осознание настолько пугает, что Джек почти не пугается, когда его бедра раздвигают резче. Черт бы побрал это все!       Но уже через пару секунд становится не до философских раздумий. Больно. Очень больно!       Кукловод двигается резко, сильно, Джек пытается удержаться и не сдвигать ноги, но боль вызывает тошноту, сложно удержаться.       Он ожидает чего-нибудь пошлого... Фразы «Тебе понравится» или вроде того. Но нет, Кукловод молчит, только входит глубже, сильнее двигает бедрами. Впору проблеваться, но нужно выдержать.       — Пара капель крови — не цена, — вдруг шепчет Кукловод.       Очень хочется пообещать вставить ему в задницу зонт из прихожей. А еще лучше — кактус.       Джек прикусывает губу. Задыхается, пытаясь вытерпеть боль.       — Ненавижу, — срывается с губ, и Джек не может на это повлиять.       — Я знаю, — отвечает Кукловод, хотя его не спрашивали.       Становится хоть немного, но легче. Джек плывет по волнам боли чего-то еще — это Кукловод задает ритм и темп. Конечно, больно, но уже не настолько.       Джек пытается устроиться удобнее, чтобы это стало хотя бы немного, но нормальнее, но Кукловоду на это плевать. Он только набирает темп и дышит все чаще.       Очень хочется его приложить, хотя бы словесно, но сил не хватает. Джек в очередной раз прикусывает губу. Когда он уже кончит? Когда это все уже кончится?!       Время, кажется, замерло. Джек чувствует толчки — и машинально нащупывает ту самую неровную доску. Это успокаивает. Пусть маньяк получит свое, но он... Он еще не знает, что будет завтра. Эта мысль позволяет держаться.       Кукловод тяжело опирается на плечо, придерживает за бедро, трахает сильно, резко и молча. Уже за это спасибо. Джек зажмуривает глаза. Еще немного. Еще совсем немного.       Наконец, насильник замирает. Внутри — словно плеснули кислотой. Джек сглатывает кислую слюну. Не проблеваться бы.       Кукловод отстраняется. Смотрит — словно на дело рук своих — и горько вздыхает:       — Не помогло.       — В смысле?! — голос хрипит, и Джек чувствует, что в порыве ярости готов задушить его голыми руками. Из оружия по-прежнему ничего нет, но это больше не помеха.       Кукловод легко отражает атаку, опрокидывает обратно на куцую постель.       — Я хотел помочь тебе, — шепчет он, как будто разучился говорить в голос. — Я сделал все, что мог.       — Ты только что опустил меня! — Джек даже давится слюной от негодования.       — Опустил? — удивленно отзывается маньяк. — Вовсе нет. Поверь мне, в тюрьме никто не стал бы ради тебя искать лубрикант, а я постарался. Иначе бы ты проклял не только меня, но и всю свою жизнь. Если порвал — извини, но вроде не должен был. И все-таки... Все-таки я сожалею.       — Сожалеешь? — Джек хватается за топчан, комкает плед. — О чем ты сожалеешь, псих?!       — Я так и не смог донести до тебя то, что хотел, — Кукловод покачивает головой. — И ты по-прежнему готов навредить себе. Это глупо. Это не поможет ни тебе, ни твоим друзьям, которые называют тебя своими учениками. Знаешь... у меня тоже есть ученики — и я ни одному из них не верю.       — Послушай, ты... — Джек собирается с последними силами, чтобы ответить. — Я — не ты. Мои «ученики» — просто нормальные люди, которые хотят выйти отсюда. Нормальные люди, которые не хотят танцевать под твою дудку только потому, что ты счел себя богом и затащил в этот проклятый дом. Мои «ученики» верят мне, потому что я никогда не обманывал их. И я верю им, потому что они никогда не обманывали меня. Тебе такое, наверное, непонятно... Но я поясню. Доверие — это когда люди не ждут друг от друга плохого.       — Слишком большая роскошь, — вдруг смеется Кукловод. — Ты не ждал от меня того, что я приду и захочу твоей задницы, верно? Как ты можешь верить кому-то еще?       — Так и могу. Ты здесь единственный псих. Не беспокойся, я найду, во что можно собрать твою сперму, чтобы передать Скотланд-Ярду.       — Можешь не утруждаться, — Кукловода это явно не пугает. — У Скотланд-Ярда обо мне побольше информации, чем образец моей спермы. Ты так ничего и не понял. Джек, ты один из лучших. Одна из самых сильных моих марионеток. Так зачем ты ведешь их к гибели? Хоть раз в жизни прояви здравомыслие, откажись от своих планов. Это самоубийство.       — И ты пришел лечить меня от самоубийства изнасилованием? — скептически уточняет Джек. — Знаешь что... Катись-ка ты туда, откуда пришел. То, что я не могу тебе навалять прямо сейчас, не означает...       — Ты так ничего и не понял, — Кукловод горько качает головой. — Свободу получают не сразу. Свободу получают заслуженно. А ты пока... не заслужил, уж извини. И лучше бы тебе никому не рассказывать, что я приходил. Ты только потеряешь свой авторитет, но не приобретешь ничего. Хотя у тебя симпатичная задница.       — Иди к черту.       Джек с трудом удерживается... И сам не знает, от чего. Сейчас он Кукловоду не соперник. Но щелкает замок на двери — и воцаряется тишина.       Джек неловко устраивается на своем жестком ложе. Так же неловко тянется, пальцем ноги дотягивается до тайника — и на душе становится спокойнее.       Еще день или два. Максимум — неделя, пока Перо по всему дому разыскивает медные провода, изоленту и прочие мелочи.       Осталось потерпеть еще несколько дней. Еще задница не успеет зажить — и он будет свободен. Все будут свободны. Нужно просто потерпеть.